Тот, кого не прощают

На уроки сегодня вообще не хотелось. Я был выжат досуха — вчера наша команда по квиддичу тренировалась до полусмерти. Просто ели-еле доползли до подземелья. После душа я рухнул в кровать, даже не досушив волосы, и отключился. Всё тело ныло, как после столкновения с метеором, и единственное, чего хотелось утром, — вычеркнуть день из расписания и поспать ещё три года. Но вместо этого я лежал, глядя в потолок и думая о том, что Грейнджер меня игнорирует уже третий день. Это начинало бесить. Не то чтобы я скучал по её занудным речам, но… ну, ладно, может, чуть-чуть. Просто тишина вместо её язвительных комментариев — это подозрительно. Слишком тихо. Слишком холодно. И я, чёрт побери, знал, что облажался на стадионе. Надо как-то помириться с этой стервой. Хотя бы попытаться. Я же вчера даже книжку ей заслал. Через какого-то испуганного младшекурсника. Редкий том, между прочим, с выцветшей кожаной обложкой и печатью Первого Съезда Магических Натуралистов. Целых двадцать минут копался в библиотеке Снейпа, пока не нашёл. Это же должно её успокоить, верно? Книжному червю — редкие книги. Логично же? Хотя… я даже не уверен, передал ли этот малыш книжку или сбежал в ужасе после первого этажа. Надо будет его сегодня выцепить. И да, мне абсолютно не всё равно. Всё. Пора встать. Сделать вид, что мне всё равно. Может, даже подбросить язвительный комментарий Грейнджер — чисто чтобы проверить, дышит ли она ещё Сегодня у нас первым было зельеварение. Предмет Слизнорта. О, как же я не перевариваю этого типа. Вечно всем подлизывает — и вашим, и нашим. Даже для слизеринца он слишком… мягкотелый. Где его гордость? Где характер? Что, в одном из своих блестящих котлов утопил? А теперь он ещё и наш декан. Назначили в этом году. Великолепно. Никто, кроме разве что Паркинсон, не был в восторге. Он не вызывает уважения. Не так, как… он. Снейп. При одном упоминании в груди что-то сжалось. Чёрт… мне не хватает его. По-настоящему. Его мрачности, его сарказма, едких замечаний и даже тех проклятых придирок, которые доводили до белого каления. Он был пугающим. Непробиваемым. Настоящим. Но мы его любили. Да, боялись. Но уважали. И он, каким бы жёстким ни был, защищал нас. Всех. А иногда — особенно меня. Он был мне близок. После тренировок с Беллатрисой, когда я едва стоял на ногах, именно он подбирал меня с пола, заклинал трещащие кости и молча ставил на ноги. Без лишних слов. Без жалости. Только понимание и молчаливое присутствие. Мы могли часами сидеть в его кабинете. Говорить. Молчать. Он знал слишком многое — и, возможно, слишком многое прощал. А теперь его нет. И с этим, как бы я ни пытался, я до сих пор не могу смириться. Титаническими усилиями я заставил себя подняться с кровати. Тело гудело от боли, как после столкновения с гиппогрифом. Крепатура была дикая — спасибо вчерашней тренировке. Сам себе устроил, да. Капитан команды, блестяще, Малфой. Сначала гоняешь всех до изнеможения, потом ползёшь по стенке, как старик. Есть не хотелось вообще. Желудок будто сжался в кулак. Даже мысль о горячем шоколаде и хрустящих тостах вызывала отвращение. Так что завтрак я проигнорировал. Тео и Блейз ушли в Большой зал, веселые и сытые. У них, в отличие от меня, не было квиддичных пыток до полуночи. Они, как всегда, увильнули — «слишком интеллектуальные для мётел», как выразился Тео на первом курсе, и с тех пор не прикасался ни к одному спортивному предмету. А Блейз просто ленивый ублюдок. Красивый, стильный — и абсолютно лишён амбиций в спорте. Я остался один. Комната была слишком тихой. В голове гудело. Скрючившись, натянул рубашку. Каждый шов натирал плечи. Галстук завязался со второй попытки, и то — криво. В зеркало я посмотрел без энтузиазма: бледный, раздражённый, под глазами тени. Но хоть на вид живой. Отлично. Готов к веселью под руководством любимого слизеринского декана — мистера «и вашим и нашим» Слизнорта. Сжав зубы, я схватил сумку и направился в сторону подземелий. Добравшись до класса, я первым делом плюхнулся на своё обычное место у стены — подальше от кафедры, поближе к окну. Из подземелий, конечно, никаких окон не было, но привычка осталась. Поставил локоть на стол, скучающе наблюдая, как студенты по одному, лениво, будто через силу, заползают в класс. Никто не торопился. Ни слизеринцы, ни прочие факультеты. Слизнорт как всегда пробурчал что-то себе под нос, в духе: — Ох, эта молодёжь… Научитесь, наконец, следить за временем… Дед искренне не понимал, что всем на него плевать с башни до подземелий. Максимум — пара заучек из Когтеврана перед ним вылизывались, чтобы выпросить «Ожерелье выдающегося варева» или прочую чепуху, которую он раздаёт, как леденцы. А мне это всё было не нужно. Я варю зелья в разы лучше его. Меня Снейп учил. Я невольно сжал зубы. При упоминании о Снейпе в груди сжалось. Он хотя бы был требовательным. Цельным. Чёртов Слизнорт утопил свою гордость в одном из собственных котлов. — Псс, Драко, — Тео ткнул меня локтем в бок, — хочешь прикол? — Нет, — отозвался я устало. — Уже не хочу. — Ну давай, угадай: кто покрасил волосы в зелёный? — Без понятия. — Я не отводил взгляда от двери. — Намёк: не наш факультет. — О, Мерлин… — Я закатил глаза. — Лавгуд? Чтобы быть ближе к цвету трав? — Неа, — ухмыльнулся Тео. — Грейнджер. Я чуть не повернулся к нему всем телом. Даже с моим уровнем усталости это прозвучало чересчур абсурдно. — Что? — Ага, я тоже офигел, — довольно кивнул он. — Цвет чисто слизеринский. Я сначала думал, она заклятие наложила неудачно. Но нет, судя по её лицу, это… как бы сказать… перманентно. — Интересно… — пробормотал я, прикрывая рот рукой, чтобы скрыть выражение. Вот это поворот, Грейнджер. Зеленый, говоришь? Факультетская солидарность или тонкий намёк? — Думаешь, это какая-то новая кампания от Макгонагал? — продолжал Тео. — «Примерим цвета врага — станем ближе»? — Возможно, — я пожал плечами, хотя внутри что-то кольнуло. — Может, ей пообещали пожизненный доступ к библиотеке. Или выдать биографию Мерлина из запретного фонда. — Или личный дневник Салазара с иллюстрациями, — подхватил Тео, смеясь. Я улыбнулся краем губ, но не более. В голове уже крутилась мысль: а не от моей ли книжки у неё теперь такая расцветка? Если так — это слишком… забавно. И чертовски в её стиле — попасть в беду из-за книги. — Молодые люди, что у вас там? — недовольно произнёс Слизнорт, нахмурив брови и поднимая на нас свой влажный взгляд поверх очков. Я медленно повернулся к нему с самым безобидным выражением лица, какое только мог изобразить. — Ничего, профессор, — проговорил я с ленцой. — Просто согласовываем, кто какую часть лабораторной возьмёт на себя. Мы же, так сказать… командные игроки. — Ещё не время это обсуждать, — фыркнул он, вернувшись к своим пергаментам. — Я ещё даже не озвучил тему урока. Вот старый болван, — мысленно скривился я, глядя, как он ковыряется в своей кипе бумаг. — Снейп бы уже давно по очереди стянул с нас кожу, заставил пересчитать компоненты и написал бы эссе о токсичности твоей собственной крови, если ты ошибся в дозировке. Слизнорт между тем принялся разглагольствовать о каких-то новых экстракциях с использованием вытяжки мандрагоры и редкой формы лунного базилиска — и я тут же мысленно отключился, глядя сквозь голову профессора в пустоту. Мысли сами по себе снова поползли в сторону Грейнджер. Зелёные пряди. Вот уж не думал, что ты когда-нибудь решишься на такое, Грейнджер. Сработала книжка? Или это твоё извращённое чувство солидарности После урока Слизнорта мы с Тео и Блейзом двинулись на следующие занятия. Весь учебный день тянулся как проклятие. Я сидел на зельеварении, как медуза на суше, а к концу — чуть ли не дремал с открытыми глазами. Последние пары вообще прошли в каком-то тумане. Каждое слово профессора звучало, как эхо из подвала. Хотелось просто провалиться сквозь пол и очнуться где-нибудь в Сицилии с бокалом мартини. Наконец, этот бесконечный цирк под названием «образование» закончился, и можно было выдохнуть. Я направился к совятне — надо было наконец ответить матери. Мама пишет мне почти через день, а потом заваливает пергамент гневными вопросами: «Почему ты не отвечаешь? Ты в порядке? Ты ел? Что у тебя с кожей? Тебя обижают?» Как будто я не в Хогвартсе, а в каком-то психдиспансере. Никогда она раньше такой не была. Хотя нет. На самом деле — была. Просто раньше я этого не замечал. Мама всегда была… ну, скажем так, гиперопекающей. Я единственный ребёнок, и, к сожалению, так им и остался. После моего рождения у неё было ещё несколько беременностей. И выкидыши. Каждый раз всё рушилось. Я не помню всех подробностей, но помню, как отец в какой-то момент просто сказал: «Хватит. Нам и Драко достаточно». В тот момент он выглядел так, словно в нём что-то сломалось. Он не был никогда особенно ласковым — ни со мной, ни с кем вообще, — но с ней он стал… мягче. Почти трогательным, если такое вообще допустимо для Люциуса Малфоя. Со мной он тоже поначалу вёл себя вполне сносно. Даже, как бы это ни звучало, добродушно. Но длилось это, конечно, недолго. Курса до третьего максимум. А потом будто кто-то запихнул ему в задницу петарду. И с тех пор он вечно во всё тыкал — мои оценки, манеры, осанку, выговор. Думаю, если бы он не тыкал, эта петарда взорвала бы его изнутри. Так что, возможно, он просто спасался как мог. Я не был в настроении разгуливать по башне, поэтому письмо матери решил накатать прямо в спальне. Коротко, по существу, чтобы не было повода прислать ещё семь свитков подряд. Мама, У меня всё в порядке. Учёбы много, тренировок ещё больше, но я держусь. Команда настроена решительно — скоро первый матч, и, как ты наверняка догадываешься, это будет Гриффиндор. Думаю, будет приятно посмотреть, как мы размажем их по полю. Если захочешь приехать — скажи, я тебя впишу в список гостей. С друзьями тоже всё нормально. Тео и Блейз, как обычно, ведут себя как два бесполезных аристократа, но хотя бы не дают мне окончательно свихнуться. В остальном — всё идёт своим чередом. Уроки, библиотека, спорт, редкие моменты тишины. Пожалуйста, не переживай так сильно. Я знаю, ты волнуешься, но ты воспитала меня не для того, чтобы я шатался по углам. Я справлюсь. Пиши, если хочешь — просто знай, что у меня всё под контролем. И да — если решишь прислать пирожные, только не тыквенные. Лучше с шоколадом. Или с черникой. С любовью, Твой сын Сложил письмо, запечатал. Потом на секунду замешкался, держа в руках перо. Добавил: «Если хочешь — можешь прислать пирожные. Но не тыквенные. Твой сын». Выглядело... по-семейному. Ну, почти. Поднялся, накинул мантию и направился в совятню. Воздух был прохладным, но свежим. Небо уже затягивало вечерней синевой, и замок шумел приглушённо — кто-то ещё ужинал, кто-то шастал по лестницам. Когда я добрался до совятни, в помещении оказалось почти пусто. Почти. У входа, сложив руки на груди, стояла Гермиона Грейнджер. Она явно не заметила, как я вошёл, потому что с мрачным лицом нервно постукивала ногой по каменному полу. Прямо как будто вызывала землетрясение. Я остановился на пару шагов, наблюдая за ней. Интересно, кого она ждёт? Кто ей может писать? Все её обожаемые друзья тут — Уизли, Поттер, Луна, весь этот весёлый цирк на месте. Может, родители? Или, может, тот её болгарский супергерой... Крум. Ну да, точно. Было дело. Болгарин с грустными глазами и задранным подбородком. Та хрен с ним, с тем Крамом. Пусть хоть тролль ей пишет. Грейнджер меня продолжала игнорировать. Делала вид, будто я — пустое место. Что ж… пусть пока радуется. Сначала я отправлю письмо, а потом… преподам этой выскочке урок хороших манер. Так, чтобы запомнила. Навсегда. Я поднялся по каменной лестнице, вышел на смотровую площадку совятни и посвистел коротко. Несколько сов встрепенулись, но через мгновение ко мне плавно скользнула сквозь воздух моя — грациозная, величественная серебристоногая буревестница. Так называлась порода — редчайшая разновидность сов, обладающая не только молниеносной скоростью, но и невероятной памятью. Родители подарили мне её в прошлом году, когда... когда прежнюю сову не стало. Меня передёрнуло. Я сжал кулаки, вспомнив, как Фенрир Сивый буквально сожрал её живьём во время одной из своих «прогулок». Просто ради удовольствия. Ради крови. Кровожадный ублюдок. Какое счастье, что его замочили в Битве за Хогвартс. Медленно. Болезненно. С заслуженной ненавистью. Иногда я жалею, что не был тем, кто нанёс финальный удар. Моя сова, как будто почувствовав настроение, ласково клюнула меня в плечо. Я погладил её по крылу и прикрепил письмо. — Доставь как можно быстрее, — тихо сказал я. — А потом можешь поохотиться. Ты это заслужила. Сова взмахнула крыльями и растворилась в воздухе, оставляя после себя лишь лёгкий вихрь перьев и запах мокрого камня. Теперь можно заняться делами поважнее Я обернулся к ней. Она всё ещё стояла у стены, переминаясь с ноги на ногу, взгляд устремлён в тёмное небо. Ждала сову. С таким напряжённым видом, будто от письма зависела судьба человечества. Я подошёл ближе, не торопясь. Стал рядом, намеренно не слишком близко — просто в поле её внимания. — Итак, Грейнджер, — начал я сухо. — Ты получила свёрток? Она нехотя повернулась ко мне. Медленно. Без энтузиазма. — Грейнджер, ты язык проглотила? Или в компании своих дружков совсем растеряла навыки общения в обществе? Она посмотрела на меня холодно, прищурилась и наконец ответила: — Спасибо за… книгу. Но, если ты думаешь, что этого достаточно, чтобы я всё забыла — ты ошибаешься. — Забыла? — переспросил я, чуть склонив голову. — Ты же вроде не злопамятная. Хотя, возможно, я переоценил твои гриффиндорские добродетели. — Книга — не оправдание, Малфой, — отрезала она. — Особенно если она передана через младшекурсника. Это… трусливо. — Трусливо? — я усмехнулся. — А мне казалось, ты оценишь поступок по сути, а не по форме. Или ты теперь в каждом жесте ищешь скрытый смысл? Она покачала головой. — Я просто устала. Устала от людей, которые бросаются словами, а потом делают вид, что ничего не было. От тех, кто надеется, что всё решится само, если подарить красивую обёртку. — Ну прости, что не исполнил перед тобой трёхактную драму с покаянием, — фыркнул я. — Я сделал жест, как мог. Не нравится — не читай. Но не строй из себя святую. Она прищурилась ещё сильнее, но ничего не сказала. Просто отвернулась обратно к небу, словно разговор был окончен. Я вздохнул. Ну и пожалуйста. Я уже собирался отойти, но взгляд скользнул по её волосам — и я застыл. Вот чёрт. Нотт не шутил. Пряди — ярко-зелёные, тот самый ядовито-благородный цвет нашего факультета. Не просто оттенок, а заявление. И Грейнджер с зелёными прядями выглядела… нет, не как гриффиндорка. Как вызов. Конечно же, я не мог это проигнорировать. — Ну надо же, — усмехнулся я, сложив руки на груди. — Не знал, что у тебя новый имидж. Или это такая продвинутая форма факультетского миротворчества? Хочешь быть своей и у нас тоже? Она не ответила, только губы сжались в тонкую линию. Отлично. Продолжим. — Хотя, — прищурился я, чуть склонив голову, — если забыть, что ты всю жизнь нас презирала, с такими прядями ты могла бы сойти за слизеринку. Почти. Если бы не стойкая привычка лезть не в своё дело и невыносимо громкое чувство морали. Я выдержал паузу и добавил, чуть тише, почти лениво: — Впрочем… идёт. И пугающе хорошо. Жаль, конечно, что не по-настоящему. — Малфой, оставь меня в покое, — взорвалась Грейнджер, резко обернувшись ко мне. — Ты отправил письмо? Ну так вали обратно в подземелья! Что ты пристал ко мне?! — О-о, вот и вернулась старая добрая Грейнджер, — усмехнулся я, не сдвинувшись с места. — Ну что, расскажешь, что за резкая смена имиджа? Новая ты, зелёные пряди — симпатично, но неожиданно. — Я не собираюсь отвечать на этот вопрос, — отрезала она, сжав губы. — Забавно, но да ладно, — пробормотал я, пожав плечами. Пауза. — Итак, Грейнджер, когда мы вернёмся к нашим страданиям над этим блядским цветком? — Ох, серьёзно, Малфой? — в её голосе сквозило раздражение. — Если мы сейчас подойдём к нему вдвоём, он просто сдохнет. От стресса. Как и я. — Ну что ж, значит, такова его судьба, — притворно вздохнул я, драматично сцепив руки за спиной. — Он просто слаб, как и всё прекрасное в этом мире. — Малфой, перестань! — она сжала кулаки. — Это ты виноват, что мы отстаём по графику! Твоё поведение, твои выкрутасы, твоя выходка на стадионе… — Да знаю я, — перебил я. И впервые за разговор не с издёвкой, не с ухмылкой — просто сказал. Она замерла. Её глаза расширились. — Что? — Я знаю, что перегнул. И это, между прочим, я пытался сказать в письме. Ну, знаешь, через того младшекурсника, которому ты, наверное, уже дала прозвище «посыльный с мордой хорька». — Серьёзно? — фыркнула она. — Мне показалось, что это была подачка в духе: «На, держи книгу, только не пили мозг». — Да, звучит похоже на меня. — Я кивнул, криво усмехаясь. — Но это было не совсем так. Она молчала, пристально глядя на меня. В этот момент я впервые за последние дни не чувствовал в ней ярости — только вымотанность. Грейнджер устала. И, возможно, не только от меня. — Слушай… — начал я, но не закончил. Просто пожал плечами. — Если хочешь — продолжай игнорить. Но я готов вернуться к цветку. По-человечески. — Ты — и по-человечески? — фыркнула она, но уже без злобы. — Не обнадёживайся. Я не святой. Но попробовать могу. — Учти, Малфой, — отчеканила она, глядя на меня холодно. — Я не принимаю твои извинения. Это просто… вынужденная мера. Мне нужен зачёт. Всё. — Всё взаимно, — пожал я плечами. — Не думай, что я рвался обратно к нашему «романтичному» цветку. — Тогда… завтра. В библиотеке. После уроков, — коротко кивнула она, уже разворачиваясь, чтобы уйти. — Хорошо, — бросил я ей в спину. — И, Грейнджер… Она замерла, не оборачиваясь. — Ты что, носишь линзы? Почему у тебя глаза стали зелёными? Её спина напряглась. Ни слова. Ни вздоха. И вдруг — она резко сорвалась с места и буквально убежала из совятни, оставив меня одного, стоящего среди сов и ночного сквозняка. Я остался в тишине, прищурившись в темноту. — Что это, мать вашу, только что было? Гермиона неслась по коридорам, сломя голову. Она не замечала ни мелькающих портретов, ни удивлённых взглядов, ни того, как мантия зацепилась за перила лестницы. Только одно било в голове, как проклятое эхо: глаза. Зелёные. Пряди. Слизерин. Малфой что-то заметил. А если это увидят и другие? Она ворвалась в башню Гриффиндора, даже не дождавшись полного произнесения пароля, просто прокричала его на бегу и едва не врезалась в спинку кресла. Джинни сидела у камина, с растрёпанными волосами, в тренировочном свитере. — Джинни! — выдохнула Гермиона. — Пришло письмо?! — Что? — Джинни подпрыгнула. — Эм… да, ещё днём. Почему ты так— — Почему ты мне не сказала?! — вспыхнула Гермиона, вцепляясь в подлокотник. — Я чуть не умерла от ужаса в совятне! — Эмми, прости, — смутилась Джинни. — Мы после уроков сразу пошли на тренировку. Я просто не успела тебя найти. К чему вообще такая спешка? — Джинни, у меня теперь глаза стали зелёные! — почти выкрикнула Гермиона. — А что дальше? Чешуя? Хвост? Рога?! Я уже боюсь смотреть в зеркало! — Подожди, что? — Джинни резко приблизилась, вгляделась в лицо подруги. — Мерлин… Чёрт. Они и правда зелёные. — Вот именно. — Гермиона нервно заправила волосы за ухо. — Так, что там Джордж писал в письме? Джинни порылась в своей сумке и достала конверт. Девушки уселись на диван, обе с пульсирующими висками. — Так… тут написано, что этот Обязаторус не просто фиксирует ложь. Он иногда усиливает побочный эффект. Всё зависит от глубины отрицания. В твоём случае — сработал какой-то кристалл нестабильной магии… и… — И что? — подалась вперёд Гермиона. — И… чтобы обернуть чары назад, человек должен признать правду. По-настоящему. Внутри. Особенно если он сорвал. — Чёрт, что?! — воскликнула Гермиона. — И это всё? Просто "признай"?! А если я уже признала?! Она резко встала, оглядела пустую гостиную и обернулась к Джинни. — Джинн, прости за то, что я сейчас скажу. Но… я сорвала на вопрос тогда. Когда меня спросили про секс с Роном. Я соврала. У нас… нехороший секс. Джинни вскинула брови, но молчала. — Точнее, он, наверное, технически хороший… — продолжила Гермиона, сбившись, — …но я толком ничего не чувствую. Всё... притуплено. Как будто моё тело играет сцену, а душа — за кулисами. — Гермиона… — мягко сказала Джинни. — Посмотри на меня. Что-то поменялось? Пряди? Глаза? Джинни внимательно всмотрелась, затем покачала головой. — Эм… нет. Всё по-прежнему. Зеленее не стало… но и обратно не ушло. — Твою мать! — Гермиона рухнула обратно в кресло. — Ну что ещё нужно этому проклятому камню?! Я же всё сделала! — Тут в конце приписка… — Джинни пролистала письмо. — Вот: "Если признание не ведёт к действию или пониманию сути проблемы, эффект может сохраниться до осознания или преобразования эмоций в поступок." — О боги… Я ничего не понимаю, — простонала Гермиона, уткнувшись в ладони. — Это магия или чёртова терапия? — Так, давай по-честному. У вас с Роном… проблемы? — Нет… то есть… — Гермиона потерла висок. — Мы не ссоримся. Мы даже мило общаемся. Но… я чувствую, будто что-то отключено внутри меня. Я после войны… будто отрубила часть себя. Чтобы выжить. И не могу её включить обратно. — А когда ты рядом с Гарри? — Я… — она замерла. — Я всегда хочу его увидеть. Меня к нему тянет. Он — спокойствие. — А Рон? Гермиона медленно покачала головой. — Он вызывает тепло… но не страсть. Не пульс в горле. Не… Она умолкла, впившись взглядом в угол комнаты. — Чёрт, Джинни. — Я с тобой, Гермиона. Что бы ты ни решила дальше, — мягко проговорила Джинни, всё ещё держа подругу за руку. — Но, может… попробуй поговорить с Роном? Да, он не великий знаток женских чувств, не самый чуткий в мире, но он тебя любит. Очень любит. И если ты откроешься ему — он хотя бы попробует что-то поменять. Ты же знаешь, он не злой. Просто… тупит иногда. По-братски говорю. — Он уже видел мои волосы, — пробормотала Гермиона, уставившись в пол. — Но я быстро убежала в класс, сославшись на то, что опаздываю. Не хотелось слышать, что он скажет. — Понятно… — Джинни кивнула. — В любом случае, попробуйте поговорить. Я уверена, вы вместе найдёте выход. Вы — не чужие друг другу. — Да, конечно… — пробормотала Гермиона. Она соврала. Просто чтобы не расстраивать Джинни. Чтобы оставить у неё надежду. — Знаешь, — продолжила Джинни чуть бодрее, — я сегодня успела сходить на консультацию к тем самым врачам из Св. Мунго, о которых говорила Макгонагалл. Помнишь? — Да, — кивнула Гермиона, удивлённо взглянув на неё. — Я попала к одной женщине, Элизабет. Очень приятная. Без осуждения, без всей этой надменной «хцелительской важности». Просто слушала. Мы неплохо пообщались, правда. Может, и тебе попробовать? Гермиона молча кивнула. — Да… может быть, ты и права. Это неплохая идея. Я вернулся в башню весь на нервах. Голова гудела, будто кто-то провёл внутри экскурсию топором. Эта сцена с Грейнджер в совятне — что, мать вашу, это было? Она просто сорвалась и убежала, как ошпаренная, будто я предложил ей голой пробежаться по Большому залу, а не задал простой вопрос. Про линзы, между прочим. Что не так с её глазами? И, главное, с её головой? Цвет волос. Зелёный. Не флер, не мода, не краска — а будто кто-то проклятие наложил. И всё совпало слишком подозрительно с той книгой. Может, она сама что-то активировала? Или это последствия заклятия? Или… чёрт его знает. Магия — она коварная дрянь. Я поднялся в спальню, всё ещё с гулом в голове. Но вместо долгожданной тишины — Тео и Блейз уже обосновались у меня на кровати, угорая в голос и пихаясь плечами, как подростки. — Что опять? — буркнул я, бросая взгляд на них. — Что обсуждаете? — Тео, — ухмыльнулся Блейз. — Втюрился в целительницу. Причём не в какую-то там старую ведьму с бородавкой, а в молодую. Очень молодую. И, по его словам, чертовски привлекательную. — Не втюрился, а проявил искренний интерес, — надменно отозвался Тео, с важным видом откинувшись на подушку. — Я решил сходить на приём. Просто… пообщаться. Заодно проверить, как у меня дела с ментальным состоянием. — Да уж, с ментальным у тебя беда, — фыркнул Блейз. — Ребята, вы бы её видели, — проигнорировал его Тео. — У неё имя как у ангела… Та и зовут её — Анджела. Я просто не мог думать ни о чём, кроме того, как её звать и как она смотрит. Голос у неё — как флер-де-люр в зелье снотворного. Обволакивает. — Серьёзно? — я нахмурился. — Тео, ты влюбился в целительницу? — Возможно, — драматично выдохнул он. — Молодую, прекрасную, и абсолютно неподходящую мне. Как всегда. — Мерлин… — покачал я головой. — Да брось, пусть хоть у кого-то будет бурная личная жизнь, — усмехнулся Блейз. — А то ты, Драко, совсем сдулся. Хотя… кстати. У тебя письмо. — Что? — я тут же насторожился. — От кого? — Мы не знаем, — пожал плечами Блейз. — Прилетела чужая сова. И, кстати, не просто залетела — она стучалась в окно, как одержимая. Била клювом по стеклу, как будто пыталась разбить его к чертям. — И что, впустили? — А что оставалось? — Тео рассмеялся. — Мы думали, она нас заклюёт. Но фокус в том, что она не хотела отдавать письмо. Уперлась, как упрямая лошадь. Я даже не шучу — забилась в угол карниза и зашипела на нас, когда мы потянулись за письмом. — Как же вы его забрали? — Блейз предложил ей лакомство, — вмешался Блейз с ухмылкой. — Только когда я кинул подачку, она согласилась обменяться. Почти из-под клюва выдрал. — И где письмо? — На тумбочке у тебя. Мы не открывали, если что, — добавил он быстро. — Слишком… личное на вид. Без имени отправителя. Только: «Для Драко». Я подошёл к тумбочке. Тонкий, плотный конверт. Аккуратный, как из старого почтового архива. И имя. Моё. Выведенное идеальным каллиграфическим почерком. Я узнал его с первого взгляда. Валентина. Медленно, почти с опаской, я вскрыл конверт. Бумага была дорогая, гладкая, с тонким ароматом её духов — горький апельсин с намёком на жасмин. Чёрт. Даже запах был как пощёчина воспоминанием. Я развернул письмо и пробежался по строчкам глазами Драко. Скучать — не в моих правилах. Но, чёрт подери, твои пальцы — исключение. Я до сих пор чувствую их на бёдрах. Ты живёшь среди книг и морали, я — среди льстецов и хищников. Но кое-что общее у нас всё же осталось: тяга к опасному. Я скоро в Лондоне. Место выберу ближе к тебе. Не спрашиваю — приедешь ли. Я знаю, что да. До встречи. В. Прочитав письмо, я невольно усмехнулся. Ну хоть что-то наконец-то интересное в этом унылом болоте из лабораторных, тренировок и невротичных гриффиндорок. Но вместе с этим внутри что-то передёрнулось. Тонко, неприятно, как холод по позвоночнику. Я ведь не планировал с ней больше видеться. Да, она… она настоящая богиня. Шикарная. Потрясающая. Валентина — это не женщина, это событие. Взрыв. Химия. Тело, от которого кружится голова, голос, заставляющий забыть собственное имя, и взгляд, после которого хочется или убежать, или прижать к стене. Но, чёрт возьми, она — ходячая беда. Её муж — посол Великобритании в Италии. В рамках магического мира, разумеется. Один из тех, кого ты никогда не хочешь злить. Суровый, подозрительный, влиятельный до ужаса. Власть — это не просто его статус, это его кислород. А Валентина — его собственность. По крайней мере, он так считает. Мне не хотелось вляпываться в очередной скандал, особенно если этот ублюдок что-то заподозрит. Хотя… если уж начистоту — меня и на Сицилии это не остановило. Но тогда была другая ситуация. Тогда я прятался от себя самого. Тогда мне было плевать на последствия. Тогда я был только что оправдан Визенгамотом, пах золью и страхом, и хотел забыться в чём угодно — в огне, в вине, в её руках. Но сейчас… Сейчас всё иначе. Я снова здесь. В Хогвартсе. Пытаюсь, чёрт бы его побрал, как-то собрать себя обратно. Хоть немного. И последнее, что мне нужно — это Валентина с её губами цвета вина и письмами, пахнущими бедой. Хотя… Это же Валентина. Она, как чёртов магнит. Всегда тянет. Даже когда знаешь, что за ней — хаос, шепчущий голос в темноте и липкий, горячий ад. Даже когда хочешь держаться подальше. А может быть — именно тогда. Ты всегда возвращаешься к тому, что не даёт тебе покоя. Мы оба знаем, что эта история ещё не дописана. И я хочу, чтобы следующая глава началась с того, как ты закрываешь за собой дверь и снова тянешь меня к стене. — Малфой, я что-то не могу понять твоих эмоций, — хмыкнул Блейз, подходя ближе. — Ты то ли побледнел, то ли возбудился? Он склонился над моим плечом, стараясь заглянуть в письмо. Я медленно поднял на него взгляд — острый, тяжёлый, без слов. Этого было достаточно. — Чёрт, Малфой… — Блейз отшатнулся, как будто его ударили током. — Нет. Ты что, опять держишь связь с Валентиной? — Успокойся, Забини, — тихо процедил я, пряча письмо. — После того как я покинул Сицилию, я не пытался с ней связываться. Ни разу. Это она написала. — Тем более, — зашипел он. — Сожги это письмо. Сейчас же. Тебе не нужны эти неприятности. Тео, услышав тон, поднял голову от своей кровати. — Какая Валентина? — начал он, но тут же замолчал, когда увидел наши лица. — Она, Тео. Та самая, — буркнул Блейз. — Богиня в теле модели, жена чертового магического посла Великобритании в Италии и ходячий катастрофический сценарий. Он снова уставился на меня: — Если её муж узнает об интрижке, Малфой, тебя не просто вычеркнут из общества. Твои останки будут искать по всему миру. От Неаполя до Австралии. — Я знаю, — мрачно отозвался я, сжав письмо так, что пергамент заскрипел. — Тогда одумайся, идиот! — вспылил Блейз. — Она — беда. Роскошная, смертоносная беда в дорогом белье. И ты ей нравишься именно потому, что ты на грани. Как и она. Комната словно замерла в напряжённом молчании. — Малфой, отдай письмо, — жёстко сказал Забини, глядя прямо мне в глаза. — От него нужно избавиться. И сжечь. Сейчас. Я медленно развернулся к нему, сжимая письмо в руке. — Нихрена я тебе не отдам. Это моё письмо. И я сам разберусь, что мне с этим делать. — Ну будь идиотом, — вспыхнул он. — Продолжай держаться за это. Только потом не удивляйся, когда твоя жизнь разлетится в клочья. Это не просто «письмецо от бывшей», Малфой. Это, прости Мерлина, общение с женщиной, которая может тебя погубить. В прямом смысле. — Ну тогда же, на Сицилии, всё обошлось, — бросил я с вызовом. — Почему сейчас её старый дурак должен что-то заметить? — Потому что я тогда тебя прикрывал, дубина! — рявкнул Блейз. — Я выкручивался, отвлекал внимание, плёл интриги, чтобы никто не заподозрил, что ты пропадал ночами не просто так! Он вздохнул, провёл рукой по волосам. — Моя мать говорила, что он что-то начал подозревать. И сейчас за Валентиной ведут слежку. Он на взводе. Он параноик, но не дурак. А она… она всё усложняет. Я нахмурился. — Твоя мать склонна к преувеличениям. Ты сам это говорил. — Обычно — да. Но не в этот раз, — Блейз был серьёзен как никогда. — Валентина обращалась к ней. Просила о помощи. На случай, если он начнёт её преследовать. Понял, Малфой? Она уже чувствует опасность. — Минуточку. — Я прищурился. — Твоя мать что, в курсе, что я с ней спал? — Конечно нет, идиот, — отмахнулся он. — Она знает, что Валентина… "искала поддержки". Вот и всё. — Ну так если никто про меня не знает — в чём проблема? — Проблема в том, что ты сам лезешь туда, откуда еле вылез. Ты только-только начал налаживать жизнь тут, в Англии. Твоя семья и так под колпаком. Ты не можешь себе позволить новых скандалов. Ни с кем. А уж с ней — тем более. Я сжал челюсть. — Блейз, я в состоянии сам разобраться. Он молча посмотрел на меня, а потом шагнул назад и резко выкрикнул: — Инкарцео! Верёвки из света мгновенно оплели меня, туго стягивая руки и ноги. Я рухнул на пол с глухим стуком, ошеломлённый, не сразу осознав, что произошло. — Ты охренел?! — прорычал я, яростно вырываясь. — Блейз, развяжи меня! Немедленно! — Акцио письмо Малфоя! — громко произнёс он. Письмо вырвалось из моей руки и мягко опустилось в его ладонь. Он посмотрел на него пару секунд, затем перевёл взгляд на меня. — Не делай этого… — прошипел я, лёжа на полу, вцепившись взглядом в его лицо. — Не смей, Блейз. Он покачал головой. — Это для твоего же блага, — тихо сказал он. И поднял палочку. — Инцендио. Пламя мгновенно охватило пергамент. Письмо Валентины извивалось, шипело, чернело… и исчезло в воздухе. С последней искрой я почувствовал, как внутри меня что-то оборвалось. Я откинулся на пол, тяжело дыша, сжав зубы от ярости и бессилия. Блейз стоял молча, с поникшими плечами, опустив палочку. — Ты мне ещё за это ответишь, — выдохнул я сквозь стиснутые зубы. — Возможно, — мрачно сказал он. — Но я хотя бы буду знать, что сделал всё, чтобы спасти тебе задницу. Я тихо произнёс контрзаклятие мысленно. Верёвки ослабли и с шорохом упали на пол. Я встал. — Ты что, блядь… владеешь беспалочковой магией?! — опешил Тео, сидя на кровати с приоткрытым ртом. Я лениво отряхнул рубашку. — Ооода, Теодор. Ты ещё многого обо мне не знаешь, — бросил я, глядя в сторону Забини. Блейз, конечно, стоял уже с палочкой в руке, как будто готов к драке. Правильно, потому что я мог выкинуть что угодно — особенно когда меня доводят. — Малфой, хочешь — бесись, — сказал он холодно, — но я всё сделал правильно. — Забини… — я сделал шаг вперёд, — то, что ты сжёг это письмо — ничего не меняет. Она напишет ещё одно. И если я посчитаю нужным — я отвечу. И, да, даже встретиться могу. — Сойдись с какой-нибудь нормальной девчонкой из школы, — раздражённо бросил Блейз. — Зачем тебе снова эта… Валентина? Я посмотрел на него как на идиота. — Забини, ты сам понял, что сказал? Где Валентина… и где все эти школьницы? Это даже не смешно. — Малфой, найди себе нормальную девушку. Потрахайтесь — и забудь её. — Да не хочу я. — отрезал я. — Она в подмётки не годится никому тут. Ни по уму, ни по страсти, ни тем более… — Тогда приложи усилия, баран, — буркнул Блейз, отвернувшись. — Пока тебя окончательно не сожрали твои же инстинкты. — Звучит как тост, — усмехнулся я криво. — За инстинкты, которые нас погубят. Тео хмыкнул. Блейз молчал. А я… Я знал, что это ещё не конец. Я был на нервах из-за выходки Блейза. Не от самого факта — от тона, от дерзости, от этой его снисходительной уверенности, будто он лучше меня знает, как мне жить. А я ненавижу, когда мне указывают. Особенно друзья. Особенно когда они правы. Мне нужно было проветрить голову, иначе я бы кого-то прибил. Выбор пал на Черное озеро — старое проверенное место. Раньше я часто сидел там по вечерам. Без слов, без шума. Просто смотрел в темную гладь, как в зеркало. Она никогда не отвечала. И в этом было её главное достоинство. Когда я дошёл до берега, ветер хлестнул по лицу, ледяной и яростный. Замок остался позади, со всеми своими правилами, обязательствами и ебаной моралью. Я уселся под знакомым деревом, у самой кромки воды, и закрыл глаза. Вдох. Выдох. Воздух пах сыростью и чем-то далеким, тревожным. Но всё равно — лучше, чем душный воздух спальни, пропитанный остатками сгоревшей бумаги и чужих угроз. Черное озеро, бескрайнее и молчаливое, всегда напоминало мне меня самого. Холодное снаружи. Глубокое. И с дном, в которое лучше не заглядывать. Вот и я такой. Только теперь, похоже, в глубинах начало что-то ворочаться. И это было… опасно. Я закрыл глаза — и образ всплыл сам собой. Сицилия. Это был обычный ужин. По крайней мере, должен был быть. Валентина настояла, чтобы я пришёл. "Тебе нужно выходить из своей раковины, Драко. Побудь среди взрослых. Побудь человеком." Дом был роскошный. Белый мрамор, шелест штор, свечи, льняные скатерти. На террасе играл магический граммофон, стол ломился от еды, как в классическом натюрморте. Вино разливали в бокалы даже не спрашивая — какое-то густое, итальянское, с терпкой сладостью. Я сидел за длинным столом между Блейзом и Валентиной. Напротив — её муж. Тот самый. Посол. Лицо как из статуи: холодное, сосредоточенное, подозрительное. Он пил и рассуждал о международной дипломатии с матерью Блейза, вяло, словно обсуждал погоду. Мне было скучно до зевоты. Я кивал, улыбался, вставлял какие-то нейтральные фразы, чтобы не выглядеть полным идиотом. Пытался не утонуть в разговоре, который меня не касался. И вдруг — прикосновение. На колене. Лёгкое. Как будто мимо. Но слишком… точное. Я опустил взгляд. Валентина. Она продолжала болтать с дамой по левую сторону, рассказывая какую-то светскую байку. Смех. Жесты. Ничего подозрительного. Но её рука была на мне. Я вздрогнул. Попробовал сдвинуться. Убрать её. Неловко. Осторожно. В ответ — её ногти впились в мою ногу. Мягко, но недвусмысленно. Как капкан с бархатной подкладкой. Я застыл. Сердце начало колотиться. Пальцы сжались в кулак под скатертью. Она скользнула выше. На бедро. Затем — между. Прямо на пах. Словно это было самое естественное движение в мире. Я не дышал. В буквальном смысле — задержал дыхание. А напротив — её муж говорил что-то о конфиденциальных переговорах с Болгарией. Если бы он наклонился под стол… если бы что-то заметил… Мы бы исчезли. В один миг. Навсегда. Но Валентина продолжала. Плавно. Медленно. Гладя мою эрекцию сквозь ткань брюк, как будто проверяла температуру. Или дрожь. Я зажмурился на долю секунды. Вино. Её запах — что-то восточное, горячее, мускусное. Тепло её руки. И мой собственный страх, сплавленный с возбуждением. Первобытное, запретное чувство. Мерлин, я был в агонии — и мне это нравилось. Когда она убрала руку, всё внутри гудело, как колокольня. Я не мог пошевелиться. Не мог даже взглянуть на неё. Но боковым зрением видел, как она берёт бокал, отпивает глоток — и облизывает губу. Медленно. Намеренно. Как будто только что не переступила границу, а слегка поцеловала её. И вот в ту секунду я понял: всё только начинается. И дороги назад уже не будет. После ужина муж Валентины — с вечной маской благожелательности — предложил прогуляться по виноградникам. «Воздух на закате особенно хорош для пищеварения. И я бы с удовольствием показал вам погреб — у нас новая коллекция с юга Тосканы. Дегустация гарантирована.» Вежливый смех. Пара тостов. Блейз поднялся первым, его мать тут же под руку. Остальные подтянулись. Только Валентина осталась сидеть. — Простите, — мягко проговорила она, прижимая пальцы к виску. — Я… прилягу. У меня вдруг ужасно разболелась голова. На секунду её взгляд скользнул по мне — мимолётно, но достаточно. Как удар током. Все — как по сигналу — обернулись ко мне. Я замер. Сердце заколотилось, словно кто-то толкал его изнутри. — А вы, Драко? — спросил её муж, уже на ногах. — Присоединитесь? Я прокашлялся. — Мне… нужно написать письмо матери. Я обещал держать её в курсе. Это важно. Он кивнул, одобрительно. — Забота о матери — достойная черта. Передайте ей приглашение. Было бы замечательно, если бы она присоединилась к нам здесь. Ей не помешает немного покоя от лондонской суеты. И от… всех этих процессов. — Конечно, передам, — соврал я. Когда все ушли на улицу, я остался один. С пульсирующим напряжением в теле, с липкими ладонями и ноющим стояком, который никуда не делся с ужина. Сквозь тонкую ткань брюк всё ещё чувствовалось её прикосновение. Тень руки. Призрак тепла. Я только начал приходить в себя — как она появилась. Тихо. Мягко. Как кошка. — А почему ты не пошёл с остальными? — промурлыкала Валентина, приближаясь, будто и не было никаких гостей, мужа, опасности. Только я и она. Я сглотнул. — Мне нужно… письмо. Для матери. Она склонила голову. — Ложь, — прошептала. — Ты плохо лжёшь, юный лорд Малфой. — Всё в порядке… — выдавил я. Глупая фраза. Очевидная. — Ох, Драко. — Она рассмеялась едва слышно. — Ты даже не понимаешь, от чего отказываешься. — Мисс Риколети… я не думаю, что этот разговор уместен. — Я пытался звучать строго, взрослым тоном. Но голос дрожал. — Драко… — она подошла ближе, обошла стол, заглянула в глаза. — Для тебя — просто Валентина. Я молчал. Всё внутри меня кричало: стой. Но ноги не шевелились. Грудь сжималась. Воздуха не хватало. — Хорошо, Валентина. Она медленно закинула угол скатерти на стол — жест, будто случайный, но выверенный. Я напрягся. — Что вы задумали? — Никаких “вы”, Драко. — Она уже опускалась на колени. Я сжал подлокотники. Нет. Этого не может быть. Но уже почувствовал её под столом. Движение. Тепло. Её дыхание на моём бедре. — Я хочу попробовать тебя, — прошептала она. — Здесь. Сейчас. — Валентина, мы не можем. Твой муж… он там… — Плевать на моего мужа. Он — чертов сухарь. Но ты, Драко… ты нечто совсем другое. Ты — огонь под кожей. — Что ты во мне видишь? — прохрипел я. — Почему? Она остановилась. — Ты привлекателен. Ты знаешь это. Но не в этом дело, — её голос стал тише, почти интимным. — Ты… напоминаешь мне его. — Моего отца? — спросил я глухо. Она усмехнулась. — Да. Я училась с ним. И с твоей матерью. Мы не были близки, но я их помню. О, ещё как помню. На мгновение её взгляд стал отстранённым, почти ностальгическим. — Ты взял всё самое лучшее, Драко. Фигуру и рост — от Люциуса. Те же плечи, та же порода в осанке. Волосы — его серебро. И эта манера двигаться, будто весь мир у тебя в кармане. Она сделала паузу, и в её голосе зазвенело что-то нежное, почти нежелательное. — Но глаза… — Она склонилась ближе, и я чувствовал её дыхание у себя на коже. — Эти глаза… они не его. Они — Нарциссы. Такие же серые, ясные, будто отражают ледяную воду. И такие же прекрасные. Я не знал, что сказать. От её слов у меня внутри всё перекручивалось — тепло, страх, похоть, смущение и злое удовлетворение. — Ты опасно красив, Драко. Потому что в тебе — их порода, но твоя боль. Это делает тебя интересным. Очень интересным. Она снова опустилась под стол. И когда её губы коснулись меня — я больше не думал ни о матери, ни об отце, ни о чёртовом муже, ни о последствиях. Я просто закрыл глаза. И позволил себе упасть Особняк Забини был как всегда — прохладный, вычурный и слишком просторный, чтобы в нём можно было спрятаться. Я сидел в одном из дальних залов, будто случайно выбрав комнату, где никого не будет. Валентина где-то наверху. Я слышал её шаги раньше — мерные, лёгкие, как у хищника, который знает, что жертва уже не убежит. Я не хотел видеть её. Не хотел… чувствовать. Потому что стоило закрыть глаза — и я снова был под тем проклятым столом. С ней. С самим собой, который не сказал "нет". — Трахнул? Я вздрогнул. Блейз стоял в проёме, опираясь о косяк. Рубашка наполовину расстёгнута, волосы растрёпаны, взгляд цепкий, как всегда. — Что? — выдавил я. — Не тупи. Трахнул Валентину? — Ты совсем охренел? — бросил я, вскакивая. — Что за чушь ты несёшь? Он сощурился, выпрямился, сделал пару шагов вперёд. — Не ври мне, Малфой. Я видел. — Видел что? — Игру её маленьких ручек у тебя на штанах, — сказал он медленно, с нажимом. — За ужином. Ты весь напрягся, как будто тебе подложили фейерверк в трусы. У тебя на лбу выступил пот, а в глазах — паника. Ты думаешь, никто не заметил? Я промолчал. Сжал челюсть. Смотрел в пол. — Мерлин… — выдохнул Блейз, качнув головой. — Ты же реально это сделал. — Я не… — я оборвался, чувствуя, как жар поднимается к щекам. — Это была её инициатива. И это была ошибка. — Ошибка? — Блейз хохотнул горько. — Ты ошибся не в том, что поддался, а в том, что думаешь, будто это можно просто забыть. Он подошёл ближе. — Она всегда делает первый шаг. А потом смотрит, насколько ты слаб. И, судя по твоему виду — ты, друг мой, сломался за одну ночь. — Я избегаю её, разве не видно? — прошипел я. — Я не ищу продолжения. Я не поднимаюсь к ней в спальню. Не отвечаю на взгляды. Я просто… пытаюсь забыть. — А выходит? — Блейз вскинул бровь. Я замолчал. Выходит? Нет. Каждое движение под столом всё ещё было в теле. Каждое слово — в висках. Её голос, её пальцы, её взгляд… всё осталось. — Ты не первый, Драко, — тихо сказал он. — И ты не станешь последним. Но ты можешь быть тем, кто вовремя выйдет из игры. Я опустился обратно в кресло, тяжело вздохнув. — Она сказала, что я напоминаю ей моего отца. И что глаза у меня — как у матери. — Да, да… — Блейз усмехнулся. — Она знает, какие струны дёргать. Тонкая манипуляция, обёрнутая в комплимент и возбуждение. Он замолчал, а потом добавил уже серьёзно: — Не дай ей сделать из тебя очередную игрушку, Малфой. Не ты один сейчас на краю. — Я не игрушка, — процедил я. — Тогда докажи это. Не ей. Себе. Я ещё не успел ответить Блейзу, как услышал щелчок каблуков. Плавный. Умеренный. Преднамеренный. И тут же — голос, вкрадчивый, тянущий, как мёд, в котором уже утонуло что-то ядовитое. — Что у вас тут за посиделки, мальчики? Мы оба обернулись. В дверях стояла Валентина. На ней был лёгкий халат цвета шампанского, расстёгнутый чуть ниже ключиц, и босые ступни — молчаливое обещание, что она здесь не ради светской болтовни. Волосы собраны небрежно, губы алые, глаза прищурены — и в этом взгляде скользит не вопрос, а вызов. — Блейз, ты опять читаешь нотации нашему гостю? — с ухмылкой спросила она. — Или теперь у вас тут… мужской клуб по обмену исповедями? Блейз не ответил сразу. Только отступил на шаг, метнув в меня взгляд: держись. — Просто разговариваем, — сказал он нейтрально. — Драко размышляет о жизни. И о своих… решениях. — Ах, решения, — протянула Валентина, сделав пару шагов внутрь. — Такая взрослая тема для таких юных лиц. Она взглянула на меня. И я понял — она всё слышала. — Я же говорила тебе, Драко, — её голос стал почти интимным. — Ты не понимаешь, от чего отказываешься. — Мы просто говорили, — выдохнул я, чувствуя, как между лопатками скопился жар. — И разговор окончен. — О, неужели? — Она склонила голову. — А мне казалось, он только начинается. Она подошла ближе. Стала рядом. Слишком близко. Блейз поднял брови: ты собираешься сдаться прямо при мне? Я встал. Быстро. Резко. Будто хотел вытолкнуть воздух из лёгких. — Я… мне нужно выйти. Подышать. — Подышать… — Валентина усмехнулась. — Ну конечно. Воздух тут действительно плотный. Я прошёл мимо неё. Почти не глядя. Почти. Она пахла всё тем же горьким апельсином и жасмином. И чем-то ещё. Тем, от чего дрожит воля. На пороге я остановился. — Это была ошибка, Валентина. Всё. — Слова звучали глухо. Я не был уверен, слышу ли их сам. За спиной — тишина. А потом: — Тогда почему ты всё ещё дрожишь, Драко? Я не ответил. Просто ушёл. Потому что если бы остался — не ушёл бы никогда. Я не знал, сколько просидел под этим деревом. Время растекалось — как медленное зелье, без запаха, без вкуса, но с тягучим эффектом. Мысли о Валентине, о Сицилии, о собственном идиотизме вгрызались в голову, как зубы. Я уже начал замерзать. Пальцы подёргивались от холода. И тут — тихий голос, почти шёпотом: — Драко? Я вздрогнул. Дафна. Стояла чуть поодаль, скрестив руки на груди. Тонкий шарф на шее, пальто строгое, взгляд мягкий. — Можно составить тебе компанию? Я кивнул. — Да. Садись. Она опустилась рядом, чуть подтянув колени к груди. Без лишних слов. Просто была рядом. Без навязчивости. Без взглядов в упор. И — как по щелчку — все мысли о Валентине, Италии, о вине и жаре под столом исчезли. Словно в воде что-то вспухло — и тут же ушло на дно. Тишина была не гнетущей. Скорее — спокойной. Такой, которую не хотелось нарушать. Но она нарушила. — Всё хорошо у тебя? Я пожал плечами. — Насколько это вообще возможно, — хмыкнул. — А у тебя как, Дафф? — Тоже неплохо. Настолько, насколько это возможно, — ответила она. Но я не поверил. Я прищурился. — Что-то не похоже. Что стряслось, Даф? Она медлила пару секунд, теребя край шарфа. — Можно я тебе кое-что расскажу? Но ты пообещаешь, что никому. — Конечно, — кивнул я. — Только при условии, если ты не беременна. Попытался усмехнуться. Дафна молча шлёпнула меня по руке. — Дурак. — Прости-прости. Просто… хотел разрядить обстановку. Я чуть подался вперёд, глядя на неё внимательнее. — Так что у тебя стряслось? Она сглотнула. Взгляд в сторону. — Я… не знаю, как это сказать. Но… Пауза. — Мне нравится Блейз. Я моргнул. — Ох, Даф. А я уже приготовился к какой-то трагедии. Думал, сейчас услышу про смерть родственника, изгнание из рода или проклятие на фамильное кольцо. — Очень смешно, — буркнула она, но уголок губ дёрнулся. — Ну нравится он тебе — хорошо. Я пожал плечами. — Что тебя тогда так расстроило? То, что твой вкус оставляет желать лучшего? Второй щелчок по руке. Сильнее. — Как для воспитанной аристократки, ты применяешь слишком много насилия, Даф. — А с тобой по-другому нельзя, Малфой, — фыркнула она. — На тебя иначе не действует. — Так что за трагедия, Дафф? — Никакой трагедии, — вздохнула она, глядя в озеро. — Просто… я сегодня видела, как он флиртовал с какой-то девушкой. И мне стало ужасно неприятно. Я фыркнул. — Это типичное поведение Блейза. Он бы флиртовал даже с Филчем, если бы тот носил юбку. — Драко, — сказала она строго, — я в состоянии отличить, когда Блейз флиртует из лени… и когда он флиртует, чтобы затянуть кого-то в постель. Я замолчал. — И ты, типа… приревновала? — Думаю, да, — кивнула она, не глядя на меня. — Не знаю, что делать с этим чувством. Оно отвратительное. — Может, попробуй ему сказать? Она горько усмехнулась. — А смысл? Он не ответит взаимностью. Ты же знаешь, каким он стал. Блейз боится сближения, как огня. Особенно с девушками. Стоит подойти ближе — он просто… отдаляется. Изолируется. — Я даже не знаю, что сказать, — пробормотал я. — А я и не прошу тебя что-то говорить, — пожала она плечами. — Ты и Забини — как два полена. Ни хрена не понимаете в женщинах, любви и прочем. — Эй! — возмутился я. — Ты всегда был… жестковатым, Малфой. Ни романтики, ни эмпатии. И с девочками общался, как будто это экзамен на храбрость. — Гермиона Грейнджер может это подтвердить как никто другой. — Ох, Грейнджер… — протянул я, закатив глаза. — Это другое. Она всегда была невыносимая. И заносчивая. — Кто бы говорил, — усмехнулась Дафна. — Ты бы точно выиграл у неё в конкурсе заносчивости. Даже не напрягаясь. — Ну тут верно, — хмыкнул я. — Я же Малфой. — И как там у вас продвигается общение в рамках великой гербологической миссии? Цветок ещё жив? — Без понятия. Надеюсь, да. Я пожал плечами. — В смысле? — В смысле, мы не виделись всю эту неделю. Так что… проект пока на паузе. Дафна нахмурилась. — Драко, но времени ведь почти не осталось. — Знаю. Завтра увидимся. Она замолчала на секунду, потом тихо сказала: — И, Драко… — Что? — Будь с ней помягче. — С чего бы? — Потому что она тоже многое пережила. Возможно, больше, чем кто-либо из нас. Так что не надо лишний раз ей действовать на нервы. Не цепляй. Не провоцируй. Просто… спокойно занимайтесь проектом. И всё. — Мы пытаемся не убить цветок, — усмехнулся я. Дафна тихо хихикнула, а потом, не говоря ни слова, положила голову мне на плечо и глубоко вздохнула. Я поцеловал её в макушку. Это не был жест флирта. Не попытка сблизиться. Просто… я хотел поддержать друга. Как она всегда поддерживала меня. И в этом было что-то по-настоящему тёплое.