Вчера, сегодня и завтра

Третье, написано на доске, октября. — Получаем одиннадцать. Ответ Ларри оставляет под самой датой: больше свободного места нет. — Всë верно, садитесь. — Можно я выйду? — Нет. — Можно тогда вопрос? Повисает короткая пауза. Раздражение наполняет пространство со скоростью сквозняка. По шкале сквозняков, это тот момент, когда людям становится страшно за стопку учебников, подпирающих створку окна — уже впору готовиться их ловить. — Сядьте, Ларс. Все вопросы после звонка. Он прокашливается, но, ожидаемо не встречая реакции, направляется к своей парте, что не особенно далеко, потому что он никогда не сидел дальше первой. Ни стук оправы очков о столешницу («вещь дорогая, и обращаться с ней следует соответствующе»), ни вынутая из рюкзака упаковка бумажных платков («не умрëшь, если сходишь, температуры, вон, нет») не вызывают эффекта: его мать и, что более важно с еë точки зрения, а поэтому им, исключительно чтобы сделать назло, помещается на последнее место, его учительница сосредотачивает внимание на очередном гимназисте, чудовищно медленно выводящем решение уравнения на доске. Можно было и догадаться, что ей всë равно, даже в этот раз, как и раньше, в любой момент жизни Ларри, наверное. Можно было — и он догадался, давно, но смириться теперь труднее, чем прежде. Теперь безразличие, предназначенное для Ларри, распространилось на невиновное и безвредное существо. Простуда, вынудившая провести дома два выходных дня и три учебных, началась в пятницу, когда Ларри ещë был в школе. Болевший редко, но каждый раз непременно не меньше недели, он быстро понял, чего можно ожидать, и уже тогда подошëл к своей матери на перемене. Обычно она возвращалась домой позднее него. Зная это, он попросил покормить попугая — попытка наладить с ней слабый контакт, вынужденное перемирие. Он сказал «Не могла бы ты покормить мою птицу? Боюсь идти к нему, потому что я заболел». — Это не твоя птица, — сказала она в ответ. Они уже проходили это этап. «Ты не можешь держать его дома, я запрещаю». — Хорошо, но ты можешь его покормить? Ей, казалось, не нравилось то, что Ларри болеет, — как факт. — Нет, — сказала она. — У меня много дел. И Ларри пришлось поверить, что за питомцем присмотрят вместо него. Это было несложно: он знал, что дежурство в живом уголке даëт баллы активности, за которые потом можно, к примеру, получить право сдавать домашку по некоторым предметам на день позднее, и что поэтому там бывает полно добровольцев, желающих вычистить птичью клетку или покормить рыб. График дежурства бывал заполнен почти каждый раз, когда Ларри оказывался в том кабинете. Его обиде на мать это, правда, не помешало. Вернувшись после болезни, ещë до уроков, Ларри первым же делом поднялся на нужный этаж, чтобы выяснить, как у птицы дела, но, приблизившись к кабинету, заметил у клетки девушку в длинной кофте, и, признав в ней перешедшую в конце прошлого года, приехавшую из-за границы, известную на всю школу любовью совать нос в чужие проблемы Гвен из десятого класса, бесшумно сбежал. И теперь, спустя пять уроков, и ещë две безуспешных попытки застать кабинет пустым, он пытается выйти туда во время занятия, но, словно мысли о его планах прочтя, его мать заставляет его оставаться на месте. Хотя, ей и на мысли его, пожалуй, без разницы — обращается как с любым, кто мешает урок проводить, и всë. Спустя две минуты после того, как снял их, Ларри опять надевает очки, и с сожалением признаëт, что бунтарь из него никакой, а любая попытка протеста с его стороны куда больше вредит самому ему, чем кому-то, кому он пытается насолить. Остаëтся вести себя так, будто дела ни до чего вокруг нет, и списать уравнение, пока следующая вызванная к доске ученица ответ не стëрла. Однако птицу свою он проведать сегодня обязан. Дождавшись перемены, Ларри, в очередной раз, спешит в живой уголок, но, подойдя к двери, снова находит доказательство огромной популярности этого места: несколько школьниц у раковины в углу наполняют кувшины, чтобы полить цветы. Не готовый кому угодно продемонстрировать добровольно свою привязанность к глупой птице, он незаметно отходит от двери класса. С того расстояния, с которого он смотрел, попугай не похож на страдающего от долгой разлуки с хозяином преданного питомца. Обидно, но ничего удивительного. Поэтому Ларри идëт в столовую. В столовой обед — как всегда многолюдно, большие компании занимают столы, небольшие отходят к стойкам у стен. Люди машут друг другу руками и занимают очередь за друзей. У него на глазах, нарушая правило о порядке, какой-то мальчишка влезает в цепочку людей у касс, добавляя тарелки на два подноса, которые двигает его друг (тот не выглядит одобряющим, но ни слова не говорит). Ларри тоже берëт поднос и передвигается к месту выдачи первых блюд. Он не думает о еде, потому что всегда выбирает одно и то же. Он думает о своей несчастной судьбе и смотрит по сторонам. Его матери нет в столовой, но, обиженно сканируя глазами очередь у учительской кассы, Ларри внезапно замечает новое лицо. Сперва, вернее, взгляд его скользит по ярким волосам. Пятно, необычайно выделяющееся среди бесцветных коротких стрижек и аккуратных пучков, которые носят другие женщины рядом с ней, выбирающие сейчас еду. Затем, когда эта девушка поворачивается, расплатившись, и движется, в поисках места, к углу, отведëнному для учителей, ему удаëтся заметить, что она молода, может быть, слишком сильно, чтобы учить. Похожа скорее на выпускницу, чем даже на практикантку, тем более, что для практики совершенно не время. Работает кем-нибудь незначительным, пока учится на вечернем, решает Ларри, но это ничуть не влияет на степень его уважения к ней, потому что невероятно сложно не уважать человека, который настолько не придаëт значения большинству, на твой взгляд, максимально бессмысленных правил, над которыми сам ты вынужденно трясëшься который год. Еë волосы не уложены, и одета она в бесформенный жëлтый свитер, а ещë, боже, это штаны от пижамы? Ну что за девушка! Как только у неë хватило наглости прийти на работу в подобном виде? Мать точно сошла бы с ума, если бы что-то подобное вытворил он. Да уж даже если бы он держался к подобной персоне достаточно близ... О. О! Ларри даже на пару секунд застывает на месте от осознания гениальности мысли, пришедшей следом, за что получает в спину тычок подносом от восьмиклассницы, занявшей место в очереди за ним. Послушно двигаясь вперëд, он еле сдерживает смех... Был бы тот ещë фарс, если бы он на самом деле решился устроить то, что придумал. С другой стороны, как будто она согласится ему подыграть. Хотя, если задуматься, это дело настолько стоящее, что ему сложно представить, что эта смелая дама совсем не оценит его идею. Если браться за это — так сразу, пока не успел передумать. Он ставит поднос на поднос пихнувшей его девчонки и бодрым шагом направляется к перегородке, за которой стоят столы для учителей. Рыжеволосая новенькая сотрудница сидит там, к великой удаче, одна, и с унылым видом тыкает вилкой рагу. — Привет, — начинает Ларри, бесцеремонно усаживаясь на свободное место. Железные ножки стула издают мерзкий скрип, проезжаясь по плитке, когда он придвигается ближе и заговорщицки наклоняется над столешницей. — Мне нужна твоя помощь. Я в трудной жизненной ситуации. Девушка поднимает на него холодный взгляд. Глаза у неë красивые, серые, как будто с янтарными крапинками, но холод, с которым она изучает его лицо, намекает, что его речью она не прониклась. — Это учительские места, — бесцветно предупреждает она. — Я знаю, — Ларри ухмыляется. — Не откажите школьнику в услуге. — За услугой — в рабочее время, — ледяное спокойствие в голосе, его мать позавидовала бы. — А сейчас у меня перерыв и, как видишь, я ем. К чести Ларри, с минуту он молча сидит, даже думая, не оставить ли эту затею в числе остальных неосуществимых надежд школьных лет. Где-то рядом со своей собственной музыкальной группой, выездом на природу в большой компании, вечеринкой, где он и его отсутствующие друзья объедаются вредной пищей ночь напролëт... Потом он думает дальше — у девушки, сидящей перед ним, наверное, были классные школьные времена. По ней видно, что были. А он не заслуживает побыть слегка наглым? Попробовать показать своей матери, что она очень зря не считается с его мнением, игнорирует его ценности и его самого? Не курить же он начинает, в конце концов. Курить вредно. — Слушай, она ведь тоже тебя бесит, да? — пробует Ларри наугад. Не может быть, чтобы эту свободолюбивую, стремящуюся к самовыражению любительницу пижам не раздражал тот жуткий тоталитаризм, который царит здесь стараниями его матери (на восемьдесят, по меньшей мере, процентов). — Она? Никто меня не... — Наша завуч с еë диктатурой? Нет? — Может быть, — реагирует девушка настороженно, и ничто не способно принести Ларри большего удовлетворения, чем наблюдение за тем, как еë лицо за секунды приобретает заинтересованный вид. — В общем, это, ну... мать моя, — признаëтся он в лоб, ожидая сочувствия. Правда, зря. — Ясно, — девушка увлечëнно кивает. — Окей, соболезную. И катись тогда. То-то, смотрю, больно много себе позволяешь. — Подожди, — Ларри прячет лицо в ладонях — наигранное отчаяние. — У меня к тебе просьба есть, ты реально меня спасëшь. Тебя как зовут? — Я не буду с тобой разговаривать, — возражает она устало. Откладывает на салфетку приборы, как будто еда ей больше не интересна, и, кажется, собирается уходить. — Извини, — говорит ей Ларри, и это первое слово за весь разговор, которое не ощущается как враньë, хотя раньше он не сказал ничего, что фактически можно назвать неверным. Он сразу теряет волну энергии, накатившую на него, когда он сюда шëл. — На вы, — поправляет девушка. — Почему этот диалог продолжается? — говорит Ларри тише, куда-то в воздух: вопрос риторический. — Потому что я всë ещë не узнала, чьë имя окажется на столе директрисы, спустя какое-то время после того, как он будет закончен? — Нашла чем пугать! — он надеется, она не прочтëт в его голосе правду: угроза на самом деле его напугала. — Меня зовут Нола, — звучит совершенно внезапно в этот момент. — А? И она хихикает. — Да расслабься. Тебе это вряд ли что-нибудь скажет, но в узких кругах обо мне ходили легенды. — Какие? — прищуривается Ларри. «Тебе это вряд ли что-нибудь скажет» обычно звучит для него как вызов — «как смеете вы судить о моих познаниях так поверхностно?». Даже если они и правда неглубоки. — Не сдам я тебя, — говорит она вместо внятного объяснения. — Только, всë же, представься. И расскажи, что хотел. Если что, основное, чем ты мне не нравишься, это самоуверенность, с которой ты сюда приземлился, не спрашивая, но в плане интриги... Короче. Даю тебе шанс, вперëд. Медленно осмысляя еë слова, Ларри чувствует себя странно. Его семейные связи, оказывается, действительно вызвали у неë любопытство, и есть она, кажется, перестала не потому, что хотела уйти, а чтобы участвовать в диалоге активнее. Тем не менее, их общение представляется Ларри шахматной партией, в которой случайные ходы Нолы, не связанные друг с другом, внезапно сложились в удачную схему, которая обернулась ловушкой: она намекнула, что может быть угрожающей, если захочет. Нельзя было сравнивать это с угрозами его матери: она любила сложные планы, но еë сила всегда была очевидна для Ларри, и он опасался идти ей наперекор напрямую по этой причине. Возможности Нолы, которые она показала за время короткого разговора, не относились к намеренно выстроенным манипуляциям: она просто напомнила, что знакома со знанием, как отделаться от него, если она захочет. «Если она захочет» было ключевой конструкцией в том, о чëм догадался Ларри. Нола пыталась отчитать его обычным способом, но на место поставила замечанием, намекающим, что могла бы сделать намного больше, если бы он еë разозлил. Он даже не был уверен, что она сделала так специально, просто, как будто в невидимую стеклянную дверцу, врезался в ощущение разницы между видом общения, к которому он привык, и тем, как она нашла середину между «поставить его на место» и «выяснить, для чего он к ней подошëл». Прежде люди всегда останавливались на первом варианте. Всë это Ларри успевает осознать за время, пока она договаривает последнюю фразу — тот факт, что его ещë не прогнали, ясен, и это главное. — Меня зовут Ларри, — он поднимает руку в приветственном жесте. — У меня глупая просьба, правда, но мне показалось, что ты оценишь. — Начал бы с этого сразу и где-нибудь в коридоре, — оценивающе кивает Нола. — Быстрее бы дело пошло. Она не поправляет обращение на «ты», и он решает продолжить так. — Хочу сделать что-то, что раздражало бы мою мать, но не выглядело бы... доказуемо, понимаешь? Она игнорирует меня в последнее время, и я бы хотел создать видимость того, что ей нужно внимательнее за мной следить. Это было бы провокационное дело, но есть нюансы. Без денежных трат, потому что у меня нет возможности. Без взаимодействия с людьми, которые долго знают меня, потому что тогда было бы нереалистично, без... — Давай ближе к делу, — разумное замечание, соглашается Ларри мысленно. Столовая за перегородкой, которая отделяет учительский угол от ученического пространства, уже постепенно пустеет — знак приближающегося звонка. — Короче, слушай! Я — такой паршивец, сошëлся с еë молодой коллегой. Ты — ой — тебе хватило наглости связаться с еë сыном. Да она с ума сойдëт от ярости! А мы — мы в безопасности, ведь чем она докажет свои подозрения? Мы будем максимально отрицать, что связаны. Сделаем пару провокационных выходок, и дело в шляпе! Нола в процессе его речи наклоняет стул, балансируя на его задних ножках, и зависает в таком положении после финальных слов. По лицу не понятно, о чëм она думает. Она сверлит Ларри глазами. — Можно включить сериал с двусмысленными диалогами и странными звуками, — говорит она наконец, — оставить открытой дверь в комнату, и не нужно будет просить меня принимать участие, нет? Если это сейчас была попытка ко мне подкатить, учти, что... — Я ничего такого не говорил! — возмущается Ларри. — Весь план — импровизация, составленная потому, что я подумал, что ты можешь мне помочь, но не из-за того, что я хотел, чтоб помогла именно ты! Я вообще подумал, что будь ты парнем, вышло бы даже более провокационно, поэтому, если тебя не устраивает, я рассмотрю другие кандидатуры! Хотя, как я подчеркнул, это сложно, когда я буквально не вылезаю из школы, где мало желающих пообщаться со мной, и тем более сделать то, о чëм я попросил тебя. Что касается фильма — нет, ей не будет до этого дела. Эта школа интересует еë куда сильнее моего досуга, так что прикинуться, что я... что мы... встречаемся... Он понижает голос и оглядывается по сторонам. Поблизости от стола Нолы, ещë когда он только подошëл, не было многолюдно, потому что она отсела подальше от более старших коллег, а сейчас и они постепенно начали уходить, но Ларри боится привлечь любое внимание. — Ясно, — перебивает Нола, — Тебе сколько лет, кстати, вообще? — Без месяца восемнадцать. — Серьёзно? — Не уточняй, — отмахивается Ларри. — И как, что думаешь? — Нужно спросить у моего парня, покажется ли ему, что твой план забавный. Она делает паузу, а потом ставит стул в нормальное положение, и включает экран телефона. — ...Конечно? — говорит Ларри растерянно. Он и забыл, что люди... имеют свойство быть в отношениях. Нола опять хихикает. — Да нет у меня никакого парня, а если бы и был — больно нужно мне было бы разрешения у него просить. Просто ты забываешь как будто, что в жизни не всë так просто. Она встаëт на ноги и берëт поднос. — Оставлю интригу. — В смысле? — Пока восемнадцати тебе нет, я участвовать в этом точно не буду. Потом посмотрим. Ларри тоже встаëт и надеется, что она не направится сразу к выходу, чтобы можно было договорить. — Ты сама меня старше года на два? Или на год? — Интрига, — многозначительно повторяет Нола, и направляется к выходу, по пути оставляя на металлической стойке поднос, но прихватывая с него недоеденный кусок хлеба — а вынос еды из столовой, естественно, запрещëн. Не успевает Ларри как следует возмутиться, звенит звонок.