Ты пахнешь свободой

Он выглядит отвратительно. К запаху цитрусов примешивается запах чистоты и одновременно — чего-то кислого. Авантюрин на полу. Авантюрин на полу, он сгорблен и иссушен, он едва держится на коленях, и он смотрит. Становится легче дышать — может быть, потому что дурящий запах шоколада пополам с ладаном, наконец, сносится легким прикосновением. У Веритаса будто на секунду открываются глаза против жара. Он задыхается. Почему он медлит. Он падает рядом с Авантюрином и сгребает его в объятия, может быть, слишком сильные, может быть, Авантюрину больно, но Веритас сжимает его так, будто ничего на свете больше нет, и вжимается носом в шею, понимая, как же его колотит. — Привет, — отвечает он хрипло и даже смеяться от нелепости не хочется. — Ты… пойдешь со мной? Авантюрин издает странный стонущий, надрывный звук и утыкается лбом в его плечо, а потом вдруг резко, будто из последних сил, отталкивается — и быстро-быстро кивает. Смотрит. Тоже неверяще. Веритас не верил, что сможет увидеть его выражение лица еще раз, но вот они здесь, и так сплетены, и Авантюрин охлаждает жар одним своим присутствием, потому что Веритас, наконец, не один. Но никто, кроме Авантюрина не подошел бы. — Я тебя донесу, — шепчет Веритас и касается его щеки: сейчас бы поцеловать, но ему теперь запрещено целовать Авантюрина. Но забрать его он может. Авантюрин кивает. Авантюрин согласен. Авантюрин выглядит очень плохо — как и выглядят после экспериментов отца. Сколько времени он тут пробыл? Как много вытерпел? Почему… Какая вообще разница сейчас, если они рядом. Веритас медленно встает, и Авантюрин, переступая коленями, слепо тянется к нему, не желая отпускать. Это так жалко и так ужасно, что Веритас сразу хватает его ладони, целует, прижимает к щеке, просит: — Подожди, пожалуйста… я здесь, — и Авантюрин кивает еще раз, но рук не отпускает, и приходится сначала наклониться, полуобнимая его — а уже потом подхватить на руки. Он будто стал еще легче, хотя Веритас поднимал его только в стужу и его руки несут лишь обрывочное воспоминание. Авантюрин прячет лицо у него в груди. Он кажется еще меньше, чем есть на самом деле, хотя Авантюрин вовсе не крошечный, он просто худой и нескладный, и… Как же хорошо думать, когда жар хотя бы ненадолго отступил. Веритас старается не смотреть на Анаксу, когда проходит мимо. Тот даже не поднялся. Все еще издает булькающие звуки. Может быть, Веритас только сильнее свел его с ума. Так ли это важно, когда Авантюрин жмется к нему, а Веритас выпускает весь свой запах, но не касается сердца Авантюрина — а охраняет его, не давая ничему помешать. Случайно встреченный слуга дергается от него в сторону. Веритас даже не смотрит. Он идет, и идти тяжело, и ему самому тяжело, и он вообще осознает реальность только когда упирается в Гефестию. Упрямую, злую Гефестию. Веритас смотрит в ее маленькие мутные глаза. — Пошла вон, — шепотом говорит он, и зрачки Гефестии расширяется. — И если у нее будет что сказать, ей тоже можешь передать, что я не рад ей и ее мнению. И обходит ее — идет, идет упрямо, пока не толкает ногой дверь своей комнаты и все же не сажает Авантюрина на кровать. Без золотых вещей и уборов Авантюрин смотрится здесь неестественно. Жар заволакивает сильнее. Снова мешает думать. Веритас моргает, но прогнать мутную поволоку с глаз не получается. Но сейчас нужно думать о другом. Он заворачивает Авантюрина в одеяло. Закидывает ему на плечи, заставляет придержать. Ему нельзя касаться Авантюрина, но так хочется, что он позволяет себе несколько мгновений держать руку, а потом убирает пальцы. Авантюрин молчит все это время. Ему будто все еще больно. Ему наверняка все еще больно, у Веритаса боль после экспериментов иногда не проходит дни, а он не играет на скорость, он бережет себя… ну, почти всегда. Веритас наливает ему воды. Авантюрин отпускает одеяло, с трудом сжимая стакан, а потом и вовсе роняет его, не имея сил удержать. Это не страшно. Это всего лишь мокрое одеяло и пол. Следующий стакан Веритас держит в своей руке, и Авантюрин пьет, медленными глотками, и цитрус снова становится так слаб, что Веритас закусывает губу. Он же не имеет права просить, да. Не имеет. В дверь стучат, но, прежде чем она раскроется, Веритас захлопывает щеколду. Никто не будет им мешать. Ему все равно. Смутный запах лилий за дверью вызывает только агрессию. — Тут тебя никто не тронет, — говорит он шепотом и садится на колени перед кроватью, он почти ловит Авантюрина за руку, но тот убирает ладонь, и Веритас промахивается и не пробует больше. — Ты можешь… — Что? — хрипло спрашивает Авантюрин, и Веритас вздрагивает, откровенно смотря снизу вверх. — Убрать жар… хоть немного… у тебя же вышло… Звучит жалко. Авантюрин смотрит на него невыразительно. Кутается в одеяло. Качает головой. — Я не буду для тебя ничего делать. Не смей на меня давить. И ведь это логично. Веритас оскорбил Авантюрина. Почти надругался над ним. Это никуда не делось, это останется между ними. Это Авантюрин особенный для Веритаса, но не наоборот. Авантюрин, наверное, пошел бы с кем угодно, кто согласился бы забрать его у Анаксы. Просто Веритас знакомый, а еще Веритас слабый, он ничего не сможет потребовать от Авантюрина. Сейчас Веритас сильный, но он все равно не будет. Он закрывает глаза. Веритас слабо представляет, что происходит, он просто знает, что не выдержит и коснется Авантюрина. Сожмет его. Он не сможет контролировать себя. У него ведь не вышло уже один раз. Веритас уничтожит его, и будет лишь счастьем, если Авантюрин сможет ударить в ответ. Так обидно и так больно. Веритас слабо представляет, что происходит, но он втягивает в себя свой запах. Весь. Вообще весь. Медленно встает, чувствуя, как в груди становится горячо. Жар бьется в его венах и пытается вырваться наружу, но Веритас запирает его, сажает на замок и встает, смотря куда-то мимо Авантюрина. В комнате все еще пахнет Сандеем, а по полу разлиты бусины. Он встает на одну из них, и ноге больно, но боль меркнет перед тем, что творится у него в груди. Веритас закрывается и выдыхает, все еще не смотря на Авантюрина: — В комнату принесут вторую кровать. Я распоряжусь. * * * Авантюрин засыпает до того, как кровать приносят. Он спит неровно. Просыпается несколько раз, будто ищет Веритаса взглядом — и засыпает снова. Веритас молча работает. Странно: он не может сфокусировать внимание на работе для мамы, но свои исследования кажутся простыми и понятными. Веритас даже пишет новую формулу. Замеряет свои результаты. Будто только на этом можно сфокусировать взгляд, только это имеет значение. На Авантюрина он не смотрит. Сначала он запрещает себе, а потом взгляд не цепляется сам. Даже когда тот встает, неловко свешивая ноги с кровати. Слабый. Уставший. Им нужна еда. И все равно этот разговор не следует откладывать. — Нам нужно выйти на ужин, — говорит он ровно. Спокойно. В мире больше нет ничего волнующего, кроме его исследований. Авантюрин странно смотрит на него и подходит к двери. Нужно ли сказать ему переодеться. Имеет ли это значение. Для Веритаса вроде как нет. Но он все равно снимает с плеч кардиган и протягивает его вперед. Авантюрин, помедлив, берет кардиган. Так, чтобы не коснуться. Веритаса это устраивает. На ужин он идет тоже спокойно, даже не понимает, почему Аглая удивленно вздыхает. Гефестия же наверняка сказала ей про Авантюрина. Что еще ее удивило. — Добрый вечер, — она явно старается оставить часть своей идеальной картинки, часть семейных приемов пищи в целом. — Он будет есть с нами, — сообщает Веритас так, будто Авантюрина рядом нет, и садится. — Я не буду об этом разговаривать. Аглая молчит, и Веритас вдруг с удивлением понимает, что она касается его феромонами — не чтобы захватить, надавить, нет. Просто касается. В голове становится шумно. Веритас отворачивается. — Твой отец не сможет присутствовать, — говорит Аглая негромко. — Сейчас он болен. Странно. Обычно она не объясняет его отсутствие. Веритас понимает, чем болен отец, он болен из-за него, но какого-то стыда по этому поводу, к своему удивлению, он не испытывает. Цель оправдала средства. Поэтому Аглае он только кивает и накладывает себе еды. Есть не хочется на самом деле. Он пришел ради Авантюрина. Продемонстрировать… непонятно что. Авантюрин ест мало. Он очевидно давится. В какой-то момент Веритасу кажется, что это пытка — что Авантюрина стошнит прямо здесь. Но он ничего не делает. Авантюрин способен прекратить есть сам. Без него. Аглая не высказывает ничего, что думает по поводу Авантюрина, и это очень странно, но значит, все идет как нужно. — Веритас, — она встает одновременно с ним, и это так странно и так непривычно. И мешает. — Тебе нужна помощь. Она поворачивает голову куда-то в сторону Авантюрина, но тот просто безучастно встает, будто ничего, что происходит здесь, его не касается. Ах да, это же правда так. — Я в порядке, — спокойно отвечает Веритас и вздрагивает, когда Аглая слепо протягивает руку в его сторону, будто пытается коснуться. — Разве, — она сглатывает, и это интересный материал для наблюдения. — Разве ты хочешь стать таким, как я? Веритас моргает и отстраняется так, чтобы она точно его не коснулась. Пожар в груди начинает мешать. Сердце болит. Это нормально, что оно болит, на него совершена сильная нагрузка. Неоднократно. Эксперимент был успешен, а эксперимент, в котором Веритас не выпускает жар наружу, еще нуждается в проверке. Возможно, нет ничего плохого в том, чтобы быть как его родители. Они по-своему счастливы — когда Аглая продевает нить в иглу, когда Анакса смешивает формулу. Недолго и коротко, но счастливы. Он справится. — Хорошей ночи, — говорит Веритас и разворачивается, лишь убеждаясь, что Авантюрин идет за ним. Кровать за день все же не раздобыли. Это ничего. Веритас садится в кресло, молча пытаясь продемонстрировать тот факт, что не собирается ее занимать. Спать все равно не хочется. В душ тоже. Под ногу катится какая-то бусина, и Веритас отпинывает ее ногой. Авантюрин прямо в грязной одежде садится на кровать. Это ничего. — Ты не планируешь со мной разговаривать? — хрипло уточняет он, и Веритас моргает, будто уже успел забыть о его присутствии. — О чем? — спрашивает он в ответ. Авантюрин смотрит на него пристально, будто пытается чего-то добиться. Цитрусом почти не пахнет. Это хорошо, Веритас не хочет, чтобы чем-то пахло. Авантюрин открывает рот, будто хочет что-то сказать, но тут же попадает в слепое пятно — Веритас вспоминает, что хотел изменить схему журнала исследований, и почему бы не сделать это сейчас. За окном уже темнеет, и Веритас двумя хлопками отключает верхний свет, зато включает лампы над столом. Интересно, а свет будет мешать Авантюрину? Или нет? Надо спросить? Или не надо? — Тебе нужно что-нибудь сейчас? — все же спрашивает он, вспомнив концепт вежливости. Авантюрин истерически хихикает и, судя по звуку, падает головой на подушку. — Быть подальше от этого гребаного дома и от твоих гребаных родителей. “И тебя” почему-то не звучит. Правда странно. Веритас разворачивает журнал, вычленяя пальцами нужные строчки, и сообщает: — В данный момент я не могу тебе этого обеспечить. — Тогда, — Авантюрин почти плюется ядом, и жар в груди на мгновение усиляется, требуя немедленно придавить его, взорвать голову болью, заставить кровь кипеть не с меньшей силой, чем у самого Веритаса, — я хочу сегодня спать на кровати. Один! Веритас не очень понимает, почему Авантюрин злится. Он точно не злился в момент, когда Веритас забирал его из лаборатории. Почти не злился даже, когда отказался помочь Веритасу с облегчением жара. Наверное, хорошо, что отказался. Яркие эмоции и чувственная натура не раз служили дурную службу, когда дело касалось принятия важных решений. Любовь к родителям уже угасла, она не стоила ничего, она держалась только на этой тонкой ниточке того, что сам Веритас тянулся к ним первым. Оборви ее — и ничего не останется. Любовь к Авантюрину легкая, тонкая, простая, ее тоже будет легко задушить. Веритас даже не знал, что любит Авантюрина, пока тот не сбежал. Если отказался от Авантюрина, можно отказаться от всей человечности, и ничто тогда не будет мешать его работе. Только потом надо придумать, что с ним делать. В целом, он не мешает Веритасу, особенно если здесь будет еще одна кровать. Наверное, он снова сбежит, только как-то хитро, по-умному. От этого факта через безразличность пробивается острый укол боли, и Веритас ахает, хватаясь за сердце. Это было слишком. Слишком сильно. Слишком остро. Так нельзя. Авантюрин вскакивает от вскрика, но Веритас не поворачивается к нему лицом, растирая грудь. Это неважно. Авантюрин снова сбежит, только как-то хитро, по-умному, и может, Веритас даже поможет, если Авантюрин будет мешать его исследованиям. А он будет — Авантюрину же бесконечно скучно, он не хочет учиться, он хочет только рисовать свои глупые рисунки и смотреть за окно на свою свободу. Вот ее и получит. Сердце успокаивается. — Ты там всю ночь планируешь провести, что ли? — бурчит Авантюрин, и Веритас удивленно к нему поворачивается, не понимая, почему ему вообще мешают. — Да, — просто сообщает он. — Мне слишком жарко, чтобы спать.