Тот, кого не прощают

Прошло несколько дней. И, наконец, все отвалили со своими шуточками про балет. Про то, как "героиня Гриффиндора эффектно опрокинула принца Слизерина". Весь факультет шипел, как разогретый котёл с кислотой, стоило мне появиться в общей комнате. Особенно после фразы Блэквуда про пируэты. Мол, у нас тут не балетный класс. Да, блестяще. Очень остроумно. Но даже самые ядовитые змеи умеют вовремя затыкаться — если показать им клыки. В моём случае — кулак. Монтегю позволил себе слишком много. Опять. Уселся по центру дивана, жуя мармелад и распуская слюни перед младшими, и, когда я проходил мимо, не удержался: — Эй, Малфой, покажешь сальто, как на дуэли? Может, вступишь в балетную труппу? Я слышал, у тебя шикарный выпад правой ногой. Я остановился. Медленно повернулся. Он уже начал ржать со своими дружками. Вот только не успел. Я въехал ему кулаком прямиком под рёбра. Почками — чисто. Он заскулил, как сдутый волчонок, и рухнул с дивана. Пыхтел, пытался выдавить из себя воздух, а я только шагнул ближе — в голове пульсировала одна простая мысль: "Заткнись навсегда." Я бы добавил — ногой по рёбрам, для закрепления эффекта. Но Блейз меня оттащил. — Всё, Драко, — сказал он негромко, удерживая меня за плечо. — Ты уже победил. — Мужик, успокойся, — пробормотал Блейз, крепко удерживая меня за плечо. — Этот болван того не стоит. Я резко выдернул руку, но не пошёл дальше. Просто смотрел, как Монтегю корчится на полу, вцепившись в бок. Пыхтит, как надутый жабой. — Ещё как стоит, — процедил я сквозь зубы. — Он меня всегда бесил. Лез со своими тупыми комментариями, вечно нарывался. Я несколько раз видел, как он донимал Пенси и Дафну, когда те в лоб ему говорили «отвали». Блейз выдохнул и качнул головой: — Ну… тогда считай, что ты исполнил священную слизеринскую миссию. Устроил правосудие. Бывает. Только в следующий раз не надо по почкам — слишком явно. Он сейчас накатает жалобу — и опять ты крайний. — Пусть попробует, — отрезал я, бросив последний взгляд на Монтегю. — С удовольствием повторю, но не кулаком. — Да, с тобой не соскучишься, — буркнул Забини и хмыкнул. — А я думал, ты уже выдохся после той дуэли с Грейнджер. Я резко обернулся к нему. — Не начинай. Он поднял руки, как бы в знак капитуляции: — Ладно-ладно. Уже молчу. Хотя, если честно, ты был зрелищным. Как разлетается Малфой в воздухе — классика. Жаль, что не сняли. Повесили бы в трофейной. — Блейз. — Всё, всё. Я уже ушёл. На следующий день я шёл по коридорам Хогвартса на урок рун, пытаясь не злиться на то, что снова пришлось рано вставать. После вчерашнего «инцидента» с Монтегю меня, кажется, начали обходить стороной — даже те, кто раньше с радостью отпускал шуточки за моей спиной. Приятное ощущение. Почти уютное. Я свернул за угол, направляясь на руны, когда наткнулся на столпотворение в коридоре. Толпа младшекурсников, сбившихся в плотный круг. Кто-то хихикал, кто-то шептался. Из центра раздавался слабый запах палёного пергамента и чернил. Я замедлился — не от интереса, а из принципа. Толпа — это всегда зрелище. С моей высоты было видно всё. Посреди круга стояла девочка — тонкая, с грязной мантией, чернилами на лице и волосах. Рыжеватая, с упрямым подбородком. Узнал сразу — Шарлотт. Та самая с вокзала. Тогда она вежливо прощалась с матерью, держалась прямой, почти по-взрослому. Сейчас — была почти на грани слёз. На полу валялся футляр, явно зачарованный. Что-то маггловское с дешёвой чаровязью, внутри которого сработал фокус: вспышка, грязь, чернила и запах палёного пуха. — Это типа приветственный набор? — спросил я холодно, обводя взглядом виновников. Два мальчика, оба в красно-золотых галстуках, стояли рядом, ухмыляясь. Один из них выдал: — Это же просто шутка. Мы… ну, поздравили. Она же из Слизерина. Надо было дать понять, кто тут в школе главный. Я медленно шагнул вперёд. — Уверен, профессор Макгонагалл бы оценила. Особенно, если бы завтра за завтраком вы оказались облитые жёлтой слизью с головы до ног. Шутка же. Весело? Они замерли. Один сглотнул. Другой — похоже, тот, что поумнее — сделал шаг назад. — Убирайте это, — сказал я. — Сейчас же. Пока я не начал показывать, как шутят на факультете змей. Шарлотт стояла всё так же. Сжав кулаки, губы подрагивают, но она держится. Молодец. Почти ни один слизеринец не умеет проигрывать так достойно. Я взглянул на неё и произнёс тише: — Что произошло? Она подняла на меня глаза. Голос дрожал, но она выдавила: — Это мальчишки с Гриффиндора. С начала учебного года они… они издеваются. Говорят, что Слизерин — отвратительный. А я… я ведь просто молчу. Не жалуюсь. Что-то внутри меня дернулось. — Кто из них? Она, не глядя, указала на двух хмырей в центре. Я перевёл на них тяжёлый взгляд. — Ну и что за хрень вы вытворяете? Думаете, это смешно? — спросил я медленно, но очень чётко. Они замялись, поёжились. Смотрели то на меня, то на Шарлотт. — Мы… мы просто… — Ты — просто — засранец, — оборвал я одного из них. И тогда второй, с рыжими волосами и веснушками, чуть вздёрнул подбородок: — В школе нечего делать гадким змеям. И… пожирателям смерти вроде тебя, Драко Малфой. При упоминании моего прошлого у меня внутри что-то оборвалось. Воздух стал холодным. Пространство сузилось. Вот оно. Я медленно подошёл ближе, наклонившись так, чтобы смотреть этому мелкому гадёнышу прямо в глаза. — Повтори, — сказал я тихо. Я не выдержал. — Petrificus Palustris! — холодно бросил я, и оба гриффиндорца тут же затряслись, будто их ноги приросли к полу. Лица побледнели, один съёжился, как испуганная сова. Второй — тот, что посмел бросить в меня обвинение — задрожал и начал всхлипывать. Толпа младшекурсников мгновенно притихла. Веселье испарилось, будто его и не было. Даже дыхание стало слышно. — Ну что, весело? — тихо, но отчётливо произнёс я, обводя взглядом толпу. — Смешно? Забавно, как вы «шутите»? Никто не ответил. Ни одного слова. — Ещё раз, мелкие засранцы, услышу, что вы донимаете младших слизеринцев — пеняйте на себя. Обещаю, урок запомнится вам надолго. — Мистер Малфой, что здесь происходит? — раздался за спиной низкий, властный голос. Я узнал его сразу. Профессор Блэквуд. Я не обернулся сразу. Продолжал удерживать заклинание, не желая выпускать из-под контроля этих двоих. — Небольшие профилактические работы, профессор, — спокойно произнёс я. — Воспитываю новое поколение. — Немедленно прекратите, — резко сказал он. — Оставьте их в покое. Я послушался. Молча взмахнул палочкой — заклинание рассеялось, и двое "шутников" с шумом повалились на пол, откуда поползли прочь, позорно утирая слёзы. — В чём суть конфликта? — Блэквуд подошёл ближе, тень от его мантии упала поперёк моих ног. — Эти два недоумка травили младшекурсницу с моего факультета. С начала учебного года. Маггловские шуточки, обзывательства, грязь — полный набор. Блэквуд нахмурился. — И вы считаете, что это повод применять магию к детям на порядок младше вас? Мистер Малфой, я… крайне разочарован. Я уже собирался что-то ответить, но впереди раздался голос Шарлотт. — Не наказывайте Драко, профессор, — сказала она, подойдя ближе. — А вы кто? — сурово спросил Блэквуд. — Шарлот Голденблад, сэр. Он заступился за меня. Эти мальчики не давали мне прохода. Обзывали меня грязной змеёй. И ещё… они оскорбляли других слизеринцев. И… и назвали мистера Малфоя… по… — Довольно, — отрезал профессор. Его глаза сузились. — Всё ясно. Вижу, дисциплина в этой школе всё ещё хромает. Я доложу об инциденте директору. Все виновные понесут наказание. — Но… вы же не накажете Драко? — с надеждой спросила Шарлотт. Блэквуд повернулся к ней медленно, словно взвешивая каждое слово: — Мистер Малфой тоже понесёт последствия. Магия против младших — недопустима, даже если его мотивы были благородны. — Но профессор… — снова попыталась возразить она. — Мисс Голденблад, мы закончили. Приведите себя в порядок и ступайте на урок. Вы тоже, — он метнул взгляд на толпу. — Разойтись! Шарлотт закусила губу, виновато глянула на меня и кивнула. Толпа начала растворяться по коридорам, перешёптываясь. — А вы, мистер Малфой, — холодно произнёс Блэквуд, — зайдите ко мне после уроков. Мы с вами поговорим. Он схватил двух гриффиндорцев за шиворот и повёл их прочь, не глядя ни на кого. Когда всё стихло, Шарлотт снова подошла ко мне. — У тебя будут неприятности из-за меня? — прошептала она, голос дрожал. Но в глазах мелькнуло нечто большее, чем страх — растерянная, чистая благодарность. — Ничего страшного, — ответил я хрипло. — Главное, что теперь эти заносчивые львы не будут тебя больше трогать. Запомни, мы — Слизерин. И мы тоже умеем жалить. Иногда — больнее всех. Она кивнула. Потом вдруг шагнула ближе и, на мгновение поколебавшись, коснулась пальцами моего рукава — осторожно, словно боясь, что я исчезну. — Спасибо, что не прошёл мимо, — сказала она. — Это было по-настоящему. — Пожалуйста. Она улыбнулась — едва, но искренне — и добавила: — Я тогда пойду… привести себя в порядок. — Да, давай. Она исчезла за поворотом, а я ещё несколько секунд смотрел ей вслед, будто хотел убедиться, что она действительно ушла. В воздухе Придя в себя, я направился в класс по рунам — раздражённый, злой, скрипя зубами от сдерживаемой ярости. Какого чёрта мне вообще вставили этот идиотский предмет первым в расписании? Будто кто-то из преподавателей тайно мечтает меня добить. А тут ещё и эта утренняя клоунада с гриффиндорскими мальчишками. От одного воспоминания о сморщенной наглой морде того мелкого засранца внутри всё снова вскипало. Я кинул сумку на парту с таким грохотом, что ближайшая парочка вжалась в стулья. — Всё в порядке, друг? — послышался рядом голос Блейза, и он, как обычно, с ленцой опустился рядом. — Что ты такой злой? — Долбаные дети с Гриффиндора напали сегодня на девочку с нашего факультета, — процедил я, не поворачивая головы. — Вроде бы Шарлотт. Младшекурсница. Стояла вся в грязи, чуть не плача. А эти два кретина ржали. — И ты, значит, всех спас? — Блейз усмехнулся, подперев щёку рукой. Я резко обернулся: — Тебе смешно, Забини? — Чёрт, Драко, не кипятись. — Он поднял руки в примиряющем жесте. — Я просто… Это не новость. Я разнимаю этих мелких идиотов с начала учебного года. В этом году первокурсники реально какие-то… острые. Особенно львы — как будто им специально внушили, что Слизерин — это рассадник зла. — Ты же староста. Ты докладывал об этом? — Да, Драко. Докладывал. И несколько раз. Некоторые понесли наказание, некоторых поставили на исправительные задания. Но знаешь, как это работает: один накажут — трое других смеются. — Значит, этого недостаточно. — Я зло сжал перо так, что оно чуть не треснуло. — Думаю, сегодня я преподал этим снобам урок, и теперь они отвалят. Хотя бы на время. Блейз сузил глаза: — Только не говори, что ты применил магию? — Именно. И не говори мне, что я был не прав. — Ты был прав, — вздохнул он, — но… чёрт, Драко, это просто тупые дети. Я глянул на него исподлобья, холодно: — Ага. Эти «тупые дети» способны быть жестокими. Они уже ею пользуются. Сначала слова, потом — пинки, потом — хуже. И знаешь, чем это заканчивается? Я знаю. Потому что я был тем ребёнком, которого не остановили вовремя. — Ты тоже был достаточно жестоким на первых курсах, — негромко заметил Блейз. — Помнишь? — Помню. — Я отвернулся к окну. — Вот именно поэтому и не хочу, чтобы кто-то прошёл то же самое — только наоборот. Слишком хорошо знаю, как это вгрызается под кожу. Преподаватель вошёл в класс, и разговор оборвался. Но я всё ещё ощущал внутри этот вязкий, неспокойный гул. То ли злость, то ли вина. Может, и то и другое После урока я не спешил. Медленно брёл по коридору, вытягивая каждую секунду, будто отсрочка могла что-то изменить. Всё равно ведь уже поздно. Блэквуд явно доложил обо всём Макгонагалл — и она, в своём непоколебимом стремлении к «новому Хогвартсу», наверняка придумает что-то особенно изысканное. Дверь в кабинет Блэквуда была приоткрыта. Я постучал, но не особо дожидаясь ответа, вошёл. — Итак, что у меня за наказание? — бросил я с порога, резко закрывая за собой дверь. В комнате пахло сухими травами, чернилами и чем-то едким — вроде палёного дерева. Профессор сидел в глубине кабинета, за столом, заваленным бумагами. Он оторвал взгляд от пергаментов и медленно снял очки. — Приятно видеть, что вы по-прежнему отличаетесь деликатностью, мистер Малфой. — Я предпочитаю не затягивать. — Я скрестил руки на груди. — Разумеется. — Он откинулся на спинку кресла. — Наказание уже определено директором. Вы будете сопровождать младшекурсников в Хогсмид каждую субботу ближайшего месяца. Я моргнул. — Что? — переспросил я. — Нет. Нет, я не согласен. Я лучше вымою вручную всю кладовку Филча, чем пойду развлекать этих невыносимых клопов по лавкам. — Сожалею, но решение директора не подлежит пересмотру, — сухо произнёс Блэквуд. — Макгонагалл была категорична. Вы идёте. И, да, с плащом и терпением. — Ясно. — Я усмехнулся с ядом. — Профессор Макгонагалл в этом году как никогда… справедливая. Блэквуд не ответил сразу. Лишь чуть прищурился. — Мистер Малфой, как бывший слизеринец, я понимаю вашу злость. Честно. Чувство несправедливости — знакомое мне не понаслышке. — Правда? — я склонил голову. — А вы сами научились жить в этой новой реальности, сэр? — Я учусь, — спокойно ответил он. — Так же, как и вы. С тем лишь отличием, что у меня чуть больше терпения. А магический мир, как ни странно, движется в лучшую сторону. — Вы так думаете? — Определённо. Поверьте моему опыту — и долгим годам в аврорате. Я замешкался, и, прежде чем успел себя остановить, спросил: — Почему вы ушли? Блэквуд посмотрел на меня долго, в упор. В глазах — не осуждение, а скорее — проверка. — Почему вас это интересует, мистер Малфой? — Просто… любопытство. Вы знаете мою историю, а я ничего не знаю о вашей. — Что ж, — Блэквуд скрестил пальцы на столе, — вы правы. Ваша история обсуждается, а моя — пылится в архивах. Но раз уж спросили... Он сделал паузу, будто взвешивая каждое слово. — Я служил в аврорате почти тридцать лет. И ушёл… из-за конфликта с собственным сыном. Я замер. — Когда Темный Лорд начал возвращаться к власти, я узнал, что он пытается встроить своих людей в Министерство. Я пытался предупредить сына. Он тогда работал в Авроральном отделе. Я говорил, что ему не место среди тех, кто закрывает глаза на очевидное. Но он... не верил. Он был добрый, открытый, слишком светлый для той службы. — Он не поверил вам? — Нет. Когда я начал поднимать шум, указывать на коррупцию и на подозрительных руководителей — меня объявили параноиком. Нашлись основания, чтобы обвинить меня в утечке данных. Я ушёл с позором. Сын… не встал на мою сторону. Я отвёл взгляд. Не потому что было неловко — потому что внутри начало глухо щемить. Я не знал, как реагировать. Это была боль, не похожая на мою — но слишком узнаваемая. — А потом? — спросил я, и голос почему-то прозвучал тише. Блэквуд смотрел в стену. — Потом… Темный Лорд напал на Министерство. Отряд моего сына прибыл туда первым. Никто из них не выжил. Волдеморт замучил их всех. До смерти. И да, я был прав. Но я потерял его навсегда. В кабинете стало тише. Я не знал, что сказать. Эта история разрезала воздух как лезвие. — Так что да, — тихо сказал он. — Я тоже злюсь. Но злоба не спасает. Нужно терпение. Храбрость. И хоть какое-то стремление понять, а не мстить. Я посмотрел на него. Он не выглядел побеждённым. Уставшим — да. Но не сломленным. — Я подумаю, — пробормотал я. — Надеюсь, вы подумаете не только об этом, но и о том, каким человеком хотите стать. Не из страха. Не из вины. А потому что вам это действительно нужно. Я кивнул и направился к двери. — До встречи в субботу, мистер Малфой. — Без плащей, но с проклятьями, — буркнул я, и всё же — чуть усмехнулся. День выдался дерьмовым. Но, возможно, не самым бесполезным. На сегодня у нас была назначена встреча с Грейнджер — очередной заход по уходу за их проклятым цветком. Я уже почти собрался идти, но раздражение внутри бурлило так сильно, что перспектива смотреть на её сосредоточенное лицо и слушать язвительные замечания всерьёз могла закончиться ещё одной дуэлью. Так что я черкнул пару слов на клочке пергамента: «Переносим встречу. Не сегодня. D.M.» — и отправил совой. Плевать, получит или нет. Мне нужно было выдохнуть. Ноги сами повели к стадиону. Сегодня там не было тренировок — Слизерин не заявлен, Гриффиндор отдыхает, остальным не до погонь. А мне было нужно поле. Пространство. Воздух. Погода была так себе: облака низкие, серая вуаль, лёгкий, нудный дождь накрапывал, будто даже не стараясь. Но это и было идеально. Мокро, ветрено — и пусто. Никто не хочет мочить свои задницы. Неженки. Я зашёл в мужскую раздевалку. Экипировка висела на своём месте, словно ждала меня. Натянул перчатки, застегнул защиту, надел форму. Всё — как в старые добрые. Только тогда я играл ради побед. Сейчас — чтобы не взорваться. Когда вышел на поле, воздух ударил в лицо холодом. Ветром. Очищением. Я встал в центре, глядя вверх. Небо было низким, как купол. Серое, хмурое — в нём не было ни проблеска света. Зато в этом был порядок. Простота. Никаких эмоций. Только скорость и сила. Я шагнул вперёд, оседлал метлу и взмыл вверх. Ветер ударил в лицо, как пощёчина. Холодный, резкий, обжигающий. Я взмыл выше, оставив землю далеко внизу. Метла слушалась идеально — я почти забыл, как хорошо это чувствуется: когда ты один, когда никто не смотрит, когда нет ни Поттера, ни Блейза с их дурацкими подколами, ни Грейнджер со своим взглядом, будто видит тебя насквозь. Один. Я разогнался, почти врезался в стену воздуха, потом резко развернулся, сделав мёртвую петлю. Тело отозвалось болью в плечах — значит, не зря пришёл. Надо было вымотать себя до дна. Каждое движение — как вспышка. Взмах — и я снова вижу лицо Монтегю, перекошенное от страха. Ещё поворот — и перед глазами сны, в которых Грейнджер задыхалась под моим телом. Новый резкий спуск — и злость, обида, усталость выходят из мышц, вырываются с выдохом. Что ты творишь, Малфой? Какого чёрта ты вообще… Резко остановился на середине поля. Метла замерла в воздухе, и я завис, глядя вниз. Всё вокруг стало странно тихим. Только ветер в ушах и гул крови. Я не собирался защищать эту девчонку. Не собирался злиться из-за пары первокурсников. Не собирался… чувствовать. А чувствовал. И с Грейнджер тоже. Она всё портит. Со своей силой. С этой проклятой решимостью. С тем, как смотрит, как дышит, как бросает вызов. Плевать. Я рванул снова вниз, как стрела. Воздух хлестал по лицу. Слёзы от ветра. Или не только от ветра. Надо было гнать из себя всё. До последней капли. Я сделал ещё пару кругов, и когда спустился на землю, ноги дрожали. Хорошо. Именно так и должно быть. Когда внутри снова пусто. Плевать на весь этот чёртов Хогвартс. Плевать на всё — хоть на сегодня. Я перехватил метлу в другую руку и направился к раздевалке. Но, разумеется, кто-то должен был испортить мне остатки вечера. И этот кто-то — Грейнджер. — Малфой. — Голос резкий, как хлыст. — Почему ты не пришёл? Я остановился, вздохнул, но даже не обернулся. — Не сейчас, Грейнджер. Я не в настроении для твоих нотаций. — Постой, чёрт бы тебя побрал! — рявкнула она. Львиный рык. Интересно. Я обернулся — резко — и столкнулся с её взглядом. Жёстким. Колючим. Упрямым. — Что происходит? — Ничего! — сорвался я. — Захотел отдохнуть. От проекта. От тебя. От всего. Ты думаешь, я обязан отчитываться перед тобой? — Я думаю, ты обязан хоть раз не сбегать, когда всё идёт не по твоему сценарию! — бросила она. — Мы рискуем не сдать проект. Цветок нельзя заставить расцвести быстрее. Его не обманешь, Малфой. В отличие от тебя. — О, Господи, опять начинается. — Я шагнул ближе. — Вас, гриффиндорцев, только и слышно. Вы теперь что, короли этого мира, да? Потому что трое из вас выиграли войну, а теперь старуха директор? — Это неправда, — сказала она, но голос чуть дрогнул. — Правда? — прошипел я. — А ты знаешь, что младшекурсников со Слизерина травят львы? Что каждый день я ловлю взгляды, полные ненависти? Слышу, как шепчутся. «Почему он жив? Почему он здесь?» Ты хоть представляешь, каково это — быть чужаком в собственном доме? — Я знаю… — шагнула она ближе. — И мне правда жаль. Я рассмеялся. Глухо. Без радости. — Тебе жаль? Правда? — Я глянул ей прямо в глаза. — Неужели ты не рада, что теперь твои протеже мстят за тебя мне? Что им не нужен повод — только твоё имя и мой герб? — Малфой, ты больной? Конечно нет! Я никогда не поощряла травлю, и уж тем более не радуюсь этому. — Ложь. — Я сказал это резко, почти с рыком. — Я видел твоё лицо на дуэли. Ты сияла. Ты ликовала, что победила "злого слизеринца". — Я ликовала, потому что победила сильного соперника, — бросила она. — Не потому что ты — слизеринец. — Можешь оправдываться сколько хочешь. Я не поверю. Вы, львы, лицемеры. Прячетесь за добродетелью, а сами жаждете мести. Вы так же ядовиты, как и мы. Просто скрываете это лучше. Она шагнула ко мне почти вплотную, кулаки сжаты, дыхание сбилось. — А ты? Ты считаешь себя честным? Ты только что сбежал от разговора. Как всегда. — Знаешь… — я выдохнул, прищурившись, — а может, мне стоит сменить тактику. Вернуться к старой. Начать снова донимать тебя, как в детстве. Было же весело, не так ли? Она моргнула, склонив голову в сторону, с выражением презрения. — Серьёзно, Малфой? Придумай что-то новое. — Она закатила глаза. — Ты правда хочешь, чтобы я был оригинален? — Я шагнул вперёд. — Хорошо. В следующее мгновение я прижал её к стене. Быстро. Плотно. Она не успела даже вздохнуть. Моё тело почти полностью закрыло её. Мы были слишком близко — опасно близко. Она дёрнулась, вырываясь, но я крепче прижал её к стене. Не до боли — просто, чтобы не дать сбежать. — Ты слишком много болтаешь, Грейнджер, — выдохнул я ей в ухо. — Иногда полезнее... помолчать. Она замерла. Дыхание сбилось. Рука дрожала, но не от страха — от ярости. Я чувствовал, как с каждой секундой её напряжение растёт. Она молчала дольше, чем ожидал. — Ты с ума сошёл? — наконец сказала она, хрипло, зло. — Что ты вообще себе позволяешь? Я смотрел ей в глаза. В этот миг в них было столько гнева — и что-то ещё. Что-то, что мне стоило бы игнорировать. Но я не мог. — Может, мне стоит сменить тактику. Перестать воевать — и просто... сломать тебя изнутри. Заставить тебя запутаться. Захотеть то, что тебе противно. Она выдохнула, губы дрогнули. Глаза потемнели. — Серьёзно? Это твой гениальный план? — Она фыркнула и оттолкнула меня. — Ты правда думаешь, что я дрогну из-за пары твоих дешёвых трюков? — Думаю... — я сделал паузу. — Что уже что-то дрогнуло. Глаза Гермионы метнулись к моим. И в следующую секунду ладонь врезалась мне по щеке. Быстро. Без предупреждения. Как в старые добрые времена. Я отшатнулся, застыв. Даже не от боли — от того, насколько это было... правильно. — Гребаный ты ублюдок, Малфой! — закричала она. — Я защищала тебя. Перед Визенгамотом. Перед директором. Я добивалась, чтобы тебе дали второй шанс. А ты... ты просто использовал это, чтобы снова быть мудаком! Я дышал тяжело. Медленно, осознанно. Что-то внутри меня сжалось. Горело. Но не гневом. Нет. — Я не просил тебя за меня заступаться, — бросил я. — Но я это сделала! Потому что верила, что ты можешь измениться. — Ошибка, — отрезал я. — Может быть. Но не большая, чем твоя жизнь. Молчание. На долю секунды я снова увидел тот вечер в особняке. Пыль. Крик. Лицо Беллатрисы. Гермиона — на полу. И мой взгляд — в пол. Тогда я не смог ничего сделать. А теперь... я слишком стараюсь компенсировать. — Ты права, — наконец выдавил я. — Я сломан. Но ты, Грейнджер… ты тоже. Просто ты хорошо маскируешься. Она отвела взгляд. И это было хуже любых слов. — Уходи, Малфой, — сказала она тихо. Я ушёл. Я шла почти бегом. Холодный воздух хлестал по щекам, но я его не чувствовала. Замок, коридоры, лестницы — всё расплывалось перед глазами. Только бы уйти. Спрятаться. Не слышать его голос. Не вспоминать, как он смотрел. Как приблизился. Как будто хотел что-то доказать. Или уничтожить. Я свернула вбок, мимо главного холла, поднялась по узкой лестнице и почти на автомате толкнула знакомую деревянную дверь. Скрип. Запах сырости, плесени и чего-то заброшенного встретил меня, как старый призрак. Заброшенный туалет. Плаксивая Миртл где-то булькала в своей трубе, но мне было всё равно. Я вбежала в кабинку и захлопнула за собой дверь. Села на крышку унитаза, обхватила себя руками и съёжилась. В груди скопился ком. Под кожей будто щёлкнуло — и трещина пошла внутрь. Сначала я просто дышала. Ровно. Глубоко. Но это не помогло. Слёзы подступили сами собой. Резко. Быстро. Как потоп после землетрясения. Я не рыдала. Я тряслась. Подбородок дрожал, пальцы судорожно стискивали ткань мантии. Дышать было трудно — будто воздух стал вязким, как зелье. «Ты слишком много болтаешь…» «Я ничего не буду делать. Просто заставлю тебя захотеть врага.» «Ты уже проиграла.» Слова снова и снова прокручивались в голове, как шипящий маггловский винил на повторе. Он всегда знал, куда бить. И как. В точку. До крови. — Чёртов Малфой, — прошептала я. Звук сорвался. Отразился эхом от плитки. Я зажмурилась. Он не имел права. Он не должен был… так. Прикасаться. Давить. Видеть меня насквозь. Я провела ладонью по лицу. Горячо. Мокро. Слёзы продолжали течь — злые, горячие, от бессилия. От обиды. От чувства, что я всегда та, кто держится. Кто верит. Кто пытается. А потом — снова и снова — получает по шраму. Может, он был прав? Может, я и правда сломалась? Я ведь делаю вид, что всё хорошо. Что справилась. А внутри — будто пусто. — Иди к чёрту, Драко Малфой, — выдохнула я. Голос почти сорвался. Но это было не проклятие. Это была мольба. Оставь. Прекрати. Не лезь туда, что я пыталась закопать. Где-то за пределами кабинки послышался всплеск воды, потом — мягкий, хлюпающий голос: — Опять кто-то плачет? Я не ответила. Но через пару секунд Плаксивая Миртл медленно всплыла из унитаза, заглянув внутрь кабинки. Её глаза округлились, а голос, обычно резкий и жалобный, стал неожиданно тихим: — Ты ведь Гермиона… Я тебя помню. Ты здесь редко бываешь. Только когда совсем… больно. Я подняла глаза, хотела попросить её уйти, но не смогла. Слова застряли. Потому что она вдруг прошептала: — Он… он сделал тебе больно? Я чуть кивнула. Не для ответа — просто потому, что сдерживать боль стало бессмысленно. Миртл на мгновение затихла. Потом сказала почти ласково: — Они все делают больно. Но ты не такая, как я. Ты не останешься здесь навсегда. Она исчезла, оставив после себя слабое бульканье и тонкую дымку пара. А я — осталась. Пустая, сжата внутри. Я вздохнула. Глубоко. Резко. Потом ещё раз. Тело ныло. Плечи были свинцовыми, а сердце — будто выжжено изнутри. Я вытерла лицо рукавом и встала. Движения были скованными, как после драки. Я посмотрела на себя в треснутое зеркало. Глаза — покрасневшие, опухшие. Но что-то в них ещё жило. Что-то, что Малфой не смог сломать. «Ты такая же, как я, Грейнджер. Просто боишься себе в этом признаться.» Может быть. Но есть одно, чего он не понял. Я вижу свои трещины. И всё равно поднимаюсь. — Хватит, — прошептала я отражению. — Ты уже не та девочка, которую можно сломать. Даже если тебе хочется плакать — ты всё равно держишься. Потому что умеешь. Я пригладила волосы, вытерла следы слёз, выпрямила плечи. В груди ещё пульсировала боль. Но вместе с ней — злость. И решимость. Они не взаимоисключающие