you know what it is simply lovely

Лас-Вегас не спит. Никогда. Он живёт во вспышках, в неоне, сухом воздухе и шуме машин. Он всегда кажется нереальным, с его пластиковыми пальмами, звоном казино и горячим воздухом, который даже ночью душил жарой. Минхо не жаловался. Он привык к непредсказуемой погоде по ходу сезона: к дождям в Японии, песчаным бурям в Катаре, ветру в Зандворте. Город не имел значения – имела трасса. А трасса в Вегасе была быстрой, затейливой, визуально абсурдной, но – рабочей. «Похожей на свинью» как любили говорить фанаты и сами гонщики. Гонка была последней перед Абу-Даби. Перед концом сезона, перед объявлением чемпиона мира, перед долгожданными зимними каникулами. Хёнджин стоял у пит-стопа, поправляя перчатки. Его взгляд был спокойным, движения – размеренными. Он разговаривал с инженером, что-то уточнял по топливу, по стратегии, по темпу. Всё шло по плану. С тех пор, как они провели тот вечер вместе – без шума, без камер, просто наедине – многое изменилось. Стало как-то легче, проще, спокойнее. Они не спешили, не говорили об этом слишком много, не раскрывали отношения прессе. Просто старались уделять друг другу чуть больше внимания, быть рядом и молчаливо поддерживать. Почти как и всегда, за исключением осознания – они пара, они встречаются и могут позволить себе немного больше, чем просто друзья. В голове Хёнджина, по сравнению с тихим спокойствием в боксах остальных, всё гудело. Его напарник, молодой и слишком амбициозный, вёл себя по ходу уикенда всё хуже и хуже – подрезал на тренировках, орал в радио, активно спорил насчёт стратегии и совсем не смотрел в зеркала, создавая аварийные ситуации. У него был талант, никто не отрицал, но ещё больше – неуёмное шило в заднице и эго, из-за чего в гараже Феррари царило ощутимое напряжение. Хёнджин чувствовал это на себе. Лоусон не был с ним в одной команде, он был словно против него. И это напрягало. Хуже было только отношение самой команды к ним – почти наплевательское, игнорирующее их вопросы по ходу тренировок, но почему-то вечно делающее акцент не на Хёнджине. Гоночные инженеры отмалчивались в боксах, когда оба пилота Феррари что-то спрашивали, когда просили уточнить какую стратегию они используют и прочее, словно им было совершенно всё равно на победу, на очки, на гонки в целом. Они вели себя глупо, глупее, чем вообще можно, словно забывая как в принципе работать, как быть профессионалами. И злило во всей ситуации даже не это, злила позиция его команды насчёт главного пилота этой гонки. Они отдавали предпочтение его напарнику, говорили только о стратегиях с разменом позиций и игрой на команду, а не на собственный результат. Квалификация на фоне всего этого прошла хорошо. Относительно хорошо. Лиам снова вёл себя дерзко, но, кажется, научился держать рот на замке в нужный момент. Или команда, наконец-то, настоятельно попросила. В любом случае, пока было тихо. Стартовая решётка мерцала от света прожекторов. Камеры летали над трассой, выхватывая лица. Минхо стоял в первом ряду – второй после Мерседеса, Хёнджин чуть позади, а его напарник – на шестой позиции, из которой он явно собирался прорваться вперёд любой ценой. Первые круги прошли в ритме оглушающего гула. Трасса была быстрой, но скользкой – особенно в поворотах вдоль гостиниц. Машины шли плотно. Одно неверное действие – и ты в барьере, вне трассы. К третьему кругу заморосил лёгкий дождь, остудив трассу и, вместе с тем, создав духоту из-за жаркой погоды Вегаса. На пятом круге один из задних пилотов потерял зеркало. Обломок отскочил от стены и упал прямо на траекторию. Его не сразу заметили, а жёлтые флаги поднялись с запозданием. Минхо услышал объявление по радио почти сразу: «Обломки в секторе три», но было уже поздно. На следующем круге один из гонщиков наехал на зеркало. Колесо наезжает на стальной кусок под неестественным углом. Резина не выдерживает, шина лопается с характерным хлопком. Машину ведёт, она задевает бордюр, почти выносит других. Красные флаги. Через несколько мгновений выехал сейфти-кар. Первый за эту гонку. Темп упал. Пелетон выстроился вслед за первой машиной, снижая скорость. Хёнджин в тот момент шёл четвёртым, Минхо почти плёлся в конце пелетона из-за собственной ошибки. Второй пилот Феррари был пятым. Инженеры что-то говорили о перегреве тормозов, но в радио гудело. Эта передышка, сквозившая напряжением, дала Хвану время подумать. Совсем немного, меньше пары минут, пока они, вслед за сейфти-кар, проезжали круг, ожидая пока обломки уберут. Хёнджин каждый момент их гонки чувствовал, видел в зеркалах до боли знакомую алую ливрею позади. Напарник не соблюдал дистанцию, норовил срезать траекторию, не держал темп. Уже дважды они шли колесо в колесо – в тренировке, в квалификации. И оба раза всё могло закончиться плохо. Сейфти-кар всё ещё медленно вёл колонну. Хёнджин переключал режимы, прогревал шины, следил за данными. Он чувствовал, как напряжение копится в плечах. Каждый мимолётный взгляд в зеркала вызывал внутренний отклик – неуверенность. Непонимание, что сделает Лоусон в следующем повороте. Рестарт. Рёв моторов снова рвёт воздух. Пелетон оживает. Минхо старается обойти болиды впереди, поймать слипстрим и совершить обгон. Хёнджин между тем держит траекторию, но уже в первом повороте чувствует, как кто-то слишком близко. Его машина слегка дёргается на выходе из поворота, чуть скользит задними колёсами по трассе и едва не пропускает всех позади вперёд. Он успевает выровнять болид, увеличить скорость и защититься, не дать отобрать позицию, но раздражение начинает кипеть в его венах. Он, кажется, выругивается по радио, агрессивно требует что-то сделать со вторым пилотом Феррари, давя на то, как небезопасно тот действует, провоцируя аварию. Его инженер, как обычно, отделывается простым «Понял» и заглушает радио. Хёнджин сжимает руль сильнее. Он ждёт. И ждёт. И ещё ждёт, активно защищаясь и не давая никому обойти себя. Ситуация злит, особенно когда в какой-то момент его гоночный инженер вновь выходит на связь и говорит поменяться позициями. Хван вспыхивает как спичка. — Мне надоело. Я вечно пытаюсь быть хорошим парнем, стараюсь уважать договорённости с командой и партнёром, но, кажется, всем плевать на это! С этого момента я буду думать только о себе, — шипит радио голосом Хёнджина. — С меня хватит. Он проходит шпильку в первом повороте, слегка дрифтит на третьем. Рядом кто-то чуть цепляет внутренний поребрик, но удерживается. В этот момент никто не замечает битву сзади, даже операторы сосредоточенны на первых пяти машинах на трассе и не выводят никаких данных о последних, что в хвосте. А зря. Одна из машин в самом хвосте резко уходит вправо, смещаясь ближе к барьеру, и в этот момент всё срывается. Минхо чувствует удар, сначала не резкий, не как авария, а как толчок в плечо. Но этого хватает. Болид теряет сцепление. Передняя подвеска срывается с траектории. Машина уходит в сторону – как будто её схватили и потащили вбок. И тогда всё замедляется. Удар. Глухой, разрывающий. Каркас сминается. Машина разламывается. Передняя часть влетает в барьер, проходит сквозь него – не останавливается, а врезается глубже, словно лезвие в ткань, пропарывая отбойник. От удара срывает бак. И в следующую долю секунды всё взрывается. Огонь вырывается моментально, захлёстывает кокпит. Не облако дыма – стена пламени. Воздух наполняется жаром, звуком расплавленного металла, треском обшивки, рёвом мотора, который через секунду глохнет. Команды реагируют быстро, ФИА реагирует быстро, маршалы и пожарные спешат к месту аварии. Красные флаги. Остановка гонки. Хёнджину тоже говорят об аварии. Сообщают о пожаре, о том, что чей-то болид врезался в барьер в одном из секторов. Он не сразу понимает. Ему говорят имя. После – пауза в эфире. — Кто? — Его голос дрогнет, выдаёт волнение и панику, захлестнувшую с головой. Кровь стучит в ушах, смешиваясь с окружающим шумом, с собственными мыслями. Его инженер повторяет: «Ли Минхо, врезался в отбойник, машина горит, маршалы на месте», и в этот раз принять информацию ещё труднее. Этого не может быть. Хван сворачивает в боксы, вылетает из кокпита, даже не дождавшись механиков и других сотрудников. Он срывается с места, бежит через боксы, огибая барьеры, сбрасывая перчатки. Все уже знают. Все уже молчат. Он видит болид. Или то, что от него осталось. Пламя ярко пылает, словно и не собираясь тушиться. Искорёженный капот плавится, рекламные баннеры тлеют. Он фантомно слышит, как кто-то зовёт его по имени. Не отвечает, молчит, смотря на пожарище. Руки чуть подрагивают. Внутри всё холодеет. Он не знает, жив ли Минхо. Не знает, дышит ли. Он только стоит. В костюме, среди вспышек, в тишине. Внезапно из столпа огня показывается знакомый шлем, затем – руки и сам пилот Рэд Булл. Он перепрыгивает через отбойник, ну, или его остатки, и попадает прямо в руки парамедиков. Эфир, как и весь пелетон, взрывается шумом: голосов, смеха, плача. Все, наконец, выдыхают, видя что пилот жив. Хёнджин не чувствует, что плачет. Он всё ещё в шлеме, даже не поднял визор, и это помогает ему скрыть собственные эмоции. Помогает ему остаться бесстрастным, переживающим за одного из гонщиков, но всё равно держащимся молодцом. Он не знает, благословение ли это или просто везение, но всё равно пользуется возможностью. Шмыгает носом под шлемом, часто моргает, прячется чуть дальше в боксах, проходя к туалетам и только тогда снимая с себя часть экипировки. Выкручивает кран, плещет ледяной водой в лицо и загнанно дышит. Руки всё ещё мелко подрагивают, а мысли, словно осы, жужжат в черепной коробке. Слегка подташнивает. Минхо точно жив. Он вышел из огня, он дышал, он двигался. Минхо наверняка в порядке. Он смог сам выбраться из болида, смог дойти до медиков и даже сесть в медицинскую машину. Минхо… Только сейчас на Хёнджина обрушивается осознание опасности их работы. Приходит понимание того, что они все рискуют своими жизнями по-настоящему, впервые мозг полноценно регистрирует сам факт их возможных травм и смерти. Все всегда говорили, что Формула-1 – это риск. Что ты должен понимать, на что идёшь. Что безопасность должна быть на высоте. Что времена Сенны остались в прошлом. Что современные болиды надёжные, каркас выдержит, техника спасёт, halo защитит голову. Но нет защиты от страха. Нет защиты от ужаса в груди, когда ты видишь, как горит машина с человеком внутри. Он не знает, сколько времени проходит, прежде чем его дыхание приходит в норму. Пять минут? Десять? Может, целая вечность. Холодная вода течёт по лицу, по рукам, затекает под комбинезон и щекочет разгорячённую кожу. Ему хочется что-то сказать, выкрикнуть, ударить кулаком плитку. Но не выходит, руки не слушаются, а вместо крика получается только тяжело выдохнуть через рот. Хёнджин поднимает голову. Человек, смотрящий на него из зеркала, выглядит чужим. Испуганным, бледным, потерянным. Не Хёнджином. Под шлемом было безопаснее. Там можно было притвориться, что он гонщик. Что он профессионал, что он хладнокровный, спокойный, сильный. Тут, в туалете за бетонной стеной, он просто человек. Человек, который только что чуть не потерял близкого.