Тот, кого не прощают

Суббота прошла так, как я и планировала — спокойно, продуктивно и… немного утомительно. Но приятная усталость — это, пожалуй, лучший вид усталости, особенно когда ты сама задаёшь себе темп. Когда ты выбираешь не только, что делать, но и почему. Утром я засела в библиотеке. Те самые часы, когда солнце ещё лениво пробирается сквозь витражи, а в читальном зале царит полупрозрачная тишина. Я перечитывала заметки по зельеварению — некоторые строки испещрены комментариями Малфоя, язвительными, дерзкими, но, к несчастью, чертовски точными. Дописывала эссе по Защите — хотелось, чтобы Блэквуд наконец перестал смотреть на меня так, будто я сдаю НОЧи каждый божий урок. Потом занялась проектом — сшивала черновики наблюдений по цветку, аккуратно группируя эмоции, даты и отклики. В какой-то момент мне показалось, что я слышу голос Малфоя — за одним из дальних стеллажей. Этот знакомый, раздражающий полушёпот: снисходительный, колючий, будто щекочет спину, даже если ты сидишь к нему спиной. Я обернулась — и, конечно же, никого. Только Треверс из Рейвенкло грыз перо и фыркал на полях книги. Малфоя сегодня не было. Он был где-то с младшекурсниками, и это значило только одно — тишина. Ни подколов, ни надменных вздохов, ни намёков с двойным смыслом. И слава Мерлину. Хотя... внутри было странное ощущение, будто чего-то не хватало. Но я быстро отмахнулась. Привычка — штука коварная. После обеда я переоделась и отправилась в зал. Джинни уже ждала. Она была с хвостом, в спортивной форме и с боевым выражением лица, будто только что вышла из матча. У неё был тот настрой, который заряжает — не соревнование, а подзарядка. Мы начали с кардио — круги по залу, потом базовые заклинания на ловкость, затем выпады, уклоны и работа с собственным весом. Пот лился рекой, волосы липли к вискам, дыхание сбивалось. И где-то между подходами я встала перед зеркалом, чтобы поправить мантию… и замерла. Я изменилась. Не в деталях — в ощущении. В том, как я стояла. В том, как смотрела себе в глаза. Вес прибавился — но правильный. Здоровый. Я больше не чувствовала себя угловатой и хрупкой, как в августе. В руках появилась сила, спина выпрямилась, даже движения стали увереннее. Я вдруг осознала: я не просто выжила. Я начала восстанавливаться. Не просто телом, но и собой. Я всё ещё не была Джинни — с её спортивной лёгкостью и чуть дерзкой грацией. Я не была той Гермионой, которая мечтала стать аврором. Но я была собой — новой, живой, собирающейся по кусочкам. И мне это нравилось. Когда мы закончили, я села на лавку, тяжело дыша, и вытирала пот с шеи. Джинни уже копалась в сумке в поисках шоколадного батончика. — У тебя прогресс, — кинула она, не поднимая взгляда. — Руки стали сильнее. Даже осанка изменилась. Я просто кивнула и снова посмотрела в зеркало. Я действительно улыбнулась себе. Не за оценки. Не за то, что разобралась в очередном законе трансфигурации. А просто за себя. За то, кем становлюсь. Да, впереди ещё много. Ещё тысяча шагов, сомнений и, возможно, падений. Но если война научила меня чему-то — так это тому, что единственный способ не проиграть — не останавливаться. Хоть на чуть-чуть, но двигаться. И пусть завтра воскресенье — формально выходной. Для меня это просто ещё один день в моей личной, тихой войне за себя. За здоровье. За стабильность. За право быть собой, а не только кем-то для других. И, кажется, на этот раз я выигрываю. — Гермиона, ты придешь сегодня на тренировку к нам ? — Джинни подскочила ко мне у выхода из библиотеки, уже в спортивной форме и с метлой на плече. — Джинни, честно, я думала… — начала я уклончиво. Хотелось в душ, в тишину и, может быть, в объятия подушки. — Никаких «думала», — перебила она. — Ты обещала хоть раз прийти. Мы как раз сегодня будем тренироваться после слизеринцев. Луна сказала, что тоже подтянется — будет морально нас поддерживать, жевать какие-то свои волшебные орешки. Так что бери сумку и пошли. Я закатила глаза, но всё же подчинилась. Спортивные штаны, бутылка воды, кофта — и вот я уже иду по тропинке к стадиону, слегка потягивая шею после утренней тренировки с Джинни. Сидеть на трибуне — не такая уж плохая идея, особенно если не надо ничего делать. Пока что. Слизерин всё ещё занимал поле. Метлы сновали по небу, изредка кто-то с грохотом валился в траву, слышались окрики, кто-то ругался. На трибунах было почти пусто — мои друзья где-то переодевались, так что я устроилась на средней скамье, закинув ногу на ногу и закутавшись в шарф. — Привет, Гермиона, — раздалось у меня за спиной, и я вздрогнула от неожиданности. Обернулась. Рядом уже устраивалась Парвати. Она была в пальто с искусственным мехом и держащей в руках термос. — Привет… А ты-то чего тут? — я прищурилась. — Ну, — она закусила губу и невинно пожала плечами. — Пришла понаблюдать за тренировкой наших ребят. Поддержать, так сказать. Я вскинула бровь и недоверчиво уставилась на неё. Парвати закатила глаза. — Ладно, ладно. Я пришла понаблюдать за Лорканом Таулером. Он сегодня как раз охотник. Ты видела, как он кидает? Просто сокровище, а не руки. — Ага, сокровище, — хмыкнула я. — Только не перепутай стадион с алтарём. — Ой, не ворчи. У тебя хотя бы что-то происходит, кроме библиотеки и залов. Я тоже хочу свою долю квиддичной драмы. Я рассмеялась. Парвати мечтательно глядела на поле, где Лоркан в этот момент завис в воздухе, ловко подбросив квоффл. По её лицу было видно — она абсолютно не скрывает своей слабости. — Ну, удачи тебе с сокровищем. Только не забудь, что это слизеринец. — Вот именно, — хищно улыбнулась она. — В этом весь интерес. — О, Мерлин, только посмотри, — прошептала Парвати, подтолкнув меня локтем в бок. Я проследила за её взглядом и увидела, как Малфой, опустившись на землю после особенно эффектного финта, стянул верх формы и перекинул через плечо. Его кожа поблёскивала от пота, мышцы живота напряжены, чётко очерченные, как у скульптуры. Он провёл рукой по лицу, затем слегка встряхнул головой, как будто нарочно, — и снова выпрямился, расправив плечи. — Он, конечно, чертов мудак, — продолжила Парвати мечтательно, — но как же он хорош… Это прям оскорбление, насколько он хорош. Я отвернулась, но взгляд предательски задержался. Скользнул по его телу — от талии, по животу, к ключицам, шее, лицу. Его волосы, влажные от пота, прилипли ко лбу. Он выглядел… опасно хорошо. Мысль, которую не стоило бы даже формулировать, уже появилась. Вырвалась из глубин подсознания, обожгла щёки. Я попыталась её отогнать. Не получилось. Чёрт. Почему именно он? Я резко отвела взгляд. Будто поймали на горячем. Нет. Не так. Нельзя. У тебя есть Рон. У тебя есть Рон. Вы всё ещё вместе. Ты ему нравишься. Он старается. Ты стараешься. Вы пара. Ты не такая. Перестань себя вести как... Как кто? — Гермиона, привет! — прокричал Рон, выбежав на стадион и послав мне воздушный поцелуй. Это было неожиданно. И даже немного нелепо — Рон не из тех, кто любит демонстрировать чувства на публике. Но я всё равно улыбнулась и, не желая его смущать, сделала в ответ то же самое. Слизеринцы начали покидать поле. Их шепотки, перешёптывания, приглушённый смех… Я машинально напряглась. Наверху не разобрать, о чём речь, но на секунду показалось, что разговор был о нас. Я перевела взгляд на Гарри — он подошёл к Малфою, как капитан к капитану. Обсуждали что-то коротко, делово. Малфой всё ещё был без верхней части формы. Просто стоял, будто это нормально. С обнажённым торсом. Спокойный, наглый… слишком уверенный. Я сглотнула. Горло пересохло. Нет. Опять. Снова эти мысли. Эти картинки, которые слишком легко всплывают в голове. Я заставила себя отвернуться, сделав вид, что смотрю на Гарри. Ты с Роном. Ты с Роном. — Как успехи с решением по поводу твоих волос и глаз, Гермиона? — понизив голос, спросила Падма. — Фред прислал записку, как это можно исправить. Но пока не выходит. Будем пробовать ещё, — я пожала плечами. — Понятно… А что он там написал? — Говорит, что камень среагировал слишком агрессивно, а эффект уже должен был сойти. Что-то не так с кристаллом, возможно он треснул. Или кто-то до меня его уже активировал. — Ох, звучит не очень. — Падма скривилась. — Я ещё слышала, что вы с Роном из-за этого поссорились? — Немного повздорили. Он начал расспрашивать, как всё случилось, а я ответила… скажем так, не совсем прямо. — Но сейчас вы в порядке? — Кажется, да, — кивнула я, стараясь, чтобы это прозвучало уверенно. На самом деле — не совсем. Я чувствовала себя ужасно. Всё было не так. Я не сказала Рону правды о вечеринке… и теперь уже не знала, как выкручиваться. Рассказать, что я соврала во время «Обязаторуса»? Что артефакт покрасил мне волосы, потому что я… выдумала историю о сексе с ним, которого не было? Я не знала, как он отреагирует. И не хотела видеть ту боль и разочарование в его глазах. Но даже это было не главным. Главным было то, что происходило после. Библиотека. Мы с Малфоем. Там не было поцелуя — нет, я бы сказала, что не было. Но был контакт. Слишком близкий. Слишком... непристойный. Он стоял за моей спиной, дышал мне в ухо, прижимался — я до сих пор чувствовала, как это было. Слова, которые он шептал… мерзкие. Хамские. В духе Малфоя. И всё равно что-то в этом зацепило меня. Меня, Гермиону Грейнджер, которая должна была бы на месте проклясть его и стереть с лица земли. Но я не сделала этого. Я даже не оттолкнула его сразу. Не зарычала, не влепила пощёчину. Я просто… замерла. Как дура. И теперь не знала, что делать со всей этой виной. За то, что не остановила его сразу. За то, что он вошёл в мою голову. Что вытащил из неё тот сон. Наш сон. Я всё ещё злилась на него. И на себя. Особенно — на себя. Я попыталась оттолкнуть все мысли — про библиотеку, про Малфоя, про артефакт и проклятые волосы. Просто сосредоточиться на происходящем перед глазами. На друзьях. На тренировке. Квиддич — шумный, быстрый, всегда отвлекающий. Я села ровнее, обхватила руками колени и уставилась в небо над стадионом, где метались фигуры в алой форме. Но взгляд всё равно невольно зацепился за Рона. Он двигался тяжело. Нет, он старался — я видела, как он бросается к кольцам, как машет рукой, командует. Но всё равно было видно: ему тяжело. Реакция запаздывала. Он с трудом маневрировал. Несколько раз чуть не врезался в других игроков. Один раз мимо него пролетел квоффл, который он даже не попытался отбить. Он снова набрал. Не так резко, как зимой — но достаточно, чтобы это стало заметно. С учётом их тренировок, с таким-то графиком… он должен был уже давно войти в форму. Я сама знала, как быстро тело отвечает на регулярные занятия — достаточно посмотреть на себя. За полтора месяца я набрала и мышц, и выносливости. А Рон — нет. Что-то пошло не так. Я сжала губы. Нет, сейчас не время об этом думать. Не время лезть с вопросами. Не время спасать кого-то, пока сама едва справляешься с собой. Я отвела взгляд и уставилась в небо. Только не думать. Просто не думать. Как дура? Как похотливая идиотка, мечтающая о Малфое? Это всё сны. Чертовы сны. Они просто спутали мне мозги. Я бы никогда не смотрела на него так… если бы не они. Если бы не он. Если бы он не снял эту чертову форму. Гормоны. Это просто гормоны. И проклятая весна. И усталость. И моя дурная, дурная голова. Я стиснула челюсть и глубоко вдохнула. Только бы он не заметил. Только бы не обернулся. Не дай Мерлин, если он поймёт, что я… Что я только что... О нет. Я заставила себя смотреть в другую сторону, туда, где на поле готовились гриффиндорцы. Думай о Джинни. О Лавгуд. О чём угодно, только не о нём. Тренировка шла своим чередом. Гарри что-то выкрикивал сверху, Джинни ловко уводила квоффл у Дина, который снова промахнулся, — но, кажется, становился всё увереннее. Воздух был наполнен криками, свистом мётел и редкими перешучиваниями. Метлы мелькали в воздухе, будто стрекозы над озером, порой опасно сближаясь, заставляя судорожно затаить дыхание. Гермиона, сидя на трибуне, чуть подтянула шарф к подбородку и расслабилась. Этот хаос был… правильным. Живым. Он отвлекал. Помогал ненадолго забыть обо всём, что гнездилось внутри — мысли о кристалле, о сне, о Малфое, о Роне. Под конец тренировки Джинни, сияя и раскрасневшаяся, устроила короткое мини-соревнование между игроками: кто быстрее сделает три круга и первым заденет все кольца. Дин, с воодушевлением забыв о тактике, в какой-то момент так резко рванул вверх, что едва не врезался в верхнюю дугу, уклоняясь от Блашера. Гарри — вопреки своей капитанской строгости — засмеялся в голос. Этот смех был неожиданным и заразительным. Когда тренировка закончилась, команда спустилась на землю — кто-то растянулся прямо на траве, вытирая лоб рукавом, кто-то громко жаловался на ушибы, другие потянулись к бутылкам с водой и начали лениво растягиваться. — Эй, народ! — громко крикнула Джинни, собирая на себе взгляды. — А давайте сегодня вечером в Хогсмид? Посидим где-нибудь, расслабимся, отпразднуем удачную тренировку! — Заодно и кости размять, — подмигнул Дин, стягивая с рук перчатки. — Ну и выпить кружечку-другую сливочного. — Или три, — добавил Рон, пыхтя, с трудом стягивая с себя форму. — Ты сам-то влезешь в стул в "Кабаньей голове"? — подколола Джинни, но с доброй улыбкой. — Ха-ха, — буркнул он, но глаза у него светились. Он, кажется, впервые за долгое время выглядел немного легче. — Ну что, идём? — повернулась Джинни к Гермионе, завязывая волосы в хвост. — Луна вроде тоже хотела присоединиться. — Почему бы и нет, — кивнула Гермиона, вставая. — Немного пива никому не повредит. Большинство из них уже были совершеннолетними, а значит, им официально разрешалось покидать школу в выходные. Надо было только предупредить дежурного преподавателя и записаться в журнале у входа. Солнце уже клонилось к закату, золотя верхушки деревьев вдалеке, и лёгкий ветер доносил запах осени, перемешанный с дымком от ближайшего камина на стадионе. Они договорились встретиться у парадного входа в семь. Пока ребята разбредались по раздевалкам и башням, Гермиона шла следом, запоздало обернувшись на поле. Оно уже пустело, в небе медленно кружили последние клочья облаков. Всё казалось таким обыденным, простым… и именно в этом было странное облегчение. Только вот внутри неё, под грудной клеткой, всё ещё пульсировало липкое ощущение. Вина, раздражение, усталость — всё смешалось. Она заставила себя глубоко выдохнуть, мысленно повторяя, что сегодня вечером она может позволить себе просто быть. Без рефлексий. Без анализа. Без чужих прикосновений, от которых бросает в жар. Просто вечер. Просто друзья. Просто сливочное пиво. И пусть весь мир подождёт Вечер в «Трёх мётлах» был тёплым, шумным и обволакивающе уютным. В воздухе висела смесь ароматов карамели, гвоздики и густого сливочного пива, перемешанная с запахами жареного мяса, тыквенных лепёшек и запечённых пирожков. В камине потрескивал огонь, а за окнами медленно падал первый весенний снег — ленивый, крупный, будто кто-то нарочно добавил немного рождественской магии в конец марта. Мы заняли длинный стол у окна — вся команда, плюс я, Луна, Падма и пара студентов с младших курсов. Кто-то скинул с себя куртку, разомлев от жара, кто-то сразу заказал пиво, другие зевали в кулак после тренировки. Гарри принёс два кувшина сливочного, и вскоре стол оживился — заговорили громче, ближе, с налётом веселья. — О, наконец-то что-то вкусное, — простонал Дин, листая меню. — Я, пожалуй, возьму пирог с мясом и картошкой… и что-нибудь сладкое. Официантка принесла меню, и все начали наперебой обсуждать заказы. Луна тихо попросила мятный чай и котлеты из кабачков, Падма — тыквенный суп и сырные лепёшки. Но, конечно, Рон не был бы Роном, если бы не выделился. — Мне, пожалуйста, тыквенный суп, жаркое с картофелем, шницель, салат с фасолью и пудинг с кремом, — пробормотал он, даже не взглянув в меню во второй раз. Я краем глаза заметила, как Джинни моргнула, посмотрела на него, потом на меня, и, наконец, не выдержала: — Рон, может, не стоит так много? Ты настолько голоден? — Джинни, у нас была тяжёлая тренировка. Я потратил много энергии. В чём проблема? — Проблема в том, братец, что ты хоть и тратишь калории, но ешь за троих, — сказала она, глядя на него поверх кружки. Он упрямо сжал губы. — Говори прямо, Джин. — Хорошо. Только, прошу, не обижайся. Он пожал плечами, будто говоря: «Давай». — Ты постоянно набираешь вес. Это уже влияет на твою игру. Ты стал медленнее, слабо защищаешь ворота. Видно, как ты задыхаешься после каждого круга. Наступила короткая пауза. Кто-то потёр шею. Кто-то сделал вид, что рассматривает витрину с тыквенным пирогом. — Это неправда, — резко бросил Рон. — Рон… — вмешался Гарри, неловко понизив голос. — Ну, если честно… она права. — Что, Гарри? И ты туда же? — Мы не хотим тебя задеть. Просто… матч уже скоро. Если хотим победить — нужно быть в форме. Всей команде. И ты — важная её часть. — Охренеть. Спасибо, друзья. У меня, по-вашему, с едой проблемы? Он перевёл взгляд на меня, как будто ища спасательный круг. — Гермиона, правда ведь? Я замерла. Холодок прошёлся по спине. Спасибо, Рон. Теперь я — арбитр в твоём личном аду. Я встретилась с ним взглядом. Он был… растерянный. Раненый. Но и какой-то глухой. Словно уже приготовился услышать плохое. Я глотнула воздуха, как перед прыжком в воду. — Нуу… ты не в ужасной форме, — начала я осторожно. — Но, да, возможно, тебе стоит уменьшить порции. Просто ради тренировки. Чтобы не перегружать тело. Мы же все стараемся. Тишина. Как будто кто-то выключил звук. Рон откинулся на спинку стула. Его губы сжались в тонкую, мрачную линию. Он смотрел в стол, не моргая. — Ахуеть. Спасибо, бляха, за советы, мои дорогие друзья, — прошептал он и встал. Стул заскрипел, задевая пол. — Что-то у меня пропал аппетит. — Рон, постой. Куда ты… — Я просто хочу побыть один, Гермиона. Пожалуйста. Не останавливай меня. Он наклонился и неожиданно поцеловал меня в лоб — почти трепетно, с ноткой вины. Как будто это он должен был извиняться. А потом, не глядя ни на кого, пошёл к выходу, не оборачиваясь. Я стояла пару секунд, как вкопанная, потом опустилась обратно на стул. Пальцы сжали кружку. Тепло стекла уже не согревало. — Может, надо было мягче… — тихо сказал Гарри, опустив голову. — Нет, Гарри, — покачала головой Джинни, — я считаю, что мы всё сказали правильно. Рон кабаном стал. Лучше горькая правда, чем сладкая ложь. — Он действительно набрал после возвращения, — вздохнул Гарри. — Но… может, мы были чересчур. Все разом. В пабе. При всех. — Да это он просто гордый, — буркнул Симус, ковыряя ложкой пирог. — Сам всё понимает, просто не готов признать. — Или не хочет, — добавила Падма. Я смотрела на свою кружку, не чувствуя вкуса. Где-то глубоко внутри поднималась волна тяжёлого, липкого чувства. Вины. Сожаления. Жалости. Может, даже злости — на себя, на него, на ситуацию. Но я молчала. Потому что знала: сейчас — не время. И уж точно — не место. Я нашла его на седьмом этаже, у окна напротив гобелена, где тролли в балетках топали не в такт музыке. Рон стоял, опершись плечом о стену, в полутени. Его силуэт был чётким на фоне окна, за которым метался ветер. Плащ он стянул, бросив рядом, будто сбросил не только одежду, но и остатки самоконтроля. Пустой, усталый взгляд был устремлён наружу — туда, где начинался вечер и туман поднимался от Запретного леса. Я подошла медленно, почти бесшумно, боясь разрушить эту его хрупкую тишину. — Привет, — сказала я, едва слышно. Он обернулся. Глаза немного красные, словно от ветра… или нет. От чего-то другого. Но он улыбнулся — слабо, искренне, натянуто. — Привет, — повторил он. Мы постояли в молчании. Я села на скамью у стены, обвив руками колени, не нарушая его пространства. Он остался стоять, покачиваясь с носка на пятку. — Ты… в порядке? — осторожно спросила я. Он вздохнул, долго, с каким-то едва уловимым срывом, и сел рядом. Плечи у него были сгорблены, руки сцеплены перед собой. — Гермиона, скажи честно… — начал он, не глядя. — Я действительно выгляжу настолько плохо, как сказала Джинни? Я чуть помедлила. Ненавижу такие вопросы. Они — как шахматная ловушка. Любой ход — проигрыш. — Ты не выглядишь плохо, Рон. Ты выглядишь… как человек, который пережил войну. — Я сделала паузу. — Но да, ты немного набрал. Немного. И это… заметно. Он сжал губы. В лице появилась жёсткость, но больше — разочарование. Не в нас. В себе. — Это из-за того, что я всё ем? — выдохнул он. — Я ведь не специально… Просто не могу остановиться. Словно организм боится, что всё снова исчезнет. Что нас опять загонят в палатку. Без еды. Без безопасности. — Я понимаю, — сказала я мягко. — У меня тоже бывают такие моменты. Когда захлёстывает тревога… и тело само выбирает защиту. Но ты не один, Рон. И мы больше не там. Мы дома. Он кивнул, неуверенно. А потом, после паузы: — Гермиона… а мы всё ещё… «мы»? Я напряглась. Эти слова ударили сильнее, чем я ожидала. — Почему ты так думаешь? Он посмотрел на меня. В его глазах была не ревность, не обида — а что-то гораздо страшнее. Страх быть разлюбленным. — Летом… всё было по-другому. Мы были вместе. Настояще. А сейчас… я не знаю. Ты словно скользишь сквозь пальцы. Всё время занята, далеко. Усталая. Отстранённая. Я стал тебе… не нужен? — Рон, — я наклонилась к нему ближе. — Это не так. Ты мне нужен. Просто… всё изменилось. Мы вернулись в Хогвартс. На нас давит учёба, память, груз всего пережитого. Иногда мне нужно побыть одной. Не потому что я тебя избегаю. А потому что я учусь быть собой снова. Без войны. Он кивнул. Тихо, с трудом. И всё равно не отводил взгляда. — Просто скажи, что я тебе всё ещё важен. Я сжала его руку. — Конечно, важен. И я рядом. Он кивнул. Немного расслабился. Мы сидели молча, его ладонь в моей — и в этом прикосновении было больше настоящей близости, чем в десятке разговоров. Вдруг за спиной послышались шаги. — Оу… простите. Я не хотел мешать. Мы обернулись. Гарри стоял в проходе, переминаясь с ноги на ногу. Волосы растрёпаны, в руке — шоколадка, которую он, похоже, жевал на ходу. Вид у него был тот самый — «я случайно, но точно всё слышал». — Всё нормально, Гарри, — Рон выпрямился. — Что-то случилось? — Джинни чуть не разнесла "Три мётлы", когда ты вышел, — сказал Гарри, подходя ближе. — Джиннни сказала, что ты драматизируешь. Я решил выяснить сам. — И кто оказался прав? — Думаю, вы оба, — усмехнулся Гарри. — Мы были резки. Все разом. Публично. Это было… не очень. Но ты и правда не в форме, Рон. Это не про внешность. Это про реакцию, силу, скорость. Ты сам это знаешь. — Да знаю, — Рон провёл рукой по лицу. — Просто… неприятно. От вас. — Потому что нам не всё равно, — Гарри сел на скамью напротив. — Ты не просто наш друг. Ты наша семья. Без тебя это не то. Даже если ты стал… чуть медленнее. Рон усмехнулся криво. — Спасибо, блин. Вот теперь прям легче. — Серьёзно, — сказал Гарри. — Мы просто хотим, чтобы ты был лучше. Сильнее. А не прятался на седьмом этаже, пока Джинни не вызовет поисковый отряд. — Думаешь, она бы? — спросила я. — Джинни? Она бы дракона натравила на замок, если бы её брат пропал больше чем на десять минут. Рон рассмеялся. Тихо, по-настоящему. — Спасибо, что пришли, — сказал он. — Мне правда нужно было, чтобы кто-то… не молчал рядом. — Ну, ты же знаешь, молчать мы не умеем, — усмехнулся Гарри. — А Гермиона вообще опасна в спорах. — Это да, — сказал Рон и посмотрел на меня. — Но, знаешь… я всё равно влюблён в тебя. Даже когда ты говоришь мне неприятную правду. Я улыбнулась. Тепло. Грустно. По-настоящему. — А я — всё ещё рядом. Даже когда мне самой сложно. Мы встали. — Пойдём обратно, — сказала я. — Пока Джинни не решила, что ты ушёл в астрал. — Или сбежал к Слизерину, — добавил Гарри. — Если я когда-нибудь сбегу к Малфою, — буркнул Рон, — ударьте меня оглушающим. Без предупреждения. Я сжала зубы. Эхо фразы кольнуло по-особенному. Но улыбнулась. Потому что сейчас — не время. И не место. Мы пошли вместе. Втроём. Как раньше. Пусть и с ранами, пусть и с тенями. Но всё равно — вместе. Утро пришло быстро. Чересчур быстро. Как будто ночь просто моргнула — и исчезла, растворилась без следа, как чернила в воде. Ни звуков, ни мыслей, ни снов. И, честно говоря, я была благодарна. Зелье сработало идеально. Не было ни пронзающих образов, ни обрывков воспоминаний, ни… Малфоя. Просто глухая, спокойная темнота, как в заброшенной библиотеке, где книги спят веками. Я не чувствовала ничего. Даже себя. И, впервые за много дней, это было не страшно. Это было облегчение. Когда я открыла глаза, утро уже почти прошло. Солнце ползло по стене, лениво касаясь серо-бежевых занавесок, оставляя на них блики — будто кто-то небрежно расплескал свет. Воздух в спальне был тихий, почти стоячий. Где-то вдалеке, через щель в приоткрытом окне, доносился звук чьей-то метлы, смех, лай собаки — может, Фанг, может, не он. Я медленно села на кровати, позволив себе зевнуть. Голова была ясной. Даже слишком. Пугающе трезвой. Внутри — никакого хаоса. Просто лёгкое жужжание мыслей, как от старой радиостанции, поймавшей слабый сигнал. В комнате было пусто. Лаванда исчезла ещё на рассвете, Падма ускользнула, как всегда, по-тихому. Только моя тумбочка, цветок на подоконнике и мягкое одеяло, сбившееся у ног. Всё остальное — казалось чужим, словно я в гостях у самой себя. Сегодня мы снова увидимся. Я и Малфой. Мысль пришла просто. Без эмоций. Как факт. Я не пыталась анализировать, что при этом чувствую. Не давала себе времени задохнуться от нервов, как обычно. Просто встала, умылась, заправила постель. Разобрала бумаги для уроков, закончила перевод по рунам. Полила цветок — он немного поник, но на кончиках появилось новое сияние, как будто эмоции, вложенные в уход, начали прорастать. Но внутри всё равно тикало. Что-то невидимое. Скрытое. Как будильник, заведённый не мной. Каждый час приближал к тому моменту. Каждая мелочь казалась лишней, ненужной, раздражающей — как будто весь мир был не про это. Не про подготовку, не про уроки, не про чай, не про цветы. А про то, что будет после обеда. За полчаса до выхода я подошла к зеркалу — и неожиданно для себя задержалась. На меня смотрела… я. Только немного другая. Чуть уставшая, с лёгкой тенью под глазами, с неестественно яркими прядями у висков — напоминание о той злополучной ночи и артефакте. Я медленно провела пальцами по волосам. И в этот момент вспомнила, как Джинни, смеясь, показывала, как сделать «пляжную укладку» с помощью одного взмаха палочки. Я достала палочку. Мягкое движение. Шепот заклинания. Волна пробежала по волосам, оставляя за собой лёгкие завитки. Без лака. Без масла. Просто будто ветер потрепал. Как будто я смеялась. Я посмотрела на результат. Удивилась. Улыбнулась — чуть-чуть. Не из самодовольства. Из неожиданности. Я выглядела… хорошо. Уверенно. Живо. Немного иначе, чем обычно. Не академично. Не строго. Просто — по-женски. По-человечески. Нет, я не собиралась наряжаться ради Малфоя. Мерлин с ним. Но если я могу выглядеть хорошо — почему бы не позволить себе это? Для себя. Не для него. Я взяла с полки духи. Капнула чуть-чуть на запястье. Не те, что использовала на праздник. Не те, что сандал и ваниль. А лёгкие, с травой, мятой и морским ветром. Собрала сумку. Проследила, чтобы ничего не забыла. Глянула ещё раз в зеркало. Пряди всё ещё были зелёными. Глаза — потемневшими, с золотыми искрами. Это раздражало. Это напоминало. Это… не исчезало. Но вдруг я подумала: а может, это и не должно исчезнуть? Может, это уже часть меня. И вопрос не в том, как это убрать, а в том, как научиться жить — несмотря на. Вздохнув, я кивнула самой себе. Как перед важным шагом. Сегодня я не собиралась быть чьим-то отражением. Не Грейнджер, отличницей. Не девочкой с флагом морали. Не частью кого-то. Сегодня я просто была собой. И шла туда, где меня ждали. Или не ждали. Неважно. Я пришла немного заранее. Хотелось пройтись между полок, глубоко вдохнуть пыльную тишину библиотеки, выровнять дыхание. Только не дрожи, Грейнджер. Это просто проект. Просто зелье. Просто Малфой. Один из тысяч дней в Хогвартсе, и он ничем не особенный. Почти. Я устроилась за столиком у окна — том самым, за которым мы обычно работали. Расставила книги, проверила заметки. Чисто. Чётко. Без эмоций. Но стоило услышать, как скрипнула дверь, — я напряглась. Малфой вошёл, не торопясь. Как всегда — уверенный, холодный, чертовски раздражающий. Он подошёл ближе, глядя на меня с тем самым выражением, которое выводило из себя сильнее, чем любые его слова. — Решила, раз в прошлый раз пришла с опозданием, теперь прийти пораньше? — Я просто пришла вовремя, Малфой. — сухо отрезала я, не отрывая взгляда от книги. — Как скажешь. — он бросил сумку на соседний стул и опустился напротив. — Ну что, сегодня всё будет культурно? Без сцен? Без вспышек? — Малфой, заткнись. — я даже не смотрела на него. — Просто заткнись и начни работать. — Надеюсь, ты хотя бы выспалась, — лениво протянул он. — Без… интересных сновидений? Моя рука сжалась на перо. — Малфой. Ты же обещал. Обещал не донимать меня этим. — Нет, Грейнджер. Я пообещал не разнести по всему Хогвартсу, что ты мечтаешь обо мне в душе, — он усмехнулся. — Но я не обещал, что перестану тебя поддразнивать. Я медленно подняла на него глаза. Вдохнула, чтобы не вспылить. — Перестань. Это низко. — Низко? — в его голосе появилась лёгкая насмешка. — Поверь, Грейнджер… ты ещё даже не представляешь, что такое низко. Он смотрел на меня внимательно. Слишком внимательно. В его тоне не было злобы — только напряжение, как будто под этой усмешкой пряталось что-то ещё. Я отвернулась, снова уткнувшись в страницы. — Давай просто поработаем, — выдохнула я, не узнав собственный голос. Он кивнул, и мы начали обсуждать цветок — динамику роста, график полива, состав удобрений. Всё шло удивительно спокойно. Почти профессионально. Почти. Но вдруг меня накрыло. Резко, как будто кто-то плеснул горячую воду изнутри. Пошёл жар. В ушах запульсировало, пальцы подрагивали. Я попыталась сдержаться, но замолчала, вцепившись в край стола. — Грейнджер? — голос Малфоя прозвучал с неожиданной долей беспокойства. — Что с тобой? — Всё в порядке… — пробормотала я, отворачиваясь. — Ты что, как Трелони? Ловишь пророческий приход? — Малфой, заткнись. Я… чёрт. Я не знаю, что со мной. Сердце грохотало в груди, щеки полыхали. Я едва могла дышать. Это был не обычный жар — он приходил волной, разливался под кожей, особенно усиливаясь, когда он что-то говорил. — Может, тебе к мадам Помфри? — продолжил он, нахмурившись. — Я, конечно, не медик, но если ты заразная, то я сваливаю. — Я не заразная. — Я резко обернулась и тут же пожалела об этом — он был слишком близко, слишком внимателен. И тут меня осенило. Жар начинался каждый раз, когда он говорил. Когда его голос пробирался ко мне сквозь шум библиотеки. Когда он наклонялся, когда смотрел. Мерлин. Неужели… это кристалл? Это какое-то новое побочное действие? О таком никто не предупреждал… — Так, Грейнджер, или объясни, что с тобой, или вали к Помфри. Потому что ты выглядишь… странно. — Голос Малфоя был резкий, слишком уверенный. И от этого мне стало только хуже. Я вцепилась в край стола, пытаясь не потерять контроль. Горячо. Слишком горячо. Дыхание сбилось, а сердце неслось куда-то вперёд, будто я только что пробежала марафон. Его голос резонировал внутри — и не в голове, а гораздо ниже. И это пугало. — Вставай, — он подошёл ко мне, обогнув стол. — Я серьёзно, Грейнджер. Если ты сдохнешь тут, мне потом отмываться перед директором. Его рука сомкнулась на моём локте. Просто жест, без эмоций. Но от его прикосновения всё внутри вспыхнуло. Тактильная буря разнеслась по телу. Чёрт. — Драко… — сорвалось с губ прежде, чем я смогла себя остановить. Он замер. — Что? Я молчала. Смотрела в стол, ощущая, как лицо полыхает. — Драко? — повторил он, теперь медленно, будто пробовал это имя на вкус. — Грейнджер, ты точно не в порядке. У тебя что, жар под сорок? Или ты решила, что я галлюцинация? Я сжала губы. Если бы могла, я бы растворилась прямо в воздухе. Он прищурился. Голос стал ниже: — Хочешь, я позову тебе целителя… или ты всё-таки признаешься, что это не температура, а кое-что другое? — Малфой, просто... заткнись. Помолчи, — выдохнула я, зажмурившись, будто его голос причинял физическую боль. Я надеялась, что если он хотя бы на секунду умолкнет, то лихорадка отступит, дыхание выровняется, и я перестану ощущать, как моё тело предаёт меня. — Не смей мне затыкать рот, стерва, — бросил он резко, с той самой ядом намазанной дерзостью, которая всегда выводила меня из равновесия. Внутри будто что-то оборвалось. Всё слишком остро — голос, взгляд, каждое слово — словно лезвие по коже. Я медленно подняла глаза. Он стоял в шаге от меня, напряжённый, колючий, чужой и… слишком близкий. — Неужели, наконец, додумалась, что нужно встать и пойти к Помфри? — рявкнул он, скрестив руки, будто выставляя щит. Но я не пошла. Не сказала ни слова. Вместо этого — потянулась к нему. Всё произошло инстинктивно, внезапно, как если бы в голове что-то щёлкнуло и выключило здравый смысл. Наши губы встретились. Жадно, рвано, коротко. Его губы были горячими, удивлённо неподвижными. Он замер — всего на секунду — а потом резко отстранился, будто я его обожгла. — Что ты творишь? — прорычал он, глаза яростно метались по моему лицу. В голосе смешались злость, шок и... что-то ещё. То, что он сам, похоже, не мог до конца распознать. Я тяжело дышала, сердце грохотало в ушах. Горели щеки, горели губы. И внутри, где-то глубоко, не отпускало знание: это не было ошибкой. Это было правдой, которую мы слишком долго отрицаем. Но пока — молчание. Оба ошарашены. Он не сделал ни шага ближе. Но и не ушёл. — Грейнджер, может ты, мать твою, хоть что-то скажешь? — прорычал Малфой. — Какого хрена ты полезла ко мне? Я выпрямилась, с трудом сглотнув. Сердце колотилось в груди, ладони вспотели, будто я только что выбежала с дуэльной арены. — Такого же хрена, как и ты в прошлый раз прижал меня к стеллажу и тёрся, как озабоченный. Он фыркнул. — Неужели госпоже Святоше понравилось? Изголодалась, бедняжка, по нормальному мужику? — Малфой, заткнись. Просто уйди, — я прошипела, почти моля. Мне нужно было выбраться отсюда. Остыть. Прийти в себя. — Тут слишком весело, чтобы уходить, — хмыкнул он. Его голос снова пронзил меня током — от затылка до поясницы. Чёрт. Всё внутри обрушилось. Я сделала шаг к своим вещам, собрала их дрожащими руками и попыталась уйти — но он шагнул вперёд и перегородил дорогу. — Так сложно признать себе правду, Грейнджер? — Нет никакой правды, Малфой. Я больна. Мне нужно к Помфри. Могу заразить тебя. Не приближайся. Он рассмеялся. Низко. Глухо. И почему-то от этого смеха по коже пробежал мороз. — Да брось. У тебя не болезнь. Иначе ты бы не полезла ко мне просто так. — Уйди нахрен с дороги. Или пожалеешь, — сжала я пальцы на палочке в кармане. — Ох, поверь, — он шагнул ближе, — из нас двоих скорее пожалеешь ты. — Малфой, уйди к чёрту. — Ну так обойди, — подался в сторону, при этом снова встал на пути, как только я попыталась проскользнуть. — Малфой, перестань играть. Это не смешно, — в голосе дрожала злость. И не только злость. Всё вперемешку: напряжение, страх, возбуждение, стыд. — Кто сказал, что мне смешно? — он наклонился ближе, его дыхание коснулось моей щеки. — Я думаю, ты сама не знаешь, чего хочешь. Я попыталась обойти его с другой стороны — он снова перекрыл путь. Всё внутри начало трещать по швам. От усталости. От жаркой волны, разливавшейся по животу. От того, как он смотрит. — Отойди. Я на пределе, — процедила я. Он не двинулся. Глаза в упор. Никаких насмешек больше — только острое, злое напряжение. Как будто и он балансирует на краю. — Свали с моего пути, Малфой. Или я отшвырну тебя заклинанием. Клянусь. — Давай, Грейнджер, — он раскинул руки, как на дуэли. — Весь твой. Безоружен, уязвим. Покажи, что умеешь. Я выстрелила "Depulso!" — и... ничего. Он даже не шелохнулся. Только усмехнулся. — Что, палочка сломалась? — насмешка в голосе резанула по нервам. — Или ты теперь импотентка в магии? Не думая, я залепила ему пощёчину. Звонкую. Резкую. Голова у него дёрнулась в сторону. Он медленно повернул лицо обратно. И больше не улыбался. — Ты что, блять, совсем охренела? — Это ты охренел! — Я дышала тяжело. Руки тряслись. В голове — мрак. — Проваливай, пока я не… — Пока ты не что? — Он шагнул ближе. Очень близко. Почти вплотную. Я пыталась отступить, но уже не могла. Он стоял передо мной, высокий, наглый, горячий. Его дыхание касалось моего лица, и я, как идиотка, вдыхала. Глубоко. Слишком глубоко. О боги. Малфой молчал. Наблюдал. И я знала — он чувствует, что со мной происходит. Я закрыла глаза. Попыталась сбросить наваждение. Но нет. Запах его кожи, магия, напряжение между нами — всё только усиливало это. Я потянулась к нему — просто хотела почувствовать, что это я контролирую. Но он резко перехватил меня за затылок, не дав добраться до его губ. Он сжал волосы у меня на затылке — не грубо, но достаточно, чтобы я вздрогнула и тихо выдохнула. Горячо. Больно. Приятно? Мерлин. — Говори, Грейнджер. Что с тобой происходит? Я медлила. Слова застревали где-то в горле. — После контакта с кристаллом… — я отвернулась. — У меня начались… проблемы. — Какие проблемы, что за кристалл? — Я не хочу это обсуждать, Малфой. — Голос дрожал, но я старалась держаться. — Это… не твоё дело. Он молчал несколько секунд. Очень долго. Я почувствовала, как его рука медленно соскальзывает с моих волос, и мы вновь оказались на безопасной дистанции. — Знаешь, — сказал он тихо, почти без насмешки, — если ты не хочешь, чтобы я догадывался, не подкидывай мне столько поводов. Я ничего не ответила. Только смотрела в сторону, молча собирая вещи. Спина горела, сердце грохотало, руки дрожали. А он всё ещё стоял рядом. Слишком близко. Слишком остро. — Пожалуй, мне действительно стоит показаться мадам Помфри, — сказала я, наконец, почти спокойно. — Может, и правда стоит, — ответил он. — А то вдруг заразно. Он сделал шаг ближе. Потом ещё. И ещё. Пока между нами не осталось и пары дюймов. — Так у тебя такая реакция на всех парней, кроме Уизли? — его голос стал ниже, чуть хриплым. — Или это просто я такой… особенный? Я сглотнула. Воздуха стало ощутимо меньше. Грудная клетка словно сжалась изнутри, а кожа покрылась мурашками. — Я… — Я отвела взгляд. — Я ничего тебе не скажу. — Разумеется, не скажешь, — прошептал он почти у самого уха, — тебе ведь так удобно всё отрицать. Он приблизился к моей шее и едва ощутимо провёл по ней кончиком носа. Медленно. Спокойно. Почти лениво. Но от этого стало только хуже — по спине прошёл электрический ток, и я чуть не задохнулась. Он делал это нарочно. Испытывал. Пальцы сжались в кулаки — я не могла поддаться. Не могла показать, что хочу коснуться его. Потрогать. Почувствовать тепло его тела. — Ты пытаешься меня спровоцировать, — прошептала я. — Но у тебя ничего не выйдет. Он усмехнулся — почти ласково, почти нежно, но с той самой фирменной дерзкой искрой. — Посмотрим, Грейнджер. Мы оба знаем, что ты уже трещишь по швам. Он поцеловал меня в щёку — почти невесомо, как дразня. А потом вдруг резко отстранился и отпустил, словно это всё было игрой, и он просто решил прекратить её на полуслове. Я осталась стоять, едва держась на ногах. Всё внутри дрожало — кожа горела, дыхание сбивалось, в голове стоял шум. Я вцепилась в край стола, будто только это мешало мне упасть. — Беги к Помфри, Грейнджер, — сказал он холодно, не глядя на меня. — Лечись. Он повернулся к выходу, задержавшись лишь на секунду. — Я уже для себя понял, что хотел. И ушёл, оставив после себя только запах, напряжение… и дрожь, которая никак не хотела проходить. Я шла в лазарет как во сне, всё ещё ощущая на себе привкус его кожи, остаточное электричество от прикосновений и глухой стыд, от которого щёки горели даже на прохладном воздухе коридора. Сердце не унималось. Это не просто возбуждение — это уже паника. Что-то со мной не так. Мадам Помфри встретила меня у входа — как всегда, строгая и внимательная. Она оглядела меня с головы до ног и прищурилась: — Мисс Грейнджер, что-то случилось? — Я… — я сглотнула, чувствуя, как пересохло горло. — Я подверглась воздействию магического предмета. И теперь у меня… очень странная эмоциональная реакция. — Не на своего молодого человека, а на другого. Она подняла бровь, но не перебила, давая мне выговориться. — Это началось после того, как я держала в руках кристалл. Он был частью… игры. Джинни принесла его — подарок от одного из её братьев. — Опишите кристалл, — сказала она, уже доставая диагностические пергаменты и перо. — Он гранёный, сине-фиолетовый, меняет цвет в зависимости от прикосновения. Пульсирует магией, как будто… дышит. И когда ты лжёшь, он загорается красным. Она замерла. Потом медленно подняла на меня глаза. — Он реагировал светом на ложь? Я кивнула. — А при лжи вы чувствовали жар, давление в груди, спутанность мыслей? — продолжила она, теперь куда серьёзнее. Я снова кивнула. Молчание повисло между нами, пока Помфри не отложила перо. — Мисс Грейнджер, у меня для вас не очень хорошие новости. Камень, который вы держали в руках — это не «Обязатус», как вы подумали. Это гораздо более серьёзный артефакт. Он называется камень Серсеи. Его магия направлена не просто на выявление лжи — он заставляет человека… почувствовать правду на себе. Я смотрела на неё, не дыша. — Если вы солгали камню — особенно в вопросах чувств, — он начинает магически провоцировать вас. Усиливает вашу реакцию на того, кого считает настоящим объектом вашего влечения. И чем дольше вы это отрицаете — тем сильнее воздействие. — Но… почему он? — прошептала я. — Почему именно он? — Мне это неизвестно, — покачала головой Помфри. — Я впервые сталкиваюсь с этим артефактом за последние десятилетия. Но скажу одно: этот камень считается запрещённым на территории Великобритании. Его влияние нестабильно. И если его вам передал брат Джинни… боюсь, он не до конца понимал, с чем имел дело. Я сжала край своей мантии, будто пытаясь сдержать дрожь. — Что мне теперь делать? — Во-первых, не поддавайтесь импульсам. Во-вторых, нам нужно будет изолировать вас от потенциального триггера хотя бы на некоторое время. А также… — она вздохнула — …постараться понять, в чём именно вы себе солгали. — В чём я солгала… я уже понимаю, — прошептала я, опуская глаза. Грудь сдавило так сильно, будто слова с трудом прошли сквозь кости. — Тогда вы уже на полпути, — мягко ответила мадам Помфри. — Признание внутренней лжи — это самое сложное. — Но… — я подняла на неё взгляд. — Как это исправить? Есть ли… какое-то противоядие? Она покачала головой, вздыхая с печальной тяжестью в глазах. — К сожалению, нет. Магия камня Серсеи чересчур сильная и древняя. Он связан не с телом, а с вашими эмоциями, вашими выборами. Снять его воздействие можно только одним способом — следовать правилам, которые он сам вам навязал. — Что это значит? — Это значит, что если вы солгали о своих чувствах — вам придётся их признать. Внутри себя и вслух. И не просто признать, а действовать в соответствии с ними. Если вы будете продолжать притворяться — камень будет усиливать вашу реакцию. Он… не терпит фальши. Его единственная цель — раскрыть правду. Я молчала. Просто сидела, вцепившись в край стола, чувствуя, как земля подо мной чуть сдвигается. — Иначе, — добавила Помфри, уже строже, — это может дойти до магического срыва. Организм не выдержит постоянного давления. У вас начнутся реальные проблемы: истощение, нервные срывы, потеря контроля над магией. Такие случаи уже были в истории. — Я… поняла, — прошептала я. — Постарайтесь быть с собой честны, мисс Грейнджер. И держитесь подальше от источника реакции, если не готовы идти до конца. Ложь не вылечить — её можно только перестать произносить. Мадам Помфри протянула мне небольшой мешочек с двумя тёмными флаконами. Один из них отдавало лёгкой горечью валерианы, другой — ледяным холодом зелья душевного покоя. — Это сильное успокоительное, — пояснила она, глядя мне прямо в глаза. — Поможет на время приглушить эмоциональные всплески и мыслить более ясно. Но… — она сделала паузу, — это не панацея, Гермиона. Я взяла мешочек, ощущая тяжесть куда больше самой ткани и стекла. — Хорошо. Спасибо, мадам Помфри. Она чуть приблизилась и мягко, но твёрдо положила ладонь мне на плечо. — Если вам вдруг станет резко плохо — не геройствуйте. Немедленно приходите ко мне, обещаете? — Да, конечно. — голос мой дрогнул, но я кивнула. — Берегите себя, мисс Грейнджер. Я вышла из лазарета с мешочком в руке и внутренним гулом в голове. Было ощущение, что я только что подписала контракт с правдой… и теперь она будет следить за каждым моим шагом. Я вышел из библиотеки, не хлопнув дверью только потому, что знал — она заклинанием глушит хлопки. Не хотел дарить ей даже это удовольствие. Какого чёрта вообще происходит? Грейнджер. Чёртова Грейнджер. Та, что всегда всё знает, всё контролирует, и которую я должен был бы по умолчанию ненавидеть. Или хотя бы игнорировать. Но нет. Теперь она смотрит на меня так, будто я — глоток воздуха после войны. Будто я — её слабость. Конечно, сука, не смотрела бы так на меня в нормальной ситуации. Не прикасалась бы. Не хваталась бы за меня так, будто ей нужно срочно вдохнуть через мою кожу. Это не она. Это… эффект. Ебаных чар. Наверняка. Я знал эту девчонку. Зубрила с гнездом вместо волос, с глазами полными принципов и осуждения. Она всегда была раздражающей, громкой, морально превосходящей. И точно не из тех, кто стонет под твоим прикосновением. Не из тех, кто целует тебя, как будто в последний раз. А я? Я что, настолько идиот, что повёлся на это? Что почувствовал нечто? Я спустился в подземелья, глядя в пол, почти шипя на каждого, кто посмел встретиться взглядом. Кто-то пробормотал приветствие — я проигнорировал. Стук двери спальни — громче, чем нужно. Открыл шкаф, вытащил спортивную сумку, запихнул туда форму для тренировок. Не разобрал — зашвырнул. Потому что был зол. Потому что внутри всё кипело. На неё. На себя. На эту дерьмовую магию. На то, что я вообще допустил, чтобы она приблизилась. Настолько близко. Переоделся быстро. Резко. Дёргано. Растягивал манжету, будто хотел порвать. Затянул шнурки так, что пальцы побелели. И пошёл в зал. Железо. Гул. Плотный воздух. Вот где не бывает лжи. Вот где никто не целует тебя в полутьме, а потом делает вид, что ничего не произошло. Я начал с базовых упражнений, но этого было мало. Пошёл на вес больше. На подход больше. Я хотел выбить из себя эту хрень. Это наваждение. Эти её глаза, полные чего-то… слишком настоящего. Я не хотел, чтобы она смотрела так. Не хотел, чтобы моё тело отвечало. Оно не должно было. Это же Грейнджер, мать её. И мне это внимание не нужно. Не нужно. Блейз появился в зале неожиданно — в спортивной форме, как ни странно, и с видом человека, который вот-вот начнёт жаловаться. — Ты сейчас себя этой штангой придушишь, и на тебе род Малфоев и прервётся, — прокомментировал он с усмешкой, остановившись возле скамьи. Драко, злобно дыша, поставил штангу на стойку и сел, вытирая лицо полотенцем. — А ты тут что забыл? Тут же не модный бутик костюмов, — процедил он, едва отдышавшись. — Я бы с удовольствием пошёл в бутик, а не сюда. — Блейз скорчил мученическое лицо. — Недавно этот чертов Блэквуд заявил, что я «слишком хилый» и если не начну регулярно ходить в зал, влепит мне неуд. Прямо в табель. Унижение, Малфой. Унижение. — Тебе, блядь, есть вообще дело до оценок? Ты же не собираешься нигде работать после выпуска. На кой тебе табель? Блейз уселся на скамью рядом, поудобнее. — А вот с чего ты это взял, Малфой? — Ты мне всё лето это говорил. — Я говорил, что пока не знаю, чем хочу заняться. А не что собираюсь навсегда сидеть на жопе в доме у мамы. — Пускай так, — буркнул Драко, утирая лоб и не глядя на него. Повисла короткая пауза. Блейз оглядел Драко и прищурился. — Чего ты такой злой, как горный тролль? Неужели Грейнджер опять сделала тебя в интеллектуальной викторине? — он небрежно поддразнил, опершись на локти. — Нихрена подобного, — отозвался Драко резко. — Просто с ней сложно работать в паре, ясно? — Ага, ага. Боишься за своё хрупкое эго? — Да при чём тут это, — отрезал он. — Нет. — Тогда в чём проблема? — С чего ты вообще решил, что она есть? — Малфой, не юли. Я знаю тебя половину своей чёртовой жизни. Ты врал хуже только в третьем классе, когда пытался списать эссе у Тео и случайно сжёг пергамент. — Не начинай. — Ну так что случилось? Драко замолчал. Сжал пальцы. Выдохнул через нос. — Грейнджер. Блейз вскинул брови, будто до этого просто разогревался, и теперь дождался главного аккорда. — Что — Грейнджер? — Она поцеловала меня сегодня. Молчание. Блейз моргнул. — Чего, блядь? Тебе штанга перекрыла кислород, или ты реально это сказал? — Да не ори ты, болван, — зашипел Драко. — Да. Поцеловала. — Тогда мать твою, объясни это внятно. — Грейнджер. Поцеловала. Меня. В библиотеке. И я подозреваю, что она была под каким-то влиянием. Чары, артефакт, зелье — что-то в этом духе. — Ну ахуеть. Приехали. — Блейз откинулся назад. — И как тебе? Драко нахмурился. — А ты сам как думаешь? — Хрен тебя знает. У вас всегда была эта… непонятная хрень. Взгляд в стиле «я тебя ненавижу, но хочу сжечь и трахнуть», — пробормотал он и усмехнулся. — Не неси чепухи, Забини. — Ты хочешь сказать, тебе это вообще не понравилось? — Я хочу сказать, что это была ошибка. Она явно была не в себе. И да, в моменте это выглядело… чертовски возбуждающе, — Драко провёл рукой по волосам. — Но это же Грейнджер. Ебаная зубрила с гнездом на голове. Зачем мне это? — Может, дело не в «зачем». Может, дело в том, что это уже случилось. А ты не знаешь, как с этим быть. Драко промолчал. Плечи у него всё ещё были напряжены, губы сжаты в тонкую линию. — Вот именно, — выдохнул он. — Я не знаю. — Фух, ну интересный у тебя, конечно, день, друг, — протянул Блейз, крутя в пальцах бутылку воды. — И что ты собираешься делать дальше? — А что, по-твоему, я должен делать? — отрезал Драко, вытирая пот с шеи. — Не знаю… купить ей кольцо и сделать предложение? — Да иди ты нахуй, Забини. — Ути боже, какие мы обидчивые, — фыркнул Блейз, не особенно обидевшись. — Ну, а если серьёзно? Не боишься, что рыжее недоразумение всё узнает и явится к тебе с разборками? Или — хуже — что Грейнджер разыграет драму, типа ты к ней полез и чуть ли не домогался? — Забини, кончай выдумывать, — Драко раздражённо сбросил полотенце на скамью. — Это же Грейнджер. Она никуда не побежит жаловаться. Потому что, технически, не я был тем, кто её поцеловал. — Ага, ага. Но Уизли, знай его, не будет разбираться, кто кого и куда. Он просто придёт и врежет. — Пусть приходит, — хмыкнул Драко. — Этот мешок жира быстро сядет на жопу и уползёт плакаться Грейнджер и Поттеру. — Мда уж… Малфой, — Блейз покачал головой с притворным восхищением. — Прям завидую тебе. — Чему тут завидовать, объясни? — Ну подумай: самая умная ведьма века под действием чар потянулась именно к тебе. Не думаю, что она кидается на всех подряд. Значит, есть в тебе что-то… притягательное. Даже если без чар она этого никогда не признает. — Ближе к сути, Забини. — Просто… понаблюдай, куда это всё зайдёт. Может, будет весело. — Ох, Забини… Хуёвый ты советчик. — Да ничего не хуёвый. Если бы золотая девочка на меня так смотрела — я бы не стал упускать шанс. Может, и трахнул бы её. — О, Мерлин… Блейз, это даже звучит мерзко. — А что я могу поделать? Мне всегда нравились женщины с характером. Она умна, красива и палец ей в рот не клади. — Такой себе аргумент. — Драко махнул рукой. — Короче, я не собираюсь участвовать в этом дальше. Она пошла в лазарет, к Помфри. С ней уже, наверное, всё в порядке. — Ну посмотрим… — протянул Блейз, глядя куда-то в сторону. — Всё, Забини, иди потаскай свои гантели. Наращивай мышцы в этих дряблых ручках. — Пошёл ты, Малфой. — И ещё… — Да? — Тео — ни слова. — Ладно, — кивнул Блейз с полуулыбкой. — В любом случае он сейчас и так ничего не замечает. Влюбился по уши в ту молодую целительницу. Ходит за ней, как филин за мышью. — Прекрасно. Один свихнулся по целительнице, вторая — по мне. Осталось только, чтобы Поттер завёл роман с профессором Трелони, и мы можем подавать заявку на место в «Стене Позора». Блейз расхохотался, и на миг напряжение рассеялось. Забини отошёл к дальнему тренажёру, оставив Малфоя бурчать себе под нос и, скорее всего, мысленно прокручивать диалоги с Грейнджер, которые никогда не произойдут. Классика. Он либо молчит, как гроб, либо бурлит изнутри, как перегретый котёл. Сегодня — второй вариант. Потянулся, взял гантели, начал медленно поднимать — и одновременно думать. Перевести его внимание на Грейнджер… может, это и не самая паршивая идея. Да, она может быть раздражающей, язвительной, занудной до судорог. Но она хотя бы настоящая. У неё нет тайного мужа-мага-дипломата где-нибудь в Вене. Она не будет присылать письма с ароматом миндаля, от которых у Малфоя трясутся руки. И уж точно не обладает навыками соблазнения на уровне дьявольского искусства. Она хотя бы не убьёт его. Вероятно. Пусть и с характером, как у дикого гиппогрифа на стимуляторах. Хотя, если подумать, Малфою и нужна такая. Сильная, упрямая, с мозгами и… огнём внутри. Не что-то мягкое. Он не умеет беречь мягкое — только ломать. А с Грейнджер, может, хотя бы получит по рогам в ответ. Проблема в том, что он всегда выбирает ад. Если выбирать между Грейнджер и той чёртовой Валентиной — я лучше подберу его по кускам после ссоры с Гермионой, чем по праху из Сицилии. Потому что этот ублюдок всё ещё не отпустил её. Он не скажет, конечно. Будет делать вид, что всё под контролем. Что это была «ошибка» или «эпизод». Но я-то видел, как у него отключается лицо, стоит ей появиться. Или даже просто заговорить. Видел, как он уходит из разговора — ментально, физически, полностью. Как будто проваливается в другую реальность, где есть только она и её чёртов голос, и запах кожи, и власть, которой она его подчинила. Валентина — как проклятие. Слишком опасная, слишком красивая, слишком опытная. И он, конечно, не может ей сопротивляться, как бы ни пытался. Сколько он продержится, прежде чем сам потянется к ней снова? Неделю? Месяц? Пока она не появится в заголовках, пока не пришлёт сову с безобидной открыткой, запах которой опять свалит его в штопор? Вот почему я смотрю на Грейнджер — на её странное поведение, на реакцию Малфоя, на то, как он сам охренел от случившегося — и думаю: а может, это наш шанс. Может, хоть сейчас получится перекинуть его на что-то земное. Не менее взрывоопасное, но хотя бы… человеческое. Она не умеет притворяться. Если её тянет — это видно. Если она зла — ты узнаешь об этом за секунду до удара. Она настоящая, бескомпромиссная, и к чёрту знает, почему именно Малфой вызывает в ней такую бурю. Может, потому что он тоже треснутый внутри. Только тщательно это скрывает. Я покачал головой, продолжая поднимать гантели, и усмехнулся сам себе: — Чёрт, Малфой. Как обычно, ты идёшь по самому острому краю. И всё равно удивляешься, что ноги в крови. Иногда мне кажется, что он не способен жить иначе. Будто ищет острые ощущения, потому что без них его просто… нет. Пусто. И если между ним и Грейнджер правда что-то начнётся — это будет не медленный, безопасный роман, а скорее ураган с грозой и землетрясением в комплекте. Но, по крайней мере, она его не разрушит до основания. Валентина бы смогла. С радостью. Я перевёл дух и откинулся на скамью, чувствуя, как капли пота стекают по виску. Надо будет поговорить с Тео — не сейчас, позже. Чтобы держал ухо востро. Если Малфой вдруг снова начнёт шептаться по ночам, как во времена Сицилии, — надо будет бить тревогу. А пока — пускай Грейнджер. Лучше она, чем кто-либо ещё. С этими мыслями я снова взялся за гантели и добавил вес. Потому что одно дело — держать в уме, другое — быть готовым. Мало ли к чему ещё нас всех приведёт эта безумная послевоенная жизнь.