Сквозь невидимые руны

      Я открыла глаза. Над кроватью склонился Диек, его большие круглые глаза сияли в лучах утреннего солнца. Выручай-комната выглядела уютно и привычно.       — Где лукотрус? — приподнялась я, сбрасывая одеяло.       — О-о-о, не волнуйтесь, мисс! — Диек расплылся в улыбке. — Маленький гость уже позавтракал (три мокрицы!) и теперь греется у камина. Очень милый!       Лукотрус сидел на каменном выступе камина, его прутиковые лапки были раскинуты в стороны, а листочки на макушке расправлены, словно он ловил солнечные лучи. Услышав мои шаги, он повернул голову, и его крошечные глазки-бусинки блеснули.       — Ну что, малыш, освоился? — я протянула палец, и он осторожно ухватился за него, как за ветку. — Видишь? Я же говорила — здесь безопасно.       Он издал тихий звук, похожий на шуршание сухих листьев, и перебрался по моей руке на плечо. Его вес был почти неощутим, будто села птичка. Я присела на край кровати, а лукотрус переполз с моего плеча на колени, устроившись среди складок одеяла. Его крошечные пальчики перебирали ткань, будто изучая её текстуру.       — Тебе нужно имя, — сказала я, наблюдая, как он наклоняет голову, словно прислушиваясь. — Но какое?       — О, мисс! Можно назвать его Грибник! Или Прутик! Или…       — Нет, — я улыбнулась. — Он не похож на Грибника.       Лукотрус поднял глаза, и в них отразился солнечный свет, превратив чёрные бусинки в мерцающие звёздочки.       — Лумис, — вдруг пришло мне в голову. — От «люмен» — свет. Ты же ловишь лучи, будто питаешься ими. Сокращённо буду звать тебя «Луми».       Он замер на секунду, а потом издал мягкий треск, похожий на смешок.       — Значит, договорились.       Я остановилась перед зеркалом, позволяя утреннему свету из высоких окон выхватывать из полумрака детали моего отражения. Волосы цвета спелой пшеницы, обычно аккуратно собранные, сегодня рассыпались по плечам беспорядочными волнами. Лицо было бледным — плата за бессонные ночи, — но сегодня под глазами не было синевы, а на щеках играл лёгкий румянец. Серые глаза, напоминающие туман над озером, казались спокойнее обычного.       Я сбросила сонную одурь и потянулась к комоду, где в верхнем ящике аккуратно лежала сменная форма. «Слава Мерлину за Выручай-комнату», — подумала я, доставая слегка помятую белую рубашку с широкими рукавами. Ткань была мягкой от многочисленных стирок, а воротник — чуть потёртым по краям, но чистым. Надевая рубашку, я заметила, как свободно она сидит на мне — за последние месяцы я явно похудела. Рукава закрывали запястья почти полностью, а когда я подняла руки, ткань съехала к локтям, обнажая тонкие предплечья.       Галстук Пуффендуя — жёлто-чёрный, с едва заметными пятнами от пролитого когда-то тыквенного сока — я завязала небрежным узлом, оставив концы разной длины. «Как всегда», — усмехнулась я себе, ловя в зеркале недовольный взгляд своего отражения. Юбка — тёмно-серая, чуть длиннее положенного — удобно облегала бёдра, но болталась на талии.       Только полностью одевшись, я накинула мантию. Тяжёлая ткань с жёлтой подкладкой мягко легла на плечи, сразу придав образу законченность. Барсук на гербе поблёскивал золотистыми нитями, а чёрно-жёлтые полосы по краям мантии перекликались с небрежно повязанным галстуком.       Лумис, услышав шелест мантии и поняв, что я собираюсь выходить, вдруг встрепенулся. Его листочки резко выпрямились, а крошечные глазки-бусинки расширились с явным беспокойством.       — Нет, малыш, — я покачала головой, протягивая к нему руку, — тебе лучше остаться здесь с Диеком. В Хогвартсе тебя могут заметить.       Но лукотрус внезапно прыгнул мне на плечо, цепляясь тонкими пальцами за ткань мантии. Он издал серию тихих щёлкающих звуков — совсем не похожих на его обычное шуршание — будто пытался что-то объяснить.       — Мисс, — вмешался Диек, нервно перебирая край своего наволочного халата, — кажется, он говорит… э-э, что пойдёт за вами в любом случае. Но… — домовик замялся, — он согласен спрятаться.       Лумис подтвердил это энергичным кивком, его листочки трепетали от возбуждения. Затем, прежде чем я успела возразить, он ловко юркнул под мой галстук, устроившись между тканью и рубашкой. Снаружи была видна лишь макушка с парой листиков, выглядывающих из-под жёлто-чёрного шёлка.       — Ладно, но если услышишь хоть один подозрительный звук — сразу же зарывайся глубже, понял? — В ответ галстук слегка дёрнулся — то ли от согласия, то ли от того, что Лумис уже устроился поудобнее. — Боюсь, если Поппи тебя увидит, то не сможет сдержать восторг, и от неё я тебя не спасу.

***

      Я вошла в Большой зал, залитый утренним солнцем. Лучи, проникая сквозь высокие витражи, окрашивали длинные столы в золотистые тона. Взгляд автоматически скользнул к столу Слизерина — к привычным местам Себастьяна и Оминиса. Но среди зелёных мантий их силуэтов не было. Пустые скамьи выглядели неестественно, будто зияющая прореха в привычном укладе. «Наверное, уже позавтракали», — мелькнуло в голове.       Стол Пуффендуя встретил меня полупустым — большинство студентов уже разошлись. Лишь пара второкурсниц лениво ковырялась в тарелках с кашей. Я опустилась на скамью, ощущая, как нагретое солнцем дерево приятно согревает даже через ткань юбки. На столе ещё оставались тёплые вафли с кленовым сиропом. Весеннее солнце делало своё дело — даже самые прилежные ученики сегодня предпочли занятиям прогулки или поход в Хогсмид. Кто-то наверняка уже спешил в «Сладкое королевство» за шоколадными лягушками и тыквенной пастилкой. «Прекрасно их понимаю», — подумала я, откусывая кусок вафли. С каждым днём учиться становилось всё труднее — солнце манило к озеру, куда угодно, только не в душные классы.       Покидая зал, я невольно замедлила шаг у высоких дверей, бросив последний взгляд на пустые места за столом Слизерина. Сердце учащённо билось, а в голове проносились десятки сценариев предстоящего разговора:       О чём мы будем говорить?       Как они отреагируют?       Почему я так волнуюсь?       Но правда была проста — я скучала. По их голосам, по глупым спорам Себастьяна с Оминисом, по их взглядам — одному насмешливому, другому — проницательному, несмотря на слепоту.       Крипта встретила меня прохладным полумраком. Тишину нарушало лишь эхо моих шагов по каменному полу. Я замерла у входа, ожидая увидеть их обоих, но обнаружила только Оминиса.       — Я знал, что ты придёшь, — тихо произнёс он.       — Конечно, это же я вас позвала, — небрежно плюхнулась я на диван. Подушки мягко прогнулись, но усидеть спокойно не получалось — пальцы сами собой теребили край мантии. — А где Себастьян? — сорвалось у меня слишком быстро и громко.       — Подойдёт позже. Отработка у Шарпа в кабинете зельеварения, — он усмехнулся, но в уголках губ дрогнуло что-то ещё. — Кажется, он снова перепутал корень мандрагоры с китайским капустником.       Я фыркнула, ощущая, как в груди разливается тепло. Этот смешок меня выдал — Оминис понял, что я улыбаюсь.       — Типично для него. Так ты здесь… один? — вопрос вырвался необдуманно. Боже, Эви, конечно же, один, если не считать меня.       Оминис приблизился с характерной грацией — плавно, по-кошачьи. Здесь, в крипте, он действительно не нуждался в палочке — каждый выступ помнил на ощупь. Когда он опустился рядом, между нами осталось ровно столько места, чтобы не соприкасаться.       — Не совсем. Теперь здесь ты.       — Да, верно, — я запнулась, не зная, что сказать дальше. Неловкая пауза давила, казалось, только на меня. — Почему ты не спал прошлой ночью, когда мы встретились?       — Бессонница, — просто ответил он, будто говорил о погоде. — А ты? Опять патрулировала Запретный лес вместо сна?       — Кто-то же должен поддерживать порядок.       — Конечно, — уголок его губ дрогнул. — Тебе нравится быть героиней. Признайся, ты любишь это — летать на метле под луной, спасать существ, сражаться с браконьерами и гоблинами.       Меня никто не спрашивал, нравится ли мне это. Поступив в Хогвартс, я словно лишилась выбора.       — Меня никто не спрашивал, — прозвучало резче, чем я планировала.       Самое страшное… Я больше не знала, кто я. Та Эвери, что поступила сюда, растворилась между первым убитым гоблином и последним вздохом профессора Фига. Осталось лишь набор рефлексов: улыбнись, кивни, спаси. Никогда не показывай, как дрожат руки. Я машинально провела пальцами по гербу на мантии — Пуффендуй, символ верности и трудолюбия. Какая ирония. Верность мёртвым. Трудолюбие в бегстве от собственной тени. Порой я завидовала обычным студентам с их обычными проблемами… И больше не была уверена, хочу ли оставаться той, кем меня считали.       Нужно было остановить этот поток мыслей. Если начать распутывать этот клубок, кто знает, что окажется в конце? Почему никто не предупредил, что самая сложная битва — с самой собой?       — А тебе нравится всё это комментировать? — выдавила я, но даже мне слышалась фальшь в голосе.       Оминис медленно повернулся, и я впервые за этот разговор внимательно его рассмотрела. Его волосы — нечто среднее между русым и светлым — были зачёсаны назад, открывая высокий лоб с едва заметной морщинкой между бровей. Его глаза… Настоящие лунные диски — жемчужно-серые, с голубоватым отливом по краям. Слепые, но не пустые — в них плавали серебристые блики, странным образом фокусировавшиеся на мне, будто он видел не лицо, а душу.       — Мы не обязаны быть такими, какими нас хотят видеть, — прошептал он так тихо, что я едва расслышала. — Даже если весь мир настаивает на обратном. Поверь мне.       Его руки покоились на коленях — длинные пальцы с узловатыми суставами сплетены в свободный замок. Даже осанка — прямая, но не напряжённая — словно говорила: «Я наследник древнего имени, но не его пленник».       Резкий скрип двери врезался в тишину. Себастьян ворвался с таким шумом, будто за ним гнались дементоры. Дверь с грохотом захлопнулась, эхо прокатилось по сводам. Он предстал перед нами во всей своей «красе»:       — Вы представляете, сколько котлов я отдраил без палочки?! — голос звучал хрипло после часов ворчания. — Кажется, мои пальцы навсегда останутся скрюченными!       Я не сдержала смешка, но тут же прикусила губу. Слишком хорошо знала строгость наказаний Шарпа — сама не раз оттирала котлы до блеска, пока кожа не трескалась. Когда я подняла взгляд от его израненных рук к лицу, дыхание перехватило. Его обычно живые карие глаза сейчас смотрели с немой, всепроникающей грустью. В них читалось столько невысказанного: вина, беспомощность (так несвойственная уверенному Себастьяну), безмолвная мольба: «Прости. Я не хотел такого конца…»       — Что-то ты задержался, — протянул Оминис с преувеличенной медлительностью, перебирая складки мантии. — Мы с Эвери уже начали скучать.       Себастьян замер, плечи напряглись под потрёпанной мантией. Затем он резко развернулся, и в глазах вспыхнули знакомые искры — смесь гнева и боли:       — Серьёзно? Вы заскучали? — голос, обычно уверенный, дрогнул. Он нервно провёл рукой по взъерошенным волосам, оставив на лбу тёмный след от зелья. — Хоть немного сочувствия, друзья?       Оминис лишь приподнял бровь, но я заметила, как его пальцы сжали ткань. В воздухе повисло напряжение, густое, как туман над Чёрным озером. Я поспешила вмешаться:       — Себ… — голос прозвучал мягче, чем я хотела. Лумис под галстуком дёрнулся, почувствовав учащённое сердцебиение. — Ты же знаешь, Оминис просто…       — Просто что, Эви? — Себастьян повернулся ко мне, и напускная злость мгновенно испарилась, оставив лишь усталость в уголках глаз. — Просто ведёт себя как ни в чём не бывало? Как будто ничего не изменилось? Как будто мы… — Он резко замолчал, стиснув челюсть.       Оминис медленно поднялся, его слепые глаза безошибочно нашли Себастьяна.       — Простите, я… — Себастьян запнулся, голос дрожал, как молодое деревце на ветру. Пальцы судорожно сжали край мантии, костяшки побелели. «Я не хотел сказать ничего плохого…»       — Рад, что мы собрались, — продолжил он уже твёрже. — Рад, что ты пришла, Эви.       — Я тоже, — прошептала я, затем, вспомнив, добавила: — Я скучала.       Простые слова, повисшие в воздухе крипты, наполнили пространство между нами новым смыслом. Себастьян глубоко выдохнул, словно сбросив груз. Его плечи, наконец, расслабились.       Старое разрушено. Но можно построить новое.       — Ну, Эви, — Себ бесцеремонно втиснулся между нами, заставив Оминиса подвинуться и нахмуриться. Его локоть упёрся мне в бок, колено — в бедро Оминиса. — Рассказывай, что на этот раз принесла в Хогвартс. Оминис сказал, ты ничего ему не показала.       Он ухмыльнулся, глаза блестели от любопытства: — Дракончик? Или, может, оками?       Я закатила глаза, но улыбку сдержать не смогла: — Дракон? Серьёзно?       — Тебе нужен ответ? — мёртвым тоном произнёс Оминис. — Напомнить, как вы с Поппи «спасали» драконье яйцо? Очень «безопасное» приключение.       — Это была её идея! — ткнула я пальцем в воздух, чувствуя, как горят щёки. — А во-вторых… во-вторых…       — Второго нет, — хором закончили они, переглянувшись с редким единодушием.       — Ладно, что было, то прошло… — махнула я рукой, чувствуя, как Лумис шевелится под тканью. — Луми, покажись.       Лукотрус появился с театральной медлительностью: сначала тонкие пальцы-веточки, цепляющиеся за галстук, затем макушка с трепещущими листочками, и наконец — вся его прутиковая фигурка. Он устроился у меня на ладони, глазки-бусинки изучающе переводились с Себастьяна на Оминиса.       — О-о-о, — протянул Себастьян, застыв в неестественной позе. — Он… э-э… милый?       Не смущаясь, он протянул руки:       — Иди сюда, малыш.       Но лукотрус демонстративно развернулся и перебрался ко мне на плечо.       Я рассмеялась, наблюдая, как Себастьян хватается за грудь с драматичным видом:       — Двойное предательство! Сначала Шарп с его «недостаточно чистыми котлами», теперь вот это… это…       — Чудо природы? — подсказала я.       — Предатель! — воскликнул он, но тут же развалился на диване. — Ладно, сдаюсь. Но я ещё завоюю его сердце!