Ты пахнешь свободой

Без ошейника так здорово дышать. Авантюрин вообще как-то не ценил эту свою способность. И свой запах тоже не ценил — а бергамот, оказывается, самое лучшее, что Авантюрин в своей жизни чувствовал. Ему было так плохо на ферме, что сейчас кажется, будто ему ну очень хорошо. Анакса почти не давит на него своей пихтой — ему будто плевать. Он будто знает, что Авантюрин теперь не сбежит. Наверное, догадывается, что он боится теперь сбегать. Знает ли он вообще, что происходит на фермах? Авантюрин не уверен, но спрашивать, конечно, не собирается. Авантюрин смеётся, когда Анакса довозит его до этого проклятого дома. Смеётся и задыхается, когда чувствует знакомый запах. На секунду ему хочется раствориться в этом шоколаде. На следующую его тошнит, потому что он вспоминает член Веритаса в своём горле. Анакса ведёт в свою лабораторию, но на этот раз они заходят дальше, чем тогда. И Авантюрин садится на койку. — Заставь меня что-то сделать. С порывом, — Анакса хитро щурит глаза, — с рвением. С приказом. Авантюрин прерывисто выдыхает и смотрит прямо в глаза напротив. Есть у Анаксы и Веритаса что-то схожее — наверное, стремление к знаниям. К достижению своей высшей цели. Авантюрин выпускает запах — более сфокусировано, чем на ферме. Это так хорошо. Это так великолепно. Авантюрин чуть не сошёл с ума, держа это всё в себе. Пропитайся бергамотом, Анакса. Пусть у тебя будет ещё одна схожесть с Веритасом. Вспомни его имя, когда встретишь его. Назови его имя, Анакса, скажи, как зовут твоего сына. Ну давай — Авантюрин добавляет феромонов — ты же помнишь его. Ты же помнишь на самом деле, оно есть у тебя на задворках сознания, давай, давай, ты молодец, давай, попробуй… Анакса разжимает губы. — …Рацио, — с усилием, со старанием. А потом резкий запах пихты, пересиливающий цитрус до боли. Авантюрин вскрикивает. Анакса тяжело дышит и, конечно, улыбается. — Хороший софт. Сильный софт. А мой сыночек жадина, не хотел давать мне тебя, — Анакса подходит ближе и хлопает Авантюрина по плечу. — Сейчас станешь ещё сильнее. И резко отлетает куда-то к столу и достаёт оттуда шприц, запечатанные иглы и спиртовые салфетки с перчатками. Авантюрину становится страшно. — Я введу что-то вроде гормона, — Анакса набирает шприцом какую-то субстанцию и выпускает одну каплю наружу, — влияющего на гипоталамус. Авантюрин не понимает ни слова, но на всякий случай кивает. И съёживается, когда игла приближается прямо к его вене. — Будет больно — кричи. И это пиздецки больно. Ну, то есть, сначала не слишком, — укол как укол — но минут через пять голова начинает раскалываться так, будто на неё давят десять фералов одновременно. И Авантюрин не слышит, как громко он орёт. Он видит, что Анакса немного морщится, но своего голоса не слышит. И бешено бегает глазами по помещению. Что делать. Как делать. Кто. Что. Почему. Авантюрину кажется, что всё в этой комнате может пропахнуть цитрусом, если он захочет. У него мутнеет зрение, но он видит что-то зелёное, и это зелёное ему хочется придавить собой. Он бьёт. Он почти залезает в голову. Он заставляет упасть на колени — кажется, сейчас по силе он, как в стужу. Авантюрин не слышит, но знает — читает по губам, он читает по губам… “Веритас”. Ха-ха. Он смог. Авантюрин широко улыбается, скорее даже скалится, а потом теряет сознание и падает на кушетку. *** Он с трудом разлепляет глаза. На это уходит так много сил. Как же всё кружится. — Доброе утро! — О. Это же та розовая… Как её там… софт Анаксы. Голова не хочет думать. — Ты лежи, лежи. Авантюрин смутно вспоминает, что её имя похоже на цветок. Лилия? Роза? Фиалка? Всё не то. У Авантюрина вообще почему-то все эти цветы ассоциируются сейчас с чем-то серым. Что не так с его мыслями. Почему. — Знаешь, я давно не видела такого возбуждённого профессора. Кажется, он в восторге, — девочка тепло улыбается. Она такая хорошая. Авантюрин даже радуется, что Анакса её не трахает, а просто ставит на ней эксперименты. Хотя чувствовать эту боль каждый день… как в ней вообще остаются силы на заботу. Это точно человек? Авантюрин с трудом приподнимается с подушки и понимает, что приехал сюда голым, а сейчас на нём есть одежда. Простая футболка и штаны, ничего особенного. — Я тебя одевала, — девочка берёт со стола графин и наливает в стакан воду. — Анакса бы не стал, ему плевать. А ты бы замёрз. — Спасибо, — сипит Авантюрин: он, кажется, сорвал голос. — Лучше молчи. И выпей это, — девочка протягивает белую таблетку и стакан. — Ты так громко кричал! Я даже испугалась. Авантюрин обычно не берёт ничего от незнакомых людей, но он так устал, а эта девочка кажется такой доброй, что хочется ей довериться. — Я не помню, как тебя… — Гиацина, — она делает небольшой реверанс, расправляя подолы юбки пальцами. — А ты по документам Какавача, — Авантюрин вздрагивает, когда слышит это имя, — но представлялся ты мне по-другому. — Авантюрин. — Я помню! — Гиацина хихикает. — Как камень, да? Здорово. Кажется, Гиацина это лучшее, что случалось с Авантюрином за последнюю неделю. Он тяжело выдыхает и ложится обратно, наконец немного расслабляясь. Говорить не хочется. Слышать тоже. Гиацина так здорово ловит его настроение. Идеальный софт. Ну почему Авантюрина не учили быть таким? Почему именно секс. Почему всегда секс. Авантюрин вообще не хочет видеть ни свой, ни чужие половые органы. Он не знает, от каких воспоминаний воротит сильнее — от силиконовой хероборины или от воспоминаний о члене Веритаса. Неужели всего несколько дней назад он правда хотел секса. Как его так быстро сломали. Что за ужас. Авантюрин хочет забыть о всём, что происходило с ним на ферме. Так хочется просто обнять Веритаса и поплакать ему в плечо. В следующий раз Авантюрин открывает глаза, когда в комнату заходит тот ферал, который кричал что-то про “софтов-фералов”. Тот поход к Анаксе кажется таким нереальным и далёким, что Авантюрин не сразу вспоминает, где вообще видел этого Фаэнона. Тогда всё было так хорошо. Фаэнон говорит, что Анакса послал его отвести Авантюрина в общую комнату к другим софтам, потому что Гиацина весь день пробует новые инъекции. Авантюрина эта формулировка пугает. Он никуда не хочет идти ни с какими фералами. И вообще, единственный ферал, которого Авантюрин в теории готов вытерпеть — это Веритас. И Анакса, но это важно для выживания. — Профессор говорит, что с тобой исследование пойдёт ещё быстрее, — Фаэнон практически светится изнутри. Почему все приближенные Анаксы… такие? — Какие цели он вообще преследует? — Всё ещё хрипло. Это после криков или после “обучения” на ферме? — Тебе понравится! — Фаэнон широко улыбается. — Усилить всех софтов! Всех? Авантюрин помнил, про усиление софтов, но… всех? — Зачем? И тут Фаэнон отводит взгляд и хихикает. Неловко так. Не знает, что ответить? — Там… сложно. — Попробуй объяснить. — Да там… — Фаэнон прокашливается и выпрямляется. — Прихоти ферала, знаешь. Ничего особенного. Никаких тайн, способных изменить мир. Ну знаешь. Это настолько неумелая ложь, что хочется плакать. — А тебе в этом зачем участвовать? — Выдыхает Авантюрин и давится воздухом, когда чувствует, что Фаэнон резко выпускает свои феромоны. Пахнет раскалённым асфальтом. Хочется чихнуть, как от яркого солнца. — Я, — Фаэнон, кажется, чуть краснеет. — Это секрет. Авантюрин выпускает цитрус и вяло перебивает запах Фаэнона. Достал. Так бесит, когда эти фералы воняют. — Веди меня уже в общую комнату. И Фаэнон ойкает, кивает и, наконец, молча отводит туда, куда должен был. В комнате сидят ещё четверо софтов — почему-то Авантюрину казалось, что их будет больше. Две мило щебечущих девочки, — одна из них вздрагивает, когда Авантюрин проходит мимо, и Авантюрин прекрасно её понимает — один длинный, нескладный парень и совсем юный мальчик, кажется, лет семнадцати — всего на пару лет младше Авантюрина. “Многие не выдерживают, и их приходится продавать дальше”. Анакса же совсем не за права софтов, да? Все эти опыты — просто прихоть ферала. Может Веритасу не зря нравится, когда над ним доминирует софт. Хотя зачем тогда усиливать всех? Авантюрин никому не представляется — просто не хочет. Через пятнадцать минут его забирает Анакса — и Авантюрину чудится в чужих глазах сочувствие. *** Его вырывает от боли. Прямо на пол, чуть-чуть попадает на носок туфли Анаксы — тот немного морщится, но ничего не говорит. Хотя нет, говорит. — Препарат под кодовым названием А-пятьдесят-два-Ц-Д оказался опасным в использовании, — и разворачивается к сидящей за столом Гиацине. — Запиши. Та кивает и быстро чиркает карандашом в тетрадочку. Авантюрин удивлён, что у него хватает сил осознавать, что происходит вокруг. Встать с колен не удаётся, поэтому он пьёт из стакана, который ему протягивает, кажется, та же Гиацина. Сколько препаратов ещё предстоит опробовать, прежде чем он сдохнет или станет бесполезным? Хотя это, наверное, синонимичные понятия в данном случае. А потом в комнату без стука — Анакса цокает языком — влетает Фаэнон. Авантюрин тут всего пару дней, но уже практически привык к этому — Фаэнон сносит всё на своём пути, если у него есть какая-то цель. Или новость. — Она согласилась на аудиенцию! — Фаэнон тяжело дышит. Впрочем, как всегда. — Кто? — Анакса спрашивает практически незаинтересованно, параллельно избавляясь от шприца и снимая с себя перчатки. — Госпожа Яшма! Что. Авантюрин на секунду перестаёт даже дрожать. Какая ещё Яшма. — Это та, которая имеет информацию о софтах-фералах? — Лениво спрашивает Анакса. Это не может быть совпадением. Это. Это точно она — это точно про неё. Неужели её поймали. Неужели на Каменные сердца вышли люди этой суки-Аглаи. Это из-за Авантюрина? Это из-за его побега, или ещё раньше? Поэтому Яшма перестала забирать письма? А вдруг её поймали. На ферму. Вдруг она была. Ну. Рядом. Всё это время. А вдруг её там тоже ломали. А вдруг она тоже сломалась. С ошейником. С блядским ошейником, омерзительным, отвратительным ошейником, на котором хочется повеситься. Это вина Авантюрина? Сколько ещё дорогих Авантюрину людей пострадают из-за него. Зачем Яшма вообще решила забрать его. Зачем Веритас согласился на тот отсос. Зачем, зачем, зачем… — Да! — Резко вырывает Авантюрина из мыслей. — С её помощью Мидей… — Фаэнон резко прерывается, замечая Авантюрина. — Я вас отвлёк? Расскажи больше. Прошу. — Нет-нет, мы уже закончили. Гиацинтия, помоги этому софту вернуться к остальным, — Анакса машет рукой в сторону Авантюрина. — А эта… госпожа Яшма… кто?.. — Хрипло и тихо выходит из Авантюрина. Последний шанс узнать, что с ней. В порядке ли она. — Подруга госпожи Аглаи, уважаемый ферал и… — Фаэнон, это сейчас не так важно, — перебивает его Анакса. А дальше Авантюрин уже не слышит. Уже не слушает. Что значит ферал. Что значит подруга госпожи Аглаи. Нет, это не может быть правдой, это глупое совпадение, это… Яшма притворяется фералом? Подруга Аглаи, через которую якобы удалось передать Авантюрина — сама Яшма? А как же все лозунги о том, что софты не должны пресмыкаться пред фералами. Что софты сильнее фералов. В чём смысл, если ты сам пытаешься быть таким, как они. На этот раз Авантюрина тошнит рядом с его койкой. И никто не реагирует, потому что все привыкли. И это тупое сочувствие в чужих глазах. Они ничего не понимают и никогда не поймут. Им больно физически, их выматывают, заставляют доходить до предела снова и снова, мечтать о преждевременном завершении проекта, но они не чувствуют, что их предал человек, который заменил им мать. Они не знают ничего. Им так хорошо живётся. Отслужат своё, их перепродадут. Им не обещали свободу, а Авантюрину обещали. Это всё было ложью? Яшма же просто хотела поддержать отношения со своей дорогой и очень полезной подругой, а от Авантюрина давно пора было избавиться, верно? Иначе она бы рассказала про свой план хоть что-то. И про Аглаю. Что они знакомы. Что софты могут притворяться фералами. Что Яшма притворяется фералом. Что свобода — обманка, а Яшме и в чужой шкуре удобно. Была ли Яшма хоть когда-нибудь с ним искренна, или всё, что она для него делала — лишь часть проекта “подарочек подружке”? Как давно этот проект вообще готовился? Почему именно его сюда отправили? Любила ли его Яшма хоть когда-нибудь? Авантюрин плачет. Кусает подушку и плачет. И видит это тупое сочувствие в чужих глазах. Хватит. Я не такой как вы. Вы не такие как я. Не смотрите на меня. Ну пожалуйста. Вы же не понимаете ничего. Ну не смотрите. Ну прошу вас, прошу, перестаньте… Всю ночь Авантюрину кажется, будто на него смотрят. Всю ночь. Каждую секунду. С этим грёбанным сочувствием. С этой пародией на понимание. Смотрят. Смотрят же. Суки. Пусть закроют глаза. Опыт с самого утра кажется каким-то спасением. Смена обстановки. Подальше от этих грустных глаз. Как хорошо, что глаз у Анаксы один, и ничего кроме маниакальности в нём увидеть не получится. Авантюрин падает на колени от маленькой инъекции в вену. Его лихорадит. У него поднимается температура и опускается обратно. Он видит, как восстают из пепла и уходят вселенные. Он чувствует запахи того, чего вообще на земле не существует. И это всё за одну секунду. Его снова чуть не вырывает, но в этот раз он сдерживается. Кажется, он стал немного сильнее после этого — Анакса выглядит довольным. И хорошо. Пусть будет довольным. Тогда Авантюрин сможет дольше чувствовать боль и не вспоминать о Веритасе и Яшме. И о ферме. А о сексе забыть навсегда. В дверь стучат — значит точно не Фаэнон. Анакса, впрочем, не недовольнее обычного приоткрывает дверь и. И. Это. Там. Там же. Там. Там Веритас. Авантюрин чувствует его запах всем своим нутром. Этот шоколад въелся в память так, что его не спутать ни с чем. Вот бы Веритас сейчас взял и забрал его с собой. Авантюрин готов сейчас куда угодно, кроме фермы. Главное, что с Веритасом. Анакса и Веритас кричат друг на друга, а у Авантюрина почему-то закладывает ухо. И он ползёт ближе ко входу. Там же Веритас. Там же единственная возможность почувствовать себя свободным. Даже в пределах одной спальни. Да хоть в пределах одного дивана. Авантюрин, оказывается, пиздецки соскучился. Веритас заходит в комнату первым — такой взъерошенный, перевозбуждённый, до обморока пахнущий шоколадом. У Авантюрина звенит в ушах, когда Веритас подходит чуть ближе, так что приходится тушить его жар своим холодом. Своим бергамотом и мёдом. Практически инстинктивно тушить. Просто так кажется… правильным. В голове Авантюрина так много слов. Звёзд на небе меньше. В голове Авантюрина столько обвинений, любви и прочих грамматических конструкций, но почему-то изо рта выходит только тихое, хриплое: — Привет. И этого почему-то достаточно. И мир вокруг почему-то перестаёт иметь хоть какое-то значение.