Ты пахнешь свободой

Утром не становится проще. Сандей поднимается с пола сразу же, как Веритас садится — и Сандей еле слышно скулит, поднимаясь на ноги. Отворачивается — явно не хотел допускать этого звука. Верх неприличия. Как же похуй. У Веритаса болит голова. Веритаса тошнит. Веритас проходит мимо Сандея и засовывает голову под кран с ледяной водой. Снимая… жар. Физический. Не тот, что в голове. Он, наверное, станет как мама. Почему-то когда Веритас представлял свое выгорание, он всегда думал о маме. Остаться таким же ярким, едким, злым как отец в каком-то смысле было предпочтительнее — но Веритас всегда был так похож на маму. Ее холод закалит его. Выбросит из головы дурные мысли. Выбросит Авантюрина. — Я могу вам помочь? Голос Сандея тихий и твердый. Его запах так раздражает. Веритасу не хочется стерильности. Ему хочется, чтобы все до ужаса пропахло бергамотом. Что бы сделал Авантюрин, если бы он был здесь сейчас? Он снизошел бы до того, чтобы просто погладить Веритаса по голове? Без слов, просто… просто оказаться чуть ближе. Заслужил ли это Веритас. Авантюрин над ним посмеялся бы, наверное. Сказал что-нибудь про ограниченных фералов. Отстранился бы сильнее. Не стал бы он ему помогать. Вода распустила кудряшки, и Веритас стоит теперь как идиот. Как замерзший идиот. — Ты можешь сделать что-нибудь для меня, — хрипло и зло говорит он, надавливая запахом. Какая разница. Авантюрин был прав — Веритас действительно мерзкий ферал. Он заслуживает того, чтобы от него сбежали. И жара тоже заслуживает. Может, Сандей сможет его немного облегчить. Сандей немного давится воздухом. Но послушно подходит ближе. Его яркие глаза приковывают, и Веритас даже не отдает точный приказ. Сандей касается его феромонами — едва-едва, так, чтобы было хорошо. Что-то вообще не хорошо. Горько. И одиноко. Но Сандей неплохо контролирует себя. У него вообще не меняется выражение лица. …он встает на колени. — Это… не было сферой моего обучения, — неловко говорит он и неуверенно цепляется рукой за бедро Веритаса. — Но я думаю. Вы сможете научить меня всему тому. Что вам нравится. Веритас застывает, а Сандей медленно, неуверенно тянет резинку вниз. Он же правда может сейчас его трахнуть. Никто его не осудит. Мама его за этим и привела. Трахнуть в горло. Выместить всю свою злость. Сандей не будет его передавливать. Он закончит на этот раз. Глубоко в глотку. Авантюрин окажется прав. Веритас так устал. Он больше никого не хочет трогать. — Не надо, — собственный голос звучит вымученно. — Не трогай меня. Пошли на завтрак. Сандей отдергивается. кажется, с огромной радостью. Не поднимается. Складывает руки на коленях. Это начинает раздражать. — Вставай, — Веритас несильно бьет его запахом. — Не заставляй меня отдавать тебе простейшие приказы. Тебя слишком хорошо выучили. Сандей немного морщится и кивает. Он такой молчаливый. Такой мятый — в одежде, в которой он всю ночь вертелся на полу. Веритас должен отдавать приказ переодеться? Сам попросит. Он правда… …не хочет быть хозяином. — Есть будешь со слугами, — холодно говорит Веритас Сандею, подталкивает в нужную сторону и садится напротив мамы. Так одиноко не толкаться бедрами. — Доброе утро, — говорит Аглая. Веритас отмалчивается. — Как тебе мой новый подарок? Отвратительно. Он воняет. Он лишен своей воли. До Веритаса только сейчас доходит — Сандей пережил одну стужу в одиночестве. Он уже сломан. От его ферала зависит его жизнь. Даже злиться толком не получается — это мама его таким сделала. — Отвратительно, — огрызается Веритас, и Аглая поднимает брови. — Веритас. Следи за языком. Как будто ее мнение сейчас чего-то стоит. — Не хочу, — Веритас неожиданно смотрит в ее пустые глаза и давит — потому что сил у него сейчас много, хочется надавить. Аглая вздрагивает. — Что, лишишь меня финансирования? Мне как раз пришел грант. Аглая вздыхает. И откладывает прибор. — Я очень хочу тебе помочь, — неловко говорит она и тут же становится жгуче стыдно. Она ведь не просто так подарила Сандея. Она видит, что происходит. Может быть, она не хочет, чтобы Веритас становился ею. — Я справлюсь, — обрубает Веритас и все же не выдерживает — он так ее любит. — Спасибо тебе. Это один из самых неловких завтраков за последнее долгое время — потому что Веритас кипит, бурлит силой, ничто будто бы не способно его остановить, и… Точно. Есть один опыт, который можно проводить только в жар. Почему бы не воспользоваться случаем. Даже в лабораторию идти не нужно, у него ведь теперь есть… ассистент. Веритас почему-то не хотел доверять это Авантюрину. Возможно, потому, что тот сразу бы отказался и — снова поднял на смех. Ты всегда будешь слабым, жалким, одиноким фералом. Не нужно даже пытаться. Сандей молчит, и это его главный плюс. — Умеешь делать уколы? — спрашивает Веритас, и Сандей понятливо кивает. И, кажется, выдыхает — рад, что его не поставят задницей кверху? Веритаса мутит. — А в вену? — Сандей задумывается, но снова кивает. — Отлично. Вводить будешь медленно и осторожно. И, — Веритас задумывается. — Если я не приду в себя быстро, найди Гефестию. Сандей белеет, но снова кивает. У Веритаса есть все, что нужно. Спирт, жгут, препарат… это они с отцом вместе выводили. Давным-давно, около года назад. Но весь этот год жар не приходил даже в плохие моменты. Веритасу всего лишь нужно сделать так, чтобы его сердце выдерживало большую нагрузку. И с феромонами станет легче. У Сандея легкая рука. Веритас завороженно смотрит, как игла входит под кожу. И тут же кусает губы — состав жгучий, едкий, это едва получается терпеть. а Сандей послушный — и вводит медленно, старательно. Веритас всхлипывает. Сандей не прерывается — может, ему все же нравится, когда Веритасу больно. Веритас не может его за это винить. Сердце бьется, кажется, прямо в глотке. Щеки начинают гореть. Запах шоколада душит его самого, и Сандей пропадает из вида — у Веритаса так болят глаза, что он не может сфокусировать взгляд. Как хорошо, что их дом приспособлен для слепых. Губ касается холодное стекло. Веритас не понимает, как ему удается сделать первый глоток, он немного давится и поднимает взгляд. Сандей белый, но очень упрямый, очень тихий. На самом деле Веритас же такого софта себе хотел. Идеальный помощник в его исследованиях и его работе. Будет слушаться каждого движения. Обучаться. Не страдать, что не получается опять нормально писать. Веритас глотает. Еще и еще. Сандей аккуратно, молча поддерживает стакан, но в его птичьих глазах ни насмешки, ни сочувствия. Он пустой, и это очень-очень страшно. — Спасибо, — шепотом говорит Веритас. Сандей молча кивает и отставляет стакан. — Слушай… там на столе в нижней ящике таблетки, ты не мог бы… Сандей снова молча кивает — это начинает раздражать. Он зарывается в этот ящик, Веритас вяло оценивает его птичью задницу, но смотреть все еще тяжело. Изменений он не чувствует — только голова начинает болеть. Сандей вытаскивает таблетки, но вместе с ними выпадает кожаный мешочек. Звякает о пол. Веритас замирает, затаив дыхание. Он уже успел забыть. Сандей поднимает мешочек и педантично его отряхивает. — Вернуть на место, господин? — Дай сюда, — рычит Веритас и дергается вперед, едва не упав. Мешочек оказывается у него в руке. На ладонь высыпаются… …маленькие неровные авантюрины, все — разных цветов. Всего штук сорок, больше, чем нужно для одного браслета. Три основы — он не смог определиться при заказе, что именно он собирается сделать. Как это должно выглядеть. Веритас задыхается и представляет себе улыбку Авантюрина, получившего такое украшение. Веритас ведь придумал это все до того, как им стало плохо. Даже заказал. А потом не смог даже заставить себя начать делать, потому что этот браслет Авантюрин бы просто швырнул ему в лицо и был бы прав. Привет, Авантюрин. Надеюсь, ты счастлив, зная, что ты прав. Веритас с размаха швыряет мешочек на пол, и крошечные авантюрины разлетаются по комнате. Ему так яростно, так зло, он берет Сандея за сердце — и тихо шипит ему: — Пошел вон и больше никогда не заходи сюда, — и почти выталкивает наружу. Сандей сжимается, будто ждет удара, в его глазах вместо пустоты — растерянность, непонимание, какую же ошибку он совершил. Но Веритас не может рассказать ему. Веритас не хочет говорить. Он падает на колени посреди комнаты и воет себе в ладони, чувствуя, как запах выходит далеко за пределы открытых окон. Ему больно, ему тошно, хочется плакать, но он не может позволить себе быть настолько слабым. Жар ощущается в крови, в костях, изламывая изнутри. Он же правда сойдет с ума на этот раз. Горячая кровь просто выжжет из сердца его любовь к Авантюрину, вот и все. Приходится встать, с трудом опираясь на одно колено. Даже если так, одному оставаться в жар — очень глупо. С Сандеем… Веритас не хочет сделать с Сандеем то, после чего потом не сможет нормально жить. С мамой Веритас провел свой первый жар, но потом он стал для этого слишком взрослым. В прошлый раз с папой было почти терпимо. Если он вспомнит, кто такой Веритас, то не откажется. Идти трудно. Гефестия пытается его аккуратно остановить, но Веритас одним ударом ставит ее, неслабую, на колени и просто идет дальше. Все такое шумное. Все так бесит. Веритас чувствует бесконечную ненависть ко всему и, в первую очередь, к себе. Он вообще не заслужил помощи с этим жаром. Он заслужил остаться один. Но Веритас идет. Идет и стучит в эту проклятую дверь, не сдерживая силы, не останавливаясь, пока Анакса не приоткрывает дверь, не давая посмотреть внутрь: — Что надо? А Веритас уже не может держать себя ровно. Зрачки расширяются, он втягивает запах еще и еще, потому что не мог же он так быстро забыть, не мог он так быстро перепутать. За спиной Анаксы отчетливо и ярко пахнет бергамотом. — Пусти, — требует Веритас глухо и толкается вперед, но Анакса давит в ответ своим телом — и запахом. Жженая, облитая бензином пихта. И все равно сладковатый нежный бергамот пахнет так, что слезы скапливаются на глазах. Кажется, Авантюрину больно. Конечно. Всем в этой лаборатории больно. — Пусти! — Нет, — Анакса отталкивает Веритаса вперед и закрывает за собой дверь. — От тебя софт сбежал. Ты был хреновым хозяином, признай уже… — Веритас! — рявкает Веритас. — Меня зовут Веритас, это мой софт, и ему больно! — Это мой софт, — поправляет Анакса непривычно холодно — и усмехается. — И он согласился работать со мной. Отдам тебе — и снова сбежит, этого хочешь? Он прав. Он, конечно, прав. Авантюрин и не захочет пойти к нему. Но это же ужасно больно! Это невыносимо, это… Веритас больше пальцем Авантюрина не коснется, все что угодно, но не это! Очень удобно давать выбор без выбора, и вот так просто… — Я его заберу, — говорит Веритас и бьет запахом. Анакса ахает. Он сильный, очень сильный. Веритасу никогда бы не пришло в голову всерьез противопоставлять себя ни одному из родителей. Анакса стискивает зубы, душит своей пихтой, шипит: — Щенок! — но вся ярость, вся злость Веритаса за эти дни, вся боль и все одиночество рушатся на Анаксу. На его сердце. Веритас сдавливает, не чувствуя пощады, зато чувствуя шум крови в ушах. Его не удается уронить на колени, как влегкую делал с ним Авантюрин — но, морщась и ежась, Анакса опускается на одно колено. Сильно трет шею. Падает на второе. Веритас держит его так секунду, другую, и только потом убирает влияние. Дышит сам. Распахивает глаза шире. Анакса плачет. По его щекам крупными каплями стекают слезы, а он улыбается — улыбается и хрипло-хрипло начинает хохотать, падая на бок и едва удерживая себя в сознании. — Весь в мамашу! — заявляет он восхищенно и снова смеется, кажется, не давая себе дышать. — Захотел и присвоил. Захотел — и придавил. Хорошо, что она тебя в другой дом не отдала, пальцы бы кусала… Веритас… — почти смакуя. В другой дом? Что? Позже. Все позже. Веритас делает шаг мимо Анаксы и останавливается, отчетливо осознавая, что сейчас разрыдается. Что он не хотел делать папе так больно. Анакса даже не может встать. Даже не пытается. Только смеется. Смеется. Смеется. Он смеялся так же в тот день, после которого Веритас решил, что он сошел с ума. Веритас делает шаг. И еще один. И еще. Прижимается лбом к холодной двери. Что он будет делать, если Авантюрин пошлет его? Это тоже позже. Веритас толкает дверь.