Ты пахнешь свободой

Раз. Укус огненным штормом расходится по телу. Стены комнаты всегда были такими светлыми? Почему Веритас дышит цитрусовыми и только ими? Два. Простреливает голову — простое воспоминание, как он ходил в туалет. Как рука ощущалась не своей. И это было нормально, правильно, так и надо, мы же едины, хочешь, тоже будешь меня чувствовать? На «три» Веритас открывает глаза. Авантюрин смотрит как-то даже обиженно, будто у него отобрали игрушку. Его губы двигаются, но Веритас не слышит слова, Веритас вообще плохо представляет себе, что такое «Веритас». Что есть он. Почему было так приятно, когда чужие — свои — руки намыливали тело. Почему они больше не вместе. Было так хорошо — было просто потрясающе, Веритас никогда не чувствовал себя таким счастливым. «У Авантюрина стужа». «Им важно внимание». «Можно я буду звать тебя солнышком?» — Веритас, — пробует Авантюрин хрипло, и он звучит так жалобно, что Веритас — по привычке — привычке? — тянется рукой. Авантюрин вцепляется в нее ногтями и прижимается к ней щекой, он дрожит, он… — Пожалуйста. Четыре. ЧТО ПРОИЗОШЛО. Сколько времени. Какой день. Где он. Что он. Что случилось. Что случилось. Почему он был в голове Авантюрина. Почему Авантюрин был в его голове. Страшно. Так страшно. На «пять» Веритас бьет. Он бьет со всей силой и яростью, что в нем есть. И чего в нем нет. Веритасу страшно, и он хватается за то, что есть рядом — за сердце Авантюрина, впиваясь в его бешеный пульс На пять с половиной Веритас вспоминает, как кружил Авантюрина в воздухе, как тот смеялся, и это те же самые пять с половиной, когда в своем ударе он не бьет Авантюрина по лицу, он вообще не хочет, чтобы ему было больно, он хочет свободы, он… Авантюрин плачет. Авантюрин плачет, и нет никакого щита, который Веритасу нужно было пробить. Он захватывает Авантюрина целиком, душит его шоколадом и ладаном, и Авантюрин не сопротивляется, только жалко хватается за свои плечи и дрожит, полностью переходя под контроль Веритаса. Сейчас Авантюрин — идеальный софт. Покорный, подавленный, целиком подчиненный хозяину. Веритас не собирается проверять, но знает: прикажи он сейчас что угодно, и Авантюрин это сделает. Даже если это будет приказ ударить себя. Что угодно. В глазах Авантюрина прослеживается не вина, но боль. Веритас чувствует: Авантюрин считает, что заслужил этого. Заслужил быть игрушкой сейчас. Почему Веритас такой сильный? Как он может держать Авантюрина так легко? Почему так хочется… Чего? Ты же сам не знаешь, Веритас. Несколько ночей ты не хотел ничего сам. Все, что у тебя было — воля существа напротив и его обожание. Ты был ему нужен. Веритас, когда ты хоть кому-то был нужен? У Авантюрина мокрые глаза, и он так легко перекатывается на колени, в позу послушания. Он ждет приказа, ждет команды, он готов абсолютно ко всему, потому что так, под влиянием Веритаса, он не чувствует себя одиноко. Откуда Веритас вообще это знает. Как глубока их связь. Веритас делает вдох и снова нашаривает пульс Авантюрина. Сердце у него бьется бешено. Но поза этого не выдает — Авантюрин выглядит самым послушным котенком на свете, складывая руки на коленях. Он никогда таким не был. Он не должен таким быть. Веритас делает вдох и пытается понять, был ли он счастлив. Цитрусами больше не пахнет. Авантюрин очень красивый. Веритас вспоминает, как смотрел на него бездумно, находя самым красивым существом на планете. Он тянется вперед и проглаживает волосы Авантюрина, заставляя его замереть и вздохнуть. Веритас отпускает его, с сожалением переставая касаться его сердца, и только думает — подошел ли бы Авантюрину любой ферал? Или было в этом что-то особенное? Он же знает ответ. Ладонь с волос Авантюрина скользит ему на щеку. Они сталкиваются ранеными взглядами. Ни один из них сейчас не излучает феромоны. Они оба — чистый лист. Может быть, это «мы» может звучать иначе. Веритас не думает, когда целует Авантюрина. Когда вот так просто дарит свой первый поцелуй легким прикосновением к губам, не настойчивым, но таким аккуратным. Авантюрин захлебывается воздухом и отстраняется, но потом вздрагивает всем телом и тянется вперед. Еще. Они не способны услышать друг друга сейчас, это лишь догадка Веритаса. Он снова ловит губы Авантюрина губами и на этот раз слегка прихватывает их, лишь примерно представляя, что делать. Авантюрин, наверное, имеет больше представления — но он всего лишь повторяет за Веритасом. Так мягко. И так хорошо. Нет никакого вопроса, зачем они это делают. Веритас вообще думать не хочет. Они целуются еще, и Авантюрин вдруг вцепляется в плечо Веритаса. Тот медлит, но все же опускает ладонь на его талию — как им нравилось. Сдавливает под ребрами, привлекает к себе. Его так приятно касаться. Веритас уже знает это тело, знает, как Авантюрин подныривает под ладонь, знает… Какая разница. Какая разница, если Авантюрин коротко лижет в губы, а затем немного отстраняется, будто стесняется. Но Веритаса уже захватывает новыми ощущениями — и, потянув к себе Авантюрина, он повторяет. Так же коротко. Так же тихо. А потом Авантюрин кусается, и крышу срывает окончательно. В комнате больше ничем не пахнет. Веритас толкается языком, кипя от новых ощущений, касается языка Авантюрина, и это так странно, но горячо, какой же Авантюрин горячий сейчас. Он впивается в волосы Веритаса, направляя, берет верх в поцелуе, как же сильно он хочет. Веритасу кажется, что в глазах Авантюрина непонятно почему собираются слезы, поцелуй становится медленнее — а потом и вовсе прекращается, а ресницы Авантюрина трепещут. Веритас молча проводит пальцами по его распухшим губам и вдруг случайно проваливается подушечкой в рот. Щеки краснеют, да они просто невероятно горят, а Авантюрин не сопротивляется. Только смотрит округлившимися глазами и прихватывает губами. Веритас отдергивает руку, и Авантюрин смотрит почти обиженно — приходится снова срочно его поцеловать, положить руки на лицо, и Авантюрин расслабляется, наваливаясь на Веритаса всем весом. Это хорошо — быть так близко к нему. Совсем не хорошо было быть под его кожей. Веритас не прощает это, он просто не думает, потому что губы горят от поцелуев, а тело выдает яркую реакцию. Прижиматься к Авантюрину членом невыносимо, но они так плотно связаны, что и выбора нет. Авантюрин не выражает никакого протеста — у него взгляд поплыл, он будто снова не в реальности. Наверное, это тоже нехорошо. Веритас аккуратно укладывает их обоих на постель. Так они прижимаются не так плотно, зато могут сплестись ногами. Это знакомое ощущение: они уже так лежали. Авантюрин уже был таким тихим. Почему он не поцеловал его? Почему, имея весь контроль над его телом, над желаниями, над эмоциями Авантюрин даже не попробовал коснуться его губ? Он мог забрать все, он мог целоваться с Веритасом дольше, он мог бы пойти дальше… Но нет — Веритас помнит только объятия и пальцы в волосах. Кружение и оборвавшийся танец, прикосновения к лицу, светлую, такую красивую улыбку. Веритас был так сильно нужен Авантюрину, что сейчас он не может отпускать. Может быть, ему правда был нужен Веритас, именно Веритас, не потому, что он слабый, не из-за того, что Авантюрину подошел бы кто угодно, а может, он и правда был особенным для него эти дни. Они прекращают целоваться, возбуждение делает больно, но Веритас не намерен с этим ничего делать. Почему они не говорят? Им так многое надо обсудить. В конце концов, Веритасу нужно накричать на Авантюрина, пригрозить ему чем-нибудь. Но — не хочется. Губы сейчас существуют только для поцелуев. Авантюрин медленно ведет по груди Веритаса. Точно, ему же так нравилось трогать ее. Веритас сейчас не против — даже если прикосновения Авантюрина такие горячие, что делают только хуже. Но это так приятно — знать, что он привлекает физически, что он нравится, Веритас никому никогда не нравился… Авантюрин не лезет к его штанам, и это хорошо, Веритас бы не хотел, чтобы его сейчас трогали. От этого веет чем-то странным — будто вся атмосфера бы сразу схлопнулась, будто бы они перестали бы быть так близки. Будь со мной, думает Веритас, и сейчас это только его мысли. Шея болит, Веритас ее трет, и Авантюрин спешит коснуться ее поцелуем. Коротким. Тихим. Как они сейчас. Веритас очень устал. Хорошо, что не болит голова — сейчас он не хотел бы, чтобы Авантюрин снимал боль. Не хочется чувствовать никаких запахов, а сам Авантюрин пахнет разве что его, Рацио, гелем для душа… Глаза начинают слипаться. Возбуждение уходит, и вся усталость использованного тела падает на Веритаса камнем. Он зевает, и Авантюрин чешет его за ухом, а потом подтаскивает за волосы и дает прилечь на свою грудь. Веритас не понимает, собирается ли Авантюрин спать, но у него больше нет сил. Когда он просыпается, уже стоит ночь. Авантюрин посапывает, но тут же дергается, когда Веритас слезает с него. В голове не сразу всплывают обрывки последних дней, и Веритас ерошит волосы, недоуменно смотря на Авантюрина. — Привет, — зачем-то говорит он, и Авантюрин отвечает таким же тихим и четким: — Привет. Запахи возвращается — по крайней мере, Веритас чувствует их обоих — но почему-то очарование не сходит на нет. Авантюрин все еще прекрасный, даже такой, немного заспанный и неловкий. Веритас тянется к нему за поцелуем, и это правильный выбор. Авантюрину очевидно страшно. Он скользит руками по плечам Веритаса, утягивая его ближе, и этот поцелуй не похож на те, другие — Авантюрин медлит, он будто спрашивает разрешение на то, чтобы целовать, и уже Веритас спешит толкнуться языком в его рот, чтобы показать — все в порядке. Все правда в порядке. Они целуются несколько минут, пробуя по-разному подстроить носы и положение голов. Нет больше механизма, который бы позволил сделать это идеально. Но может, им и не нужна идеальность, может быть, им нужны только они сами, и от какого-то удачного движения Авантюрин стонет в поцелуй, и Веритас кипит от силы… …чего? Чувств? Что он чувствует к Авантюрину? Что он думает про него? Размышления мешают поцелуям. Веритасу хочется продлевать их, а не размышлять о чем бы то ни было. Как удачно, что Авантюрин разделяет его желания. Может быть, им и вовсе не нужно говорить. Авантюрину не стыдно и никогда не будет, потому что он был восторженно счастлив все это время, а Веритасу не стыдно, что он коснулся сердца Авантюрина, потому что, может, он давно хотел его коснуться. Авантюрин разрывает поцелуй и облизывается, пытаясь привести дыхание в порядок. Веритас больше не целует — он молча прижимает Авантюрина к груди и думает, думает, думает. В конце концов, он тоже успел влюбиться в это “мы”.