Ты пахнешь свободой

Веритас ужасно злится. Авантюрин всего за несколько дней стал невыносимым, требовательным, капризным и одновременно с этим — ужасающе агрессивным. — Я не буду это есть, — говорит он, кривясь, едва видит поднос с едой. Веритас сцепляет зубы — он сам, сам донес эту чертову еду, чтобы Авантюрин кривил нос. Обычная паста! Но нет, его избалованному, тупому софту она была не по душе. — Сиди голодный, — отвечает Рацио, и Авантюрин усмехается, запрокидывая голову: — Морить голодом тебя тоже на ферме научили? И Веритас, конечно же, каменеет, а Авантюрин только этого и добивался — чтобы в красках расписать, как же сильно он, страдающий от произвола фералов, хочет огромный сочный кусок мяса. Но упоминание фермы работает. Это странно. Это один из самых противных опытов в жизни Веритаса. Он вспоминает бледного до ужаса Авантюрина, бросающегося исполнять приказ. Он вспоминает ходящих свободно софтов, которые не пытаются оказывать сопротивление — потому что так их вытренировали, так их научили, и вообще чудо, что Авантюрин оказался таким борзым в такой среде. — Мясо в ответ на вопрос, — в ответ на это Авантюрин невпечатленно поднимает брови. — Ты на этой ферме вырос? — Агада, — говорит Авантюрин и зевает. Ершится. Жмется в угол кровати. — Мы в детском отсеке не были, тебя бы инфаркт хватил. Я ответил, все? Где мое мясо? — Почему ты тогда… такой? — Веритас ведет пальцами в воздухе. В глазах Авантюрина мелькает интерес. — Это какой? Веритас не сразу может подобрать нужное слово, поэтому он слегка отворачивается и скорее бурчит: — Свободный. Как же уже тошнит от запаха бергамота. — Свободный… — Авантюрин тянет это слово на языке с легкой мечтательностью — и почти сразу начинает смеяться. — Хорошо шутишь, хозяин! Стыдно становится только на долю секунды. — Ты же знаешь, что никакой я тебе не хозяин, — огрызается уже он. — У нас с тобой один, четкий договор: я тебе помогаю, а ты исчезаешь и больше никогда не показываешься мне на глаза… — Вообще-то в нашем договоре не было ничего про глаза! — …и что бы я ни говорил, я, — Веритас запинается. — Тебе не хозяин. Припиши тот смысл, который хочешь. Ты худший из софтов, которые мне могли бы подарить. — О, — Авантюрин сдвигается ближе по кровати и одним движением накрывает щеку Веритаса. У него такие горячие пальцы, что Веритас даже толком дернуться не может. — Ты хотел бы другого, понимаю… послушного, — Авантюрин забирается на его колени. — Ласкового… чтобы прислуживал тебе каждый день и любил тебя, потому что… — так Авантюрин смотрит сверху вниз, и Веритас сглатывает, — …ты был бы его единственной надеждой на выживание? — Я вообще не хотел софта, — рявкает Веритас, и Авантюрин тут же со скучающим видом слезает с его коленей и падает на кровать наискосок, занимая ее всю. — Тогда ты точно не будешь скучать, — задумчиво, уже не агрессивно говорит он. — Не придется никого учить, никто не будет мешать, требовать завтрак в постель… одни плюсы. Веритас тихо выдыхает. Он не очень понимает, кто же из них сейчас лжет. Разумеется… это не должно описываться словом “разумеется”, нет? Разумеется, он будет скучать. Может быть, он привык к Авантюрину не больше, чем к фикусу у окна, но фикус все равно хорошо смотрится у окна, это его, Веритаса, фикус, и вообще… — Одни плюсы, — подтверждает он тихо. — Какое мясо ты хочешь? Авантюрин поворачивается набок, и одно из колен он сразу же инстинктивно прижимает к груди, закрываясь. Его взгляд снова кажется потерянным и пустым. — А что будет с этой пастой? — В смысле? — Веритас трясет головой. — Вот конкретно с этой тарелкой — что будет? Веритас кусает губы, потому что не знает ответа. — Выкинут, наверное, — неуверенно говорит он. — Если никто не захочет есть. Еда рассчитывается на всех в доме, поэтому вряд ли кому-то приглянется. — Тогда дай, — Авантюрин резко садится и отчего-то стонет, хватаясь за шею. Звук красивый… — Просто в следующий раз хочу мясо. — Хорошо, — покорно говорит Веритас и вслушивается в запах цитрусовых. Авантюрин, кажется, занимает всем собой всю комнату, будто бы невозможно не прикасаться к нему. — Мне бы хотелось сделать, — он запинается: каждое его слово будет использовано против него, — сделать что-нибудь приятное для тебя. После фермы. Потому что я там был твоим хозяином. Потому что после прогулки в сад ты похож на собственную тень. Потому что ты улыбаешься зло, а мне нравится обычная твоя улыбка. Придумай причины сам. — Встань на колени и три раза скажи “спасибо, хозяин”, — предлагает Авантюрин, указывая пальцем на пол и давит — да давит так сильно, что Веритасу приходится совсем напрячься, чтобы справиться с порывом. Это злит. Это — будто отрава для его разума. Почему его так просто подчинить, почему колени болят, почему он опять — настолько слабый. Слабый! Жалкий! Беспомощный! Веритас прижимает руки к своей голове и во весь голос кричит: — Хватит! — и вместе с этим его запах с той же силой, с той же ненавистью бьет Авантюрина. Кажется, тот сглатывает. Кажется, Веритас слышит тихий всхлип — и пугается этого сам. — Прости, — Веритас пододвигается ближе, — я не… — не хотел он, да, конечно. — Я не хочу делать тебе больно, — тараторит он, перебивая Авантюрина, который уже открыл рот, чтобы сопротивляться. — Пожалуйста, убери запах, я… — Нет. — Ну так хоть приглуши! Я думать не могу! — Думай обо мне, — ерничает Авантюрин и вздыхает. Вытирает глаза. — Ничего приятного ты для меня не сделаешь. Я ничего не хочу. — А если мы выйдем погулять? — Чего я там не видел, — мгновенно огрызается Авантюрин, но Веритасу в голову приходит отличная идея, и он спешит ее донести: — Совсем погулять. В город. На пристань, например, или в рощу рядом. Ты же говоришь, как скучно тебе дома. Пойдем пройдемся! Авантюрин открывает рот и трясет головой, смешно ерошит волосы — они немного пушатся, и напоминает он какое-то очень вздорное солнышко. — Прям наружу? — уточняет он хрипло. — Правда пустишь? — Да, но… — и тут Веритас вспоминает. — Придется надеть ошейник. — Что я тебе говорил, — вспыхивает Авантюрин, и Веритас снова пытается его перебить: — Софты в городе ходят в ошейниках, иначе их могут счесть бесхоз… беглецами. Это всего лишь полоска кожи! — Давай на тебя надену, — Авантюрин трясет головой. — Посмотришь, как это просто. — Я хочу с тобой погулять, — тупо повторяет Веритас. — Это твоя единственная возможность. Они смотрят друг на друга с невероятным упрямством, воздух пахнет бергамотом, и Веритас искренне удивлен, что Авантюрин отводит взгляд первым и смотрит уже куда-то в стену. — Хочешь сам надеть? — спрашивает он без ехидства, и, ну, у этого есть только один верный ответ: — Нет. — Хорошо, — Авантюрин раскачивается и встает с кровати. — Отвернись, я хочу переодеться. И с каких пор он стесняется? Веритас тоже переодевается, уведомляет Гефестию уведомить Аглаю и утаскивает Авантюрина подальше — может быть, он не случайно берет его за руку, а точно хочет знать его расположение. Авантюрин вздрагивает, но почему-то сжимает пальцы крепче, у него рука меньше, это даже приятно — держать его вот так. Мир встречает их обилием красок и запахов. Веритас так рад вдохнуть что-то, кроме цитрусов, что широко улыбается, и Авантюрин, поводя плечами, тоже дышит. А потом сам тащит его вперед — куда-то в сторону набережной. — Будешь сладкую вату? — спрашивает Веритас, крутя кошелек в кармане. Авантюрин смотрит на него как на идиота, ежится, так, что хочется обнять его покрепче, но все же неловко говорит: — Буду, — и подразнить хочется, но Авантюрин смотрит на детскую сладость как на подарок судьбы и как-то пропадает желание издеваться. Интересно, он знает вообще, как выглядит… Веритас протягивает ему сладкую палочку, но вместо того, чтобы выхватить, Авантюрин накрывает его пальцы своими и держит так несколько секунд. У них все же так не похожи руки, даже по подтону кожи, и горячее это прикосновение не только из-за рук Авантюрина… — Балуете тут софтов, — влезает продавец со смешком, и очарование сцены сбивается, а Авантюрин забирает вату. Его белый ошейник так выделяется. Это неправильно. Все это неправильно. Даже то самое фантомное желание снова взять Авантюрина за руку. Набережная пустая — день, все учатся или работают. Веритасу тоже следует, а вместо этого он гуляет с не своим софтом, разглядывая волны, и понять не может, чего же хочет на самом деле. Как ему жить в такой семье. Что делать, когда Авантюрин уйдет. — Как ты? — неожиданно для себя спрашивает Веритас, и Авантюрин вздрагивает. А затем отщипывает кусочек сладкой ваты — и подносит к его губам. Веритас открывает рот только от неожиданности, но с сожалением думает, что не может вылизать его пальцы. Авантюрин все еще распространяет вокруг себя феромоны, но сейчас это скорее приятно и совсем не так душно, как в маленькой комнате. Поддавшись порыву, Веритас все же берет его за руку, и Авантюрин не отдергивается, послушно шагая рядом. Они идут на пирс, о который лениво стучат речные волны, и Авантюрин внимательно смотрит вниз — будто видит что-то свое в черном омуте, о чем никому нельзя рассказывать. Это ничего. По крайней мере, ему лучше. Ошейник все еще кажется лишним, белесым пятном, и Рацио сглатывает. Это плохая идея — но Авантюрин так расслабляется, что хочется, чтобы это продлилось еще немного. И поэтому Рацио тихо предлагает: — Сними ошейник. Никто не смотрит. Вот теперь Авантюрин убирает руку. Смотрит с прищуром, явно собирается что-то сказать, но сглатывает слова, и машет рукой, небрежно говоря: — Ты смотришь. Это считается. И что с ним делать? Это хороший день, солнце жарко греет, ветер обдувает кожу. Веритас кусает губы, втайне любуясь тем, как снова солнце гуляет в волосах Авантюрина, как естественно он смотрится вот так, на свободе, ничем не скованный — и с какой же силой этому мешает ошейник. Веритас нащупывает в кармане широкий носовой платок, и идея приходит сама собой. Он вытаскивает его из кармана и протягивает Авантюрину — белоснежный, чистый, словно снег. — Завяжи мне глаза, — негромко предлагает он. Авантюрин сглатывает и смотрит на него как на больного. Платок он принимает почти с трепетом и все смотрит: вдруг Веритас передумает? Но не дожидается такой реакции. Худшее, что может сделать Авантюрин — сбежать или столкнуть Веритаса с пирса, но Веритас отлично плавает, а сбежать он и так мог. В любой момент. Авантюрин складывает платок, делает несколько шагов вперед и неуверенно, даже робко прикладывает его к глазам Веритаса. Узел выходит слишком тугим, но это можно потерпеть, и Веритас честно поправляет повязку так, чтобы ничего не видеть. Авантюрин медлит, а потом перехватывает ладони Веритаса и опускает их себе на шею в самом понятном жесте. Веритас чувствует что-то откровенное-сокровенное в том, что он растегивает этот проклятый ошейник. Авантюрин шумно вдыхает полной грудью. Что-то меняется — цитрус уже почти не бьет в нос, видимо, Веритас привык к запаху. Становится горячее. Авантюрин кладет руку ему на щеку и ведет пальцами, будто изучает впервые, гладит по губам, от чего Веритас сглатывает, но Авантюрин не смеется над ним — просто трогает, дает понять свою близость, едва дышит. Почему-то Веритасу кажется, что у него учащен пульс. — Будь моим, — говорит Авантюрин неожиданно, и Веритас не понимает, к чему он, пока не чувствует это. Не удар. Зов, жажда, надежда и в то же время — абсолютная власть, которая заполоняет каждую клетку его тела. Веритас пытается дернуться, но собственное тело не слушает его, и Авантюрин касается его груди — там, где сердце. На этот раз Авантюрин не бьет. Он захватывает — жадно и бескомпромиссно, забирает себе все желания и стремления Веритаса, и это очень страшно — а еще очень-очень хорошо, Авантюрин будто приговаривает: отпусти свои заботы. Я все решу. Я буду с тобой, я буду рядом… Веритас не хочет отдаваться, и одновременно это то, что нужно ему больше всего на свете. Ему нужен Авантюрин. Он готов опуститься перед ним на колени и служить ему, готов делать все, что Авантюрин скажет, потому что сладкий цитрус забрался ему в легкие и пустил корни в сердце. Веритас потихоньку начинает терять себя. Он уже не знает, где его желания, а где желания Авантюрина. Он ли обнимает Авантюрина, или это горькая и сладкая просьба, приказ, но это все неважно, потому что Веритас обнимает — а Авантюрин с жаждой и будто бы после долгого ожидания обнимает его в ответ, зарываясь пальцами в волосы. Веритас не понимает, что происходит, но ему уже и не нужно понимать. Ведь за него все решат. За него все сделают. Он отдает Авантюрину полный контроль, и тот вознаграждает за это массажем головы, мурлыканьем в шею, и это щекотно и так хорошо. — Вот так, — шепотом говорит Авантюрин. — Делай, что я говорю. Что я думаю. Будь рядом. Веритас не может больше сопротивляться — здесь и сейчас, несмотря ни на что, он принадлежит Авантюрину целиком. И если Авантюрин хочет, чтобы он был хорошим мальчиком, он им будет, потому что ничего своего в Веритасе не остается, и это тоже хорошо, это нормально. Веритас растворяется в Авантюрине, и это то, что хотят они оба.