Ты пахнешь свободой

Веритас гладит Авантюрина по волосам. Веритас гладит Авантюрина по волосам. Веритас… Что вообще происходит. Голова болит. И сердце тоже. Неприятно жарко. Хочется снять с себя всю одежду. Хочется… Веритас гладит Авантюрина по волосам, и это все, что ему нужно. Губы будто запеклись. Хочется пить. И есть. И спать — следующая ударная волна будто лишает всех сил, кроме той, что кроется в руках, которые держат Авантюрина. Авантюрина. Рядом. С собой. — Ты снова меня игнорируешь, — бурчит Авантюрин, и Веритас сглатывает, чувствуя… слишком много. — Прости, — шепотом говорит он, и Авантюрин пытается отстраниться, но падает обратно на его грудь. От него будто бы все еще неуловимо пахнет лабораторией. И болью. А как Авантюрин попал в лабораторию. — Мне трудно… думать, — все же признается Веритас, и Авантюрин хмыкает, плотнее обнимая его за плечи, ерзает щекой, устраиваясь удобнее. Он такой прохладный. Приятный. И даже немного тяжеленький. — Ты думал последние несколько дней, — деланно лениво сообщает Авантюрин. — Можешь сейчас потупить. Веритас кивает и все же осторожно отстраняет Авантюрина — он хочет посмотреть на его лицо. Авантюрин уставший — у него круги под глазами и бледные губы. Которые он тут же дует. — Я хочу обниматься, — заявляет он и, ну, Веритас бы сейчас для него луну с неба достал. — На кровати будет удобнее, — тихо говорит Веритас, и Авантюрин устало хихикает: — Тогда неси. Веритас не знает даже, как встать самому, не то что как нести Авантюрина. Но он все равно встает. Авантюрин плотнее цепляется за его шею, и Веритас очень аккуратно укладывает его на кровать. Прежде чем. Понимает. — Я очень хочу в душ, — признает он смущенно, и Авантюрин снова дуется, и почему-то сейчас так не хочется его расстраивать, и… — Хочешь принять ванную? Вместе. На этот раз Авантюрин обжигает его взглядом. Тяжелым. Острым. Поджимает губы. Вскидывает подбородок. — Ты правда держал это все в себе, чтобы не навредить мне? — Ну… — Веритас даже теряется. — Да? Я не мог никуда тебя деть, но и… Но и держать при себе, как игрушку, тоже не мог. Это вроде бы очевидно. Зачем еще Веритасу делать себе так больно. Авантюрин шумно выдыхает. И отводит взгляд, будто снова изучает взглядом свою любимую стену. — Только если там будут твои уточки. * * * Они не смотрят друг на друга, пока раздеваются. Точнее. Веритас не смотрит. Даже не поворачивается. Это неожиданно неловко — хотя, казалось бы, сколько раз Авантюрин видел его голым. Но. Все иначе теперь. И Веритас не понимает, насколько иначе. Он насыпает соль, наливает пену. Пускает на воду сразу трех уточек. Касается одной, чтобы она проплыла дальше. Будет много пены, и им будет комфортнее. Наверное. — Сделай прохладнее, — негромко говорит Авантюрин, и Веритас понимает, что он стоит с другой стороны ванной. Наклоняется, трогая воду. Он такой невозможно красивый, что дыхание перехватывает. Веритас сглатывает и поворачивает кран. В ванной они неловко сталкиваются коленями. Веритас понятия не имеет, как вести себя с Авантюрином, но ему что-то подсказывает, что Авантюрин тоже понятия не имеет, что с ним сделать. Авантюрин осторожничает и в глазах у него прежнее подозрение, но Веритас все равно решается вытянуть ноги вдоль его тела — и тогда Авантюрин со вздохом повторяет за ним. Невозможно. Почему он еще здесь. — Ты давно… тут? — голос почему-то отказывает. Авантюрин причмокивает губами: — Неделю точно. Я… дни сливались, — он немного отворачивается. — То, что делает этот… этот ебнутый — это очень больно. — Я знаю, — шепотом говорит Веритас, и Авантюрин хмыкает. — Знает он. Ага. На себя попробуй. Пробую. Ты просто не все видишь. И не все тебе нужно знать. Веритас кивает и тоже отворачивается. А Авантюрин щекочет его ногой. — Но я же больше не там, в конце концов. Ты меня вытащил. И придурочный даже не пришел меня забирать. — Он не придет, — заикаивается Веритас и сглатывает. — Я… в общем… я заставил его тебя отдать. — Это даже мило, — Авантюрин вдруг смеется и плещется водой. — А я заставил его… а вот не скажу. Он показывает язык и смешно щурится, а Веритас вдыхает запах цитрусовых — с легкой ноткой меда. И закрывает глаза. Может, и правда это все уже неважно. Может, важно, что они рядом. Авантюрин скучал. От этого в груди болит. Но там и так болит. Веритас, оказывается, почти привык к боли в груди. От этого он вдруг начинает переживать. — У тебя не болит голова? Авантюрин закатывает глаза. — Болит, конечно. Но, — он тянется вперед и хватает Веритаса за руки, так просто и так быстро, что не получается даже напрячься. — Это не ты. Ты не делал мне больно все это время, — Авантюри закусывает язык и переплетает их пальцы. — Но мне было очень, очень одиноко. Не делай так больше. Веритас трясет головой. — Я не хотел тебе навредить. — Я понял, — Авантюрин снова смеется. — Поэтому я… Он сбивается, сильнее сжимая пальцы, а потом вдруг привстает — и разворачивается, укладываясь на грудь Веритаса. Следует немедленно перестать дышать: Авантюрин кажется обманчиво хрупким, настолько, что хочется о нем позаботится, и Веритас обнимает его, прижимая к себе. К Авантюрину подплывает его любимая уточка. — Привет, Руперт, — спокойно говорит Авантюрин и зевает, ерзая. А что, если у него сейчас встанет. Что будет. Если. Нет. Веритас не мудак. Он закрывает глаза и думает о маме. Разговор явно был отложен, но ему предстоит состояться, и Веритас не знает, чем будет крыть. Знает лишь, что будет настаивать на своем до последнего. И плевать ему на последствия. — Ты хмуришься. Авантюрин запрокидывает голову и разглаживает почти вслепую морщинку между его бровей. Веритас моргает. Да. — Мама отстала только потому, что решила, что мне и так плохо, — негромко говорит он. — Она поднимет вопрос… тебя. — Не надо на меня ничего поднимать, — шутит Авантюрин, и Веритас снова вздрагивает — они ведь… так хорошо чувствуют тела друг друга сейчас. Это так странно. Но… не неприятно. — Я найду, что ей сказать, — обещает Веритас, и Авантюрин мурлычет, поймав пальцами кудряшку его волос: — Я тебе верю. Как-то очень просто и естественно он это говорит. Будто так и должно было быть. Всегда. Веритас кусает щеку и утыкается носом в мокрые волосы Авантюрина. — Прости, — шепчет он, и Авантюрин гладит его по плечу. — А за что именно? — Веритас теряется, и Авантюрин медленно, медленно выдыхает. — Прощаю. Хорошо. А сейчас… нам, наверное, все же нужно вымыться? Веритас старается не смотреть на Авантюрина, когда тот водит мочалкой по своему телу. Несмотря на то, какой красивый след пена оставляет на его коже. Несмотря на то, как он смешно фырчит, когда вода попадает в глаза. Веритас все еще старается… сохранить какое-то приличие. Получается с трудом, когда тело все еще хранит тепло чужого. Но он старается. Он просто… Он просто хочет сжать Авантюрина и не отпускать. Удивительным становится лишь то, что Авантюрин, кажется, тоже не хочет. Он жмется к Веритасу еще даже не сняв полотенца, переодевается космически быстро и забирается в центр кровати, всем собой демонстрируя, что не будет спать на второй. И даже не потому, что хочет выселить на нее Веритаса. Веритас перебирает коленями, забираясь на кровать, и садится, поджав под себя пятки. Он даже половину нужного ухода за волосами не выполнил. Он торопился. Торопился сам не зная, к чему — потому что вот он, Авантюрин, сидит на его кровати, и никуда он не денется. …никуда он не денется… …ему некуда идти. Ему некуда идти, и Веритас не спрашивает, он вообще не собирается спрашивать про побег — слишком страшно. Авантюрину некуда идти, и все, что у него есть — это Веритас. Паршивое “все, что есть”, но Авантюрин, кажется, не против. По крайней мере, сейчас. На этот раз Веритас переплетает их пальцы и все еще не верит, что это происходит в реальности. — Ты смешной, — тянет Авантюрин и свободной рукой щиплет его за щеку. — Как будто только проснулся, — он вдруг запинается, и Веритас, очевидно, вместе с ним вспоминает — как мало спал за все эти дни, как горел у него мозг. — Я планирую поспать сейчас, — обещает он, и Авантюрин быстро-быстро хлопает ресницами. — Только поспать? — бросает он будто бы наугад, и, ну. Веритас не понимает. Они так близко — невольно сместились ближе друг к другу, так, что упираются друг в друга коленями. Они держатся за руку. Это так хорошо, Веритас как будто бы об этом весь жар мечтал. Чтобы кто-то был рядом. Можно ли им целоваться. Авантюрин смотрит, довольно моргая, но Веритас же знает, что он сам не особо понимает, что сейчас между ними происходит. Они просто хотят быть ближе. Как возможно. — Может ли мы… — Слушай, я… — начинают одни одновременно и одновременно запинаются. Кажется, у Авантюрина краснеют щеки. С чего бы ему вообще краснеть. Веритас выдыхает и наклоняется вперед первым. Авантюрин подныривает снизу, будто этого и ждал. Их новый поцелуй такой же неловкий и дурацкий, как первый. Они будто разучились целовать друг друга нормально. Авантюрин прихватывает его губы губами, Веритас неловко толкается языком, и это так… сладко. Так правильно. Конечно, их сносит. Веритас стискивает Авантюрина до боли, вжимает в себя и не отпускает, остатки жара говорят о жажде обладания, и Веритас хочет обладать Авантюрином сейчас — но не как хозяин рабом, не как ферал софтом, а как человек человеком, сразу и до конца. Взамен он готов передать права на всего себя. Авантюрин стонет в поцелуй и впивается в мокрые волосы сзади ладонью, натягивает — так, что правда больно, но Веритас не говорит об этом, Веритас занят. Талия Авантюрина была создана для его рук, потому что Веритас слышит, чувствует, понимает, как им обоим нравится такая хватка. Веритасу хочется больше, но он на подлете обрывает яркий всплеск своего запаха, сдерживается, даже прекращая целовать — а Авантюрин отстраняется, вытирая рот, и смотрит. Наверное, так же безнадежно, как на него смотрит Веритас. — Я не хочу больше спать, — признается Авантюрин и лезет за поцелуем. Но в конечном итоге они все-таки засыпают. И просыпаются — как правильно, как и должно быть, в объятиях друг друга. Авантюрин спит, приоткрыв рот, а Веритас смотрит на него — и позволяет себе на секунду поверить, что все хорошо. Все хорошо. — Я собираюсь пойти на завтрак, — говорит он Авантюрину после первого утреннего поцелуя. Тот только зевает. — Если что, сбежим вместе. И это “вместе” так радует Веритаса, что на завтрак он идет с улыбкой. И Авантюрина он ведет за руку, потому что может. Тот все еще притворяется кротким софтом, но они ведь оба знают правду. Они оба… — Веритас? Голос мамы, кажется, снова вздрагивает. На секунду лилии заполоняют все помещение, потому что мама суматошно ощупывает его, ища дыру в сердце — и не находя его. — Привет, мам, — сообщает он. — Мы теперь будем ходить на завтрак. И Авантюрин останется со мной. Вот. На секунду повисает тишина. Потом мама вздыхает — о, Веритас. После него всегда идет долгая речь. Речь, в которой он почувствует себя виноватым и неправым. Он крепко сжимает руку Авантюрина, и закрывает глаза, и… Дверь хлопает. — Не ждала, что я еще жив, стерва? — Анакса привычным решительным шагом пересекает комнату. Выглядит он плохо. У него капельница к руке примотана. Он… — Анаксагор, — Аглая трет веки. — Я бы попросила тебя… — но Анаксу она, кажется, вообще не интересует. — И ты тут, малец, — Авантюрин вздрагивает от этого приветствия, но Анакса только машет на него рукой. — Я понял, с первого раза, а тут… Он спотыкается речью и быстро быстро моргает, смотря на них. А потом ухмыляется — и довольной, абсолютно четкой поступью говорит: — Привет, Веритас.