by
1 июня 2025 г., 15:03
Больница пахла стерильностью: хлоркой, спиртом, тихой тревогой и надеждой. Никакого бензина, никакой жжённой резины, никакой трассы, только тишина, белые стены и пластиковые стулья, на которых невозможно сидеть спокойно. Слишком неудобно, слишком долго, слишком много мыслей.
Хёнджин сидел в коридоре, прячась за капюшоном толстовки. Он не разговаривал с врачами, не интересовался состоянием Минхо, не донимал медработников вопросами. Просто сидел, ожидая результатов. Иногда моргал. Иногда сжимал пальцы в кулак. Руки будто онемели от нервов и холода.
Он так и не принял душ, наспех переодевшись после гонки и, отмахиваясь от журналистов и медиа-обязанностей, уехал с автодрома. Волосы были в беспорядке, сбившись в один большой колтун, ровно как и весь Хёнджин сейчас. Внутри – пустота. Не отчаяние, а словно выжженное и пустое поле ничего. Как будто всё, что он чувствовал, сгорело тогда же, когда и загорелся болид. Как будто вместе с пламенем сгорели эмоции.
Когда его наконец позвали, он встал резко, как будто из-под него убрали стул. Не спросил, не уточнил. Просто пошёл. Шаги были медленные, как во сне. Коридор тянулся бесконечно. Кто-то говорил по телефону, кто-то плакал в одной из палат, кто-то щёлкал чем-то металлическим.
Минхо лежал на белой койке, по-идиотски заправленной по всем углам. В руке капельница, на ладонях бинты. Было странно видеть его, такого живого и резко контрастирующего с интерьером больницы в палате, словно авария задела что-то ещё, помимо чужих обожжённых рук и собственного сердца.
— Привет, — сказал он. Спокойно, будто они встретились случайно в паддоке, а не где-то в больнице. — Не сгорел, как видишь, — усмехнулся Минхо, наклонив голову вбок. — Только немного поджарился. До хрустящей корочки.
Хёнджин хмыкнул. Сначала один раз, потом второй, уже громче. После, спустя всего пару секунд, – и вовсе почти истерично захихикал, выплёскивая накопившееся напряжение. Минхо смотрел на него молча, с кривоватой улыбкой на губах, давая время успокоиться и прийти в себя.
Вся атмосфера была неестественная, напряжённая и чуждая им обоим. Тревожный блеск в глазах Хвана выдавал его с потрохами, а лёгкая припухлость вокруг глаз громче слов говорила о чужих слезах. Ли было почти стыдно.
Хёнджин сидел на краешке кровати, ссутулившись. Казалось, его напускное спокойствие, крошащееся под взглядом чужих глаз, вот-вот треснет. И оно действительно треснуло, словно стекло, разлетевшись на осколки по всей палате, только вместо настоящей стекольной крошки – тихий надломленный голос и влажные от невыплаканных слёз глаза.
— Ты не видел себя со стороны, Минхо. Ты влетел в барьер, и всё… просто вспыхнуло. Это было страшно. Момент с твоей аварией показали, мне кажется, с миллиарда ракурсов, и ещё, и ещё, словно нечего было больше показывать. Словно... — Он осёкся, сглотнув. Запустил пальцы в волосы, потом резко опустил руки. — Это ужасно. Инженеры и другие пилоты всё говорили, что авария не такая страшная, что всё в порядке, что ты в сознании, но от этого не было легче. Одно дело, когда ты просто врезаешься в стену, получаешь травму руки или что ещё, а совсем другое, когда твоя машина вдруг вспыхивает пламенем.
Минхо чувствует, как к горлу подкатывает ком. Он слышит чужое хрупко бьющееся сердце в произнесённых словах, слышит спрятанный между тщательно выбранных фраз страх. Подзывает Хёнджина рукой, чуть морщась от уколов боли из-за ожогов. Тот не сразу понимает что от него хотят, но, через время, всё-таки делает шаг навстречу. Один, потом другой. Подходит к кровати, садится опять на самый край и утыкается лбом в чужое плечо, словно пытаясь спрятаться от всего мира. Минхо поднимает забинтованную руку, невесомо проводит ею по спине. Осторожно, не спеша.
— Я здесь, — говорит он вполголоса, боясь нарушить воцарившийся в палате покой. — Всё обошлось. Потому что, наверное, мне ещё надо кое-что сказать. И забрать кое-кого в добрые руки.
Пауза.
— Ты идиот, — выдохнул Хёнджин в его ключицу.
— Ты тоже. Значит, соулмейты.
Хван издаёт тихий смешок и приподнимает голову. Его глаза были влажными, губы приоткрыты. И тогда Минхо тянется к нему, словно в замедленной съёмке. Целует. Не жадно, не отчаянно и не с напором. Скорее, пытаясь сказать всё, что ещё не. Пытаясь дать понять, что он рядом, что никуда не уйдёт. Хёнджин отвечает сразу. Немного торопливо, неаккуратно, словно он всё ещё не верил, что всё прошло. Пальцы вцепились в край простыни, боясь сжать чужую травмированную руку и навредить.
— Я не хочу терять тебя, — шепчет Хёнджин, отстраняясь на жалкие сантиметры и прижимаясь лбом к чужому. — Ни на трассе, ни вне её. Ни из-за дурацкой аварии, ни потому что мы слишком упрямые, чтобы сказать это вслух.
Минхо не ответил. Только вытянул руку и коснулся чужой щеки, оглаживая ту большим пальцем. Хван прикрыл глаза, прижавшись к ней, накрыв своей ладонью, и тяжело выдохнул.
— Я тебя люблю. — Тихо, на одном дыхании. — Я понял это в тот самый момент, когда выбирался из кокпита. Осознал, что ещё многое не сделал, многое не сказал. На секунду даже подумал, что уже никогда и не успею.
Хёнджин фыркнул, но прижал забинтованную ладонь к своей щеке сильнее.
— Очень романтично.
— А ты?
— Первые мысли осознания пришли где-то в Нидерландах, когда ты появился в боксах Феррари в дождь и начал обыгрывать механиков. Потом – где-то в Сингапуре, когда ты проспал брифинг, но всё равно умудрился приехать первым. И когда ты о чём-то шутил с Чонином. И когда поздно ночью скинул мне какой-то глупый мем со своими котами. И когда… — Он смущённо усмехнулся и облизал губы. — Я тоже. Тоже люблю тебя.
— Значит, ты будешь моим парнем?
Хёнджин вскинул бровь.
— Да ты романтик до мозга костей. Надеюсь, предложение будешь делать не где-нибудь в паддоке между свободными заездами.
— Именно там. Атмосфера самое то для признаний.
— Убедил, — выдохнул Хёнджин, усмехаясь. — Я твой. И ты – мой. Официально. Жду брачный контракт.
— Пункт первый: поцелуи раз в два часа.
— Пункт второй: не гореть, ни в каком из смыслах этого слова.
Они оба тихо засмеялись. Впервые за день стало почти легко.
— Кстати, — сказал Хёнджин, откидываясь назад. — Ты пропустил подиум. Победил Чонин, я на четвёртом месте. Сану в шутку спросили, не собирается ли она выпустить биографию о тебе после этой аварии. После этих слов на пресс-конференции начался сущий хаос.
— Лучшая пресс-конференция.
Они снова замолкли. Хёнджин прижался ближе, уткнувшись носом в чужое плечо. Минхо опустил подбородок ему в макушку.
— У тебя волосы пахнут гарью, — пробормотал Хван. — И ты всё ещё воняешь медицинским спиртом и… чем-то больничным. Очень атмосферно.
— Не могу сдержать своё очарование, — хрипло усмехнулся Минхо. — Это всё часть бренда.
— Какого? Еды или одежды? «Crispy Хо»? «Золотой мальчик Рэд Булл в такой же золотистой корочке»?
— Звучит неплохо. Я запомню.
Хёнджин хмыкнул, на секунду прикрыв глаза.
— Надеюсь, ты не собираешься выкладывать сторисы из больницы. Хотя… зная тебя, ты бы мог.
— «Привет! Со мной всё в порядке! А вот с моими частично обугленными чувствами нет».
— Ага, «а рядом мой новоиспечённый парень, который чуть не свихнулся от страха, пока я вылезал из машины».
— «Но вы уже и так сводили нас вместе и писали по нам фанфики, поэтому ничего нового, всё как обычно».
— Ужасно. Просто кошмар.
— Тебе нравится.
— Мне нравишься ты.
Хёнджин поворачивает голову, прижимается носом к чужой щеке. Запах кожи, запах лекарств. Запах остаточной гари, которая словно напоминание о том, что было несколько часов назад. Он тихо хмыкает, щекоча горячим дыханием чужую кожу. Минхо что-то ворчит, а потом сползает немного вниз по кровати, устраиваясь поудобнее. Зевает, прикрывает глаза, словно собирается заснуть. Хван пересаживается на стул около постели и достаёт телефон, чтобы написать начальству. Ну, и другим пилотам.
— Странно, что меня ещё не выпнули отсюда, — сонно бормочет Ли. — Это ведь просто ожоги рук, ничего серьёзного.
— Может и выпнут. Вдруг, сейчас зайдёт медсестра и скажет, чтобы мы уходили.
— Главное, чтобы дали поспать.
