Грех и пепел
11 июля 2025 г., 18:55
После того как мадам Помфри прописала мне успокоительные, мои дни превратились в череду пар, быстрых перекусов и постоянной сонливости. Я всё время хотела спать. На последних занятиях пару раз всерьёз чуть не отключилась прямо за партой — и получила замечания от преподавателей. Это было ужасно неловко и стыдно. Весь курс, кажется, был в лёгком шоке: как это — сама Гермиона Грейнджер, и вдруг не сидит с идеальной осанкой, не записывает, не задаёт вопросы? Я словно вывалилась из собственной роли — и, честно говоря, чувствовала себя за это предательски.
Мои друзья тоже не понимали, что со мной. Постоянно спрашивали — один за другим: Рон, Гарри, Джинни, Луна, Невилл… Все, кому было не лень. А я просто натягивала на лицо что-то, отдалённо похожее на улыбку, и бубнила одно и то же: мол, всё в порядке, просто замоталась, взвалила на себя слишком много. Вроде бы их это более-менее устраивало — и, к счастью, меня оставили в покое.
С тех пор как я начала принимать эти снадобья, на сны, мысли и чувства просто не оставалось ни сил, ни места. Ни единой капли тревоги. Даже про Малфоя — будто выключили рубильник. Я не вспоминала поцелуй, не накручивала себя, не боялась, что он всем расскажет, выставит меня идиоткой, сделает посмешищем. Не было в голове и намёка на панику.
Хотя, наверное… стоило бы
Надо отдать Малфою должное — последнюю почти неделю он будто испарился. Не подходил, не заглядывался, не обронил ни слова в мой адрес. Мы, конечно, пересекались на общих парах, но сидели как можно дальше друг от друга, будто между нами было невидимое поле отталкивания. Он всё время держался в компании своих друзей, окружённый привычной свитой, и… это было, честно говоря, даже удобно. Безопасно.
Но где-то в глубине сознания, на уровне инстинкта, всё равно зудело тревожное «а вдруг». Я не могла до конца расслабиться — ведь это Малфой. Ему достаточно одного предложения, одного насмешливого комментария, чтобы разрушить чью-то репутацию в прах. Для него это как утренняя зарядка.
Так что, возможно, он просто выжидает. Возможно, прямо сейчас, где-нибудь у себя в спальне, он составляет зловещий план по моему уничтожению.
А может, и нет.
Но только один Мерлин знает, когда он решит разыграть свою мерзкую карту.
Пока он молчал, а мир вокруг не рушился, я просто наслаждалась тишиной и относительным покоем. Делала вид, что всё под контролем. Что всё нормально.
До тех пор, пока на днях я не столкнулась с профессором Макгонагал
Я уже собиралась свернуть к библиотеке, когда услышала за спиной знакомый голос:
— Мисс Грейнджер.
Я обернулась и увидела профессора Макгонагалл. Она выглядела, как всегда, собранно и немного устало, но в глазах теплилась мягкая улыбка.
— Как вы, дорогая? Как учёба?
— Всё в порядке, профессор, — ответила я с вежливой улыбкой. — Стараюсь за всем поспевать.
Миневра Элфаста прищурилась, сдвинула шляпу на затылок и с лёгкой улыбкой отшутилась:
— Ну ещё бы. Ведь помимо собственных успехов вам, как обычно, приходится опекать мистеров Поттера и Уизли.
Я тихо хмыкнула и покачала головой.
— Пока справляются сами. Более или менее.
Макгонагалл усмехнулась, но тут же продолжила:
— Скажите, как продвигается ваш проект по Гербологии?
— Всё идёт по плану, — ответила я, стараясь звучать уверенно.
Профессор чуть склонила голову набок:
— И с кем вы, напомните, в паре?
Я замялась. Этот вопрос я почему-то надеялась избежать.
— С Малфоем, — всё же призналась я.
Макгонагалл негромко вздохнула:
— Что ж, не самый простой партнёр. Надеюсь, он не доставляет вам неудобств?
— Мы… стараемся наладить контакт, — осторожно сказала я. — Это непросто, но, кажется, есть прогресс.
Миневра кивнула, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на одобрение.
— Рада это слышать. Надеюсь, что этот эксперимент, который мы решили ввести, всё-таки принесёт плоды.
Я не удержалась от вопроса:
— Простите, профессор, а какова… конечная цель? Что вы хотите получить в итоге?
Профессор на миг замолчала, словно подбирая слова.
— В такие непростые времена, — наконец сказала она, — подобного рода совместные занятия должны помочь студентам… сблизиться. Понять друг друга. А может, даже научиться прощать.
Она улыбнулась — немного устало, немного грустно, но искренне. Я кивнула и уже хотела попрощаться, когда она вдруг добавила:
— Кстати. Я как раз думала вас искать. Рада, что мы столкнулись.
Я взглянула на неё вопросительно.
— Я хотела бы попросить вас о небольшой помощи. Через неделю состоится торжество в честь Хэллоуина, и я ищу ответственных студентов для его организации.
— Ох… профессор, — я замялась, — я бы с радостью, правда, но… у меня совсем нет опыта в подобном. Я не уверена, что справлюсь.
Макгонагалл чуть приподняла бровь с лёгкой усмешкой:
— Организатор уже есть. Мисс Паркинсон вызвалась добровольно. Я прошу вас не столько организовывать, сколько… ну, скажем так, следить, чтобы всё проходило в рамках приличия.
Я чуть скривилась — не от задания, скорее от того, что придётся иметь дело с Пенси.
Замялась. Не хотела отказывать своей любимой профессору, но и не могла сгоряча обещать больше, чем смогу выполнить. Я взвесила все «за» и «против» — и, наконец, тихо сказала:
— Я постараюсь помочь Пенси чем смогу.
— Премного благодарна вам, мисс Грейнджер. Если вдруг возникнет конфликтная ситуация, выходящая за рамки — пожалуйста, оповестите меня. Чтобы мы могли всё решить. Хорошо?
— Да, профессор.
— Отлично. Тогда я сообщу мисс Паркинсон, что вы будете ей помогать и что она должна держать вас в курсе всего.
— Хорошо, профессор.
Макгонагалл кивнула, на её лице вновь появилась мягкая улыбка.
— Рада была вас видеть, Гермиона. Но прошу меня простить — мне нужно идти.
— Да, конечно, профессор. И мне было приятно вас видет.
Я проводила её взглядом и выдохнула. В голове медленно оформлялась мысль: Пенси Паркинсон. Организация. И я — в этом всём.
Ну что ж, спокойные дни, похоже, закончились.
Я прикусила губу, развернулась и пошла в сторону библиотеки, мысленно прикидывая, сколько всего может пойти не так, если Пенси получит слишком много свободы. И сколько — если я всё-таки вмешаюсь.
Выбирай, Грейнджер. Или держись подальше и потом расхлёбывай, или уже иди до конца и не ной.
Где-то на задворках сознания шевельнулась тревога. Но я её проигнорировала. В конце концов, до Хэллоуина ещё целая неделя.
Или… всего неделя.
Уже вечером того же дня, когда я вернулась в спальню с ворохом книг и слабой надеждой на передышку, меня настигла записка.
Короткая, чёткая, выведенная уверенным почерком:
«Грейнджер,
предлагаю обсудить детали торжества. Встретимся в Большом зале после ужина.
— П.П.»
Даже записка выглядела, как командование. Я вздохнула и сложила её пополам. Ну конечно — Паркинсон и суток не ждала.
Когда я вошла в Большой зал, почти пустой к тому моменту, Пенси уже сидела за одним из боковых столов. Вечернее солнце скользило по её тёмно-зелёному мундиру, волосы были идеально уложены, выражение лица — спокойное, холодное, как будто она вообще-то здесь одна и просто пришла поразмышлять о судьбах мира.
Она подняла глаза и поймала мой взгляд. Ни капли удивления. Ни тени раздражения. Ни намёка на признание неловкости ситуации. Только едва заметный кивок:
— Грейнджер.
Я подошла и села напротив, стараясь казаться собранной. Но внутри всё сжалось. Руки я сложила в замок, взгляд опустила на стол — на всякий случай. Мне казалось, что с меня просто стекло всё — энергия, интерес, даже остатки самоуважения.
Пенси же держалась, как истинная аристократка. Спина прямая, подбородок чуть приподнят, голос — спокойный, уверенный.
— Итак, — начала она. — Учитывая, что у нас всего неделя, я уже составила предварительный план. Будет танцевальная часть, лёгкий фуршет, пара магических конкурсов — что-то вроде «угадай зелье по запаху» и традиционного «ужасающего коридора». Украсим зал заколдованными летучими мышами, тыквами, и, возможно, готическими занавесями. Никакой мишуры, никакой ярмарочной дешевизны. Всё должно быть в меру элегантно.
Я молча кивала. Слушала. Прокручивала всё, что она говорила, в голове. Оценила — идеи, в целом, не безвкусные. Даже достойные.
Только вот вся ситуация… оставляла послевкусие.
— Ты хочешь что-то добавить? — наконец спросила Пенси, не меняя интонации.
Я подняла на неё взгляд. Собралась.
— Думаю, для начала этого более чем достаточно. Можно проработать расписание, определить ответственных и согласовать декор с профессором Бабблинг — она вечно против «чрезмерной готики».
Пенси откинулась на спинку скамьи, скрестив руки.
— Ну, это — больше детская часть. Для преподавателей и младшекурсников. Парад конфет и летучих мышек. А вот потом, — она чуть прищурилась, — я предлагаю продолжить, но уже по более взрослой программе. Для старшекурсников.
Я нахмурилась, напрягшись заранее.
— И не начинай нудеть, Грейнджер, — лениво добавила она, — нам всем нужен отдых. Даже ты должна это признать.
— Что ты предлагаешь? — осторожно уточнила я, выбирая тон.
Пенси улыбнулась, как будто предвкушая реакцию:
— После официальной части — переместиться в Выручай-комнату. Там будет... ну, скажем, менее формальная атмосфера. Выпивка, хорошая музыка, никаких преподавателей. Что скажешь?
Я вздохнула, потирая лоб.
— Не знаю… звучит не то чтобы ужасно, но…
— Что «но»? — в голосе Пенси уже слышалась капля раздражения.
Я посмотрела ей прямо в глаза:
— Пенси, сама подумай. Ты предлагаешь собрать всех старшекурсников, включая людей с травмами, триггерами и обострённым чувством вины… в закрытом помещении… с алкоголем.
Её глаза сузились.
— Ты намекаешь на мой факультет, верно? Что никто не захочет прийти?
Я не ответила сразу. Внутри что-то стукнуло: будь честной.
— Возможно, да. Не все готовы... к этому формату. Не все хотят находиться рядом. И дело не только в твоём факультете, Пенси. У всех — свои раны.
Пенси вздохнула с преувеличенным презрением:
— Ну, тогда это не моя проблема, если кто-то, как обиженка, решит отказаться. Мой факультет, между прочим, пытается жить дальше. Если у остальных с этим трудности — это их личное дело. Я никого не заставляю. Я просто предлагаю опцию. Хочешь — приходи. Считаешь, что выше общения? Ну что ж, тогда вперёд — в свою гордую преисподнюю.
Я прикусила язык, чтобы не огрызнуться.
— Возможно, это и сможет сработать, — сказала я, медленно. — Я поговорю с некоторыми ребятами и передам информацию. Посмотрим, как они отреагируют.
Пенси довольно кивнула, будто всё шло по её плану.
— Большего от тебя и не требуется, Грейнджер. Просто скажи своим львам, чтобы не вели себя как засранцы — и думаю, всё пройдёт прилично.
Я приподняла бровь.
— Не забудь сказать то же самое своим змеям, Пенси.
Она усмехнулась, как будто заранее ожидала мой выпад.
— Не переживай. Мне меньше всего хочется вляпаться в передрягу из-за каких-то олухов. Даже если они с моей стороны.
Мы обменялись взглядами. Напряжение повисло между нами, будто воздух стал гуще.
— Ещё одно, — бросила Пенси, листая свой свиток. — Для обеих частей праздника нужен костюм. И да, если кто-то придёт без — не пустим. Без обсуждений.
Я нахмурилась:
— Серьёзно?
Она вскинула бровь и чуть склонила голову:
— Расслабься, Грейнджер. Это была шутка. Понимаешь? Люди иногда шутят.
Я закатила глаза:
— Да ты что.
— В любом случае, — продолжила она, будто ничего не было, — я предлагаю устроить конкурс на лучший костюм. С призами. Ну, хотя бы символическими. Что думаешь?
— Звучит… неплохо.
Пенси приподняла бровь, посмотрела на меня как на ученицу, которая ответила на экзамене на тройку:
— Неплохо? Может, ты как-то… не знаю… более содержательно отреагируешь? А то от тебя пока толку не особо много.
Я почувствовала, как во мне закипает раздражение.
— Послушай, Пенси. Меня попросила тебе помочь директор. Это не моя инициатива.
— О, ну конечно же ты не смогла отказать, — с ядом в голосе вставила она, — как истинная Грейнджер.
Я склонила голову, медленно выдохнув сквозь нос.
— Поверь, если ты не в восторге от того, что мы работаем вместе — это вполне взаимно. И, к слову, мне кажется, даже Лонгботом предложил бы больше идей, чем ты. А ты пока что сидишь, хмуришься и бурчишь.
— Так, Пенси, — голос мой стал холоднее, — я пришла сюда помогать. А не слушать твои нотации или жалобы на мой характер.
— Так помогай, — пожала плечами Паркинсон, будто это было само собой разумеющееся. — Никто не держит тебя за декорацию.
Я глубоко вздохнула, сжав руки в замок под столом. Спокойно. Это не дуэль. Это просто… социальная адаптация. Принудительная.
— Хорошо, — проговорила я ровным тоном. — Конкурс костюмов. Я составлю примерный список категорий и подумаю над призами. Завтра принесу.
— Вот и отлично, — кивнула Пенси. — Смотри, а ты и правда умеешь быть полезной.
Я решила не отвечать. Просто встала, поправила рукава и коротко кивнула:
— До завтра.
Она кивнула в ответ, уже вернувшись к своим записям.
А я шла по пустеющему залу, и в голове стучала только одна мысль: Вот уж точно — Хэллоуин будет незабываемым.
Гостиная Гриффиндора была полна уюта: потрескивал камин, кто-то играл в шахматы, кто-то листал учебники, кто-то зевал, растянувшись в кресле. Я подошла к своим — Рон, Джинни и Гарри сидели за низким столом с кружками сливочного чая и полупустой вазочкой с орешками.
— Есть новости, — сказала я, опускаясь рядом.
— Опять домашка? — простонал Рон.
— Хуже, — хмыкнула я. — Макгонагалл попросила меня помочь с организацией Хэллоуина. Официальная часть будет в Большом зале — декорации, фуршет, конкурсы. Всё как полагается.
— Звучит безобидно, — пожал плечами Гарри.
— Подожди, — сказала я. — Это только первая часть. Потом… Пенси предложила устроить «неофициальное продолжение» для старшекурсников. В Выручай-комнате. С музыкой. И… ну, выпивкой.
— Мне уже не нравится эта затея, — выдал Рон, нахмурившись.
— Да, я тоже не в восторге, — поддержала его Джинни, потягивая чай. — Особенно если там будет вся их слизеринская свора.
— Гарри? — я повернулась к нему. Джинни и Рон тоже уставились в его сторону.
Он задумался на мгновение, потом пожал плечами:
— Мне кажется, мы можем пойти. Посмотреть, что там. И если всё начнёт идти не так — просто уйти.
Рон уставился на него, как будто тот предложил выпить с Волдемортом:
— Ты серьёзно?!
— Да, Рон, серьёзно, — спокойно ответил Гарри. — Война закончилась. Нам нужно как-то жить дальше.
— Так мне, прости, отлично живётся и без вечеринок с этими змеями! — буркнул Рон, хлопнув ладонью по столу.
— Рон, хватит, — вмешался Гарри. — Твоя злоба уже переходит все границы. Тебя раздражает даже упоминание о них.
— Да, раздражает! — вспыхнул Рон. — Потому что они — мерзкие гады, которые не заслужили даже шанса вернуться в Хогвартс.
Гостиная чуть притихла. Джинни напряглась. Я сжала пальцы на коленях, а Гарри встал, глядя на Рона с удивительным для себя хладнокровием:
— Ты сейчас говоришь то, что слышал от других… или то, что сам чувствуешь?
Рон встал тоже, отставив стул:
— Большую их часть вообще в Азкабан нужно было отправить! — рявкнул Рон, и в его голосе дрожала ярость.
Гарри замер. Затем медленно выдохнул и сказал спокойно, но жёстко:
— Рон, ты просто вышел из-под контроля. Ты всё время злишься, на всех срываешься, напряжённый как струна. Это не нормально.
— О, началось, — фыркнул Рон, скрестив руки на груди.
— Я серьёзно, — не отступал Гарри. — В Хогвартс прибыли специалисты из Св. Мунго — именно для таких случаев. Чтобы помочь тем, кто до сих пор живёт с войной внутри. Тебе стоит с ними поговорить.
— Я как раз в себе, Гарри! — взорвался Рон. — Это ты, видимо, то ли головой приложился, то ли решил всех простить скопом. Как ты вообще можешь спокойно принимать приглашения от этих змей?!
— Рон, — вмешалась я, стараясь говорить спокойно, — тебя никто не заставляет туда идти. Это добровольно.
— Добровольно? — он обернулся ко мне. — Если кто-то из вас туда пойдёт — я не буду с вами разговаривать.
— О Мерлин, Рон… — устало выдохнула Джинни, — это уже детский сад.
Рон отвернулся, сжав челюсть. Я видела, как дрожат его руки. Гарри выглядел одновременно и злым, и разбитым.
Никто ничего не сказал ещё несколько секунд.
Наконец я тихо проговорила:
— Рон, мы все пережили ад. Просто у каждого он… свой. И выход из него — тоже у каждого свой. Но ты не можешь вечно сжигать мосты. Рано или поздно ты останешься один.
Он ничего не ответил. Только развернулся и ушёл вверх по лестнице в мужскую спальню, хлопнув дверью.
Мы остались втроём — молчаливые, подавленные.
Гарри тяжело опустился в кресло и провёл рукой по лицу.
— Рону нужен специалист, — наконец сказал он глухо. — И срочно. Он скоро кого-то ударит. Или хуже. На прошлой неделе он сцепился с двумя игроками со Слизерина — потому что ему показалось, будто они говорят о нём. А я стоял рядом. Они обсуждали, прости Мерлин, форму мётел.
Я замерла. Джинни посмотрела на Гарри с тревогой.
— Он становится всё более… непредсказуемым, — продолжил Гарри. — Я раньше мог его остановить, переключить, увести. А сейчас — он как будто даже не слышит. Как будто внутри что-то рвёт его изнутри, и он просто не знает, куда это деть.
Он сделал паузу, потом тихо добавил:
— Он мне сейчас страшно напоминает себя тогда. Когда мы были в бегах. Перед тем, как он… ушёл.
Я прикусила губу, вспоминая ту ночь — как резко, жестоко всё оборвалось. Какой он был тогда — обозлённый, раздражённый, как будто нас ненавидел. Всех. И себя в том числе.
— Гарри… — осторожно начала я. — Тогда он был под чарами кристалла. Мы все это знали.
— Я знаю, — кивнул Гарри. — Но сейчас нет никакого кристалла. А он ведёт себя… точно так же. Если не хуже. Как будто та его версия — осталась, проросла. И теперь — это он и есть.
Джинни нахмурилась, обняв себя за плечи:
— Может, стоит поговорить с Макгонагалл? Или даже с этими специалистами напрямую?
Я кивнула:
— Он нас не услышит. Нам нужно, чтобы кто-то со стороны это сделал. Кто умеет с этим работать. А не мы — с нашими дружескими лекциями, которые он давно перестал воспринимать всерьёз.
Гарри ничего не ответил, только смотрел в огонь, сжав кулаки на коленях. Он казался потерянным — не как Избранный, не как герой, а как мальчишка, который просто не знает, как помочь другу, который тонет на глазах.
Поздний вечер в гостиной Слизерина был, как обычно, полон шепота, мягких щелчков страниц и потрескивания пламени. Но сегодня привычная тишина была разорвана.
— Ты что, с ума сошла?! — голос Тео Нотта звенел даже сквозь мягкие шелесты подземного зала. — Общая вечеринка? С ними? Со всем этим стадом травмированных героев и их святыми выражениями лиц?
Пенси стояла у камина, одна рука на бедре, в другой — свиток с планом. Она, кажется, наслаждалась реакцией.
— Не со всеми, — спокойно ответила она. — Только со старшекурсниками. В неформальной обстановке. Подальше от учителей. Немного выпивки. Музыка. Конкурсы. Маскарад.
— Маскарад?! — Тео почти подпрыгнул. — Это что, школьная дипломатия или попытка устроить второй Треугольник Гриффиндор–Поттер–Проклятие? Они на нас до сих пор смотрят так, будто мы вломимся к ним в спальни с метлой и меткой!
— Ну и не приходи, — пожала плечами Пенси. — Никто тебя не тянет. Останься здесь, с книжкой про тёмные ритуалы. Будешь сторожить подземелье от духов прошлого.
— Смешно, — пробурчал он. — А если начнётся драка? Или кто-то пустит проклятие? У кого-то же триггер на слово Слизерин, напомню.
— Именно поэтому всё будет под контролем, — вмешалась Дафна, скрестив руки. — Ты преувеличиваешь. Мы все были на одной войне. И если кто-то не умеет держать себя в руках — это не наш вопрос. Слизерин не обязан вечно быть козлом отпущения.
— Зато вы теперь сами туда лезете, — фыркнул один из шестикурсников у окна. — Мы что, настолько отчаянно хотим влиться обратно в строй, что решили добровольно пить с теми, кто бы нас сдал при первой возможности?
— Нет, — отрезала Пенси. — Мы просто не хотим всю жизнь жить в болоте. Если кто-то хочет остаться героем в изоляции — пожалуйста. Я выбираю двигаться вперёд.
— Вместе с Грейнджер, — съязвил Тео. — Отличная пара. Она тебя будет подправлять, если что.
— Грейнджер как раз будет следить, чтобы всё не пошло по одному месту, — спокойно ответила Пенси. — По просьбе директора, между прочим.
— Ну конечно, — Тео усмехнулся. — Макгонагалл, наш новый кукловод. Кто следующий? Рон Уизли в роли ведущего танцев?
— Ох, заткнись уже, — бросила Дафна. — Пенси предлагает нормальную, адекватную идею. Просто… отдохнуть. Не жить в паранойе. Ты можешь жить в своей личной драме хоть до пенсии, но не заставляй остальных вариться в этом.
Тео хотел что-то возразить, но в этот момент заговорил Драко.
— Хватит. — Его голос был тихим, но моментально всех заставил замолчать.
Он сидел в кресле у тени колонны, один, с бокалом сливочного виски. Свет отражался в его глазах.
— Хватит рвать друг друга. Это всё бессмысленно.
Пауза. Все смотрели на него. Он не поднимал взгляда.
— Каждый делает, что хочет. Кто хочет идти — идёт. Кто не хочет — сидит здесь и строит из себя мученика. Я не знаю, пойду ли. Посмотрю, как это будет выглядеть. Мне… всё равно.
— Всё равно, — с ехидцей повторил Тео. — То есть ты не против выпить бокал виски рядом с Поттером?
— Я не против не думать о Поттере хотя бы один вечер, — холодно отрезал Малфой.
Повисла тишина.
Пенси оглядела комнату, взгляд её был твёрд и непоколебим:
— Я не предлагаю дружбу. Я предлагаю пространство. Возможность. Кто не хочет — ваша воля. Но если вы боитесь собственной тени — тогда вам действительно нечего делать вне этих стен.
Блейз, до этого молча сидевший у стены, усмехнулся, глядя на Драко:
— Слышал? Пространство. Возможность. Революция по-слизерински. Я однозначно иду.
— Ещё бы, — хмыкнул Драко, поднимая бокал. — Ты бы пошёл, даже если бы там был пикник с отрядом авроров.
— Особенно если там будет огневиски, — не моргнув, отозвался Блейз.
— В общем, — подытожила Пенси, — вечеринка состоится. И да, костюмы обязательны. Кто придёт без — останется за дверью. И нет, Тео, это не шутка.
— Мерлин с вами, — пробормотал Тео, вставая. — Просто дайте знать, когда начнётся хаос. Я возьму попкорн.
Он ушёл, недовольно бурча. В гостиной снова воцарился полумрак и булькающий шёпот фонтанов под стеклянным потолком.
Пенси выпрямилась, собрала бумаги и, не оборачиваясь, произнесла:
— Всё согласовано. Завтра напишу Грейнджер. Пора начинать готовить.
Поздний вечер в гостиной Слизерина. Почти все уже разошлись, только мы с Забини остались у камина. Тихо потрескивали дрова, огонь отбрасывал длинные тени на зелёные стены, и в этой вязкой тишине всё казалось чуть ближе, чем хотелось бы.
— Ну и? — лениво начал Блейз, откинувшись в кресле и крутя в пальцах бокал. — Что думаешь об этом великом плане Паркинсон? Хэллоуин, общая пьянка, “дружба факультетов” и прочее лицемерие?
Я смотрел на пламя.
— Думаю, что она в своём репертуаре. Театрально, громко и абсолютно с личной выгодой.
— Но ведь ты пойдёшь, да? — его голос был ровным, почти без интонации, но я знал — за этим что-то кроется. Слишком уж невзначай он спросил.
Я бросил на него взгляд из-под бровей:
— Почему ты так интересуешься?
Он ухмыльнулся, сделал глоток.
— Просто пытаюсь понять — ты идёшь туда потому, что не хочешь сидеть тут с Тео и его манифестами про “предательство гриффиндорского общества”… или у тебя есть другая мотивация?
— Например? — прищурился я.
— Ну, скажем… кудрявая, с трудным характером и выдающейся успеваемостью.
Я замер на полсекунды. Он не произнёс имени, но этого и не требовалось.
— Блейз, — произнёс я медленно, — не лезь туда, куда тебя не звали.
— Оу, то есть всё-таки есть, куда лезть?
Я бросил ему убийственный взгляд:
— Ты реально хочешь, чтобы я вышвырнул тебя из кресла?
Он поднял руки, будто сдаётся, но улыбка не исчезала:
— Всё, молчу. Просто любопытно. Чисто по-дружески.
— Сдохни со своим дружеским любопытством. Мне не о чем с тобой говорить на эту тему. Вообще.
— Ну и ладно, — вздохнул он. — Всё равно ты упёртый, как гиппогриф на диете. Заговорил бы хоть с кем-то о том, что у тебя в башке творится, может, и жить стало бы проще.
Я промолчал.
Несколько секунд — тишина. Он шумно потянулся и с видимым намерением сменить тему сказал:
— Кстати, я тут недавно наконец-то затащил в постель охотницу из команды Когтеврана. Ух, заводная штука… и такая гибкая, хочу я тебе сказать. Такие вещи телом вытворяет — и не только телом…
— Забини, — оборвал я, не оборачиваясь.
— Что?
— Может, перестанешь спать со всем движущимся?
— А в чём, собственно, проблема? — он снова уселся поудобнее. — Тебе завидно, что ли?
— Ох, Забини… — я повернулся к нему с усталым раздражением. — Просто переживаю, как бы ты от своих девиц чего-нибудь магически заразного не подцепил.
— Ага-ага, именно так, — хмыкнул он. — Ужас, как растроган твоей заботой. Сам не трахаешься — так хоть мне кайф хочешь обламать?
Я только закатил глаза.
— Какой же ты мудак.
— А ты — монах в отставке, — парировал он с широкой ухмылкой. — Сидишь, нос воротишь, зато потом — бац! — и вся школа шепчется. Я тебя знаю, Малфой. Втихую ты делаешь куда больше, чем я открыто.
— Перестань фантазировать.
— Хорошо-хорошо. Просто не забудь позвать, когда всё это вдруг перестанет быть «ничем».
Я не ответил. Просто встал, забрал свой бокал и пошёл к спальням. Пусть развлекается в одиночку. Уж лучше тишина, чем дружеское выматывание мозга.
Когда я вернулся в спальню, там уже стояла полная темнота, освещённая только еле заметным зеленоватым светом от зачарованных штор. Тео уже вовсю храпел на своей кровати, обняв подушку так, будто она могла защитить его от всего мира. Один ботинок торчал из-под одеяла, второй валялся посреди комнаты — в своём стиле.
Я тихо стянул мантии, бросил одежду на спинку кресла и переоделся в тишине. Полы были холодные, каменные, но привычно родные. Всё в этой комнате было таким — немного чужим, немного привычным, слегка скрипучим и пахнущим пылью и лавандой из аромакулона, который зачем-то повесили сюда старосты.
Я лёг, подтянул одеяло, на секунду уставился в балдахин, а потом закрыл глаза.
Немного алкоголя перед сном — всегда был моим личным порталом в царство Морфея. Быстро, безболезненно, без лишних мыслей. Почти всегда.
Почти.
Сон пришёл, как шторм в тихую гавань — резко, без предупреждения, без шанса спрятаться.
Я снова оказался в Сицилии. Полуночный воздух был густым и тёплым, пахло солёным морем, сухими травами, вином и загаром. В окна пробивался лунный свет, смешиваясь с ароматом апельсинов и дорогих духов. Комната была именно той — та самая вилла, та самая кровать, где не было ничего святого, только телесное, плотское, живое.
Она лежала на шелковых простынях, освещённая мягким светом фонаря снаружи. Валентина. Обнажённая, королева, хищница, богиня в человеческой коже. Её тело — идеальная симфония изгибов, как будто вырезанная из слоновой кости. Она смотрела на меня с томной полуулыбкой, как будто точно знала, чем всё закончится.
— Ты долго, — тихо сказала она. — Я уже начала скучать.
Я не ответил. Не было слов. Я просто подошёл, как во сне и было нужно — по заранее написанному сценарию, которому не хотелось сопротивляться. Сел рядом. Провёл ладонью по её бедру — кожа тёплая, гладкая, под пальцами пульсировало настоящее желание. Она вздрогнула от прикосновения, и в её глазах что-то вспыхнуло.
— Целуй меня, — приказала она. — Сейчас.
Я накрыл её губы своими, вцепился в неё будто утопающий. Валентина отвечала с огнём, с жадностью. Её ногти вонзались мне в спину, пальцы скользили по лопаткам, а потом грубо сжали мои ягодицы. Она стонала прямо в поцелуй, кусала мои губы, языком жадно исследовала рот, будто пыталась сжечь внутри остатки здравого смысла.
— Я тебя хочу, — выдохнула она в моё ухо. — Прямо здесь. Прямо сейчас.
Она резко развернулась, и в следующее мгновение оказалась сверху. Села на меня, сжав бедрами мои бока, и медленно опустилась, вздрагивая и выдыхая моё имя с таким звуком, от которого у меня потемнело в глазах. Я стиснул её талию, вжимая в себя. Она двигалась грациозно, глубоко, будто управляла всем — телом, ночью, моим дыханием.
Валентина закинула голову назад, волосы упали ей на спину. Я смотрел на её лицо, её грудь, и думал только об одном — чтобы это не кончалось. Мы слились в жаре, в поте, в тяжёлом дыхании, в лунном свете, и каждый толчок казался взрывом под кожей.
Я был на пике — и вдруг всё исчезло.
Мир обрушился.
И появился другой.
Тот же свет — но другой воздух. Свежий, прохладный, чистый. Ткань стала грубее, уютнее. Простыни — плотные, хогвартские. Шторы — бархатные. И передо мной стояла Гермиона.
Она была в тонкой рубашке, полупрозрачной, с растрёпанными волосами и смущённой, но тёплой улыбкой. Она смотрела на меня… по-другому. Не как Валентина. Не как хищница. Как человек. Как будто видела во мне что-то, что я давно сам не мог разглядеть.
Я не знал, откуда она пришла, почему она здесь. Но это не имело значения.
Она подошла. Осторожно коснулась моей щеки. Не властно. Не требовательно. А ласково. Медленно поцеловала меня — мягко, будто извинялась. Я затаил дыхание. От этого прикосновения у меня закружилась голова сильнее, чем от любого вина Валентины.
Пальцы Гермионы скользнули к пуговицам моей рубашки. Она неспешно расстёгивала одну за другой, будто разгадывала меня. Я лежал, не двигаясь, и просто позволял ей делать всё, что она хочет. Потому что в этом было не возбуждение — спокойствие. И это сводило меня с ума.
Она стянула с меня рубашку, провела губами по груди, по ключице, спустилась ниже. Я дрожал. Не от страха. От того, как нежно это было. Как по-настоящему.
Гермиона легла рядом, обняла меня, губами коснулась шеи.
— Драко… — прошептала она.
И её рука скользнула вниз. Обхватила мой член. Начала медленно водить, пока моё тело не начало выгибаться навстречу. Я сжал простыни, стиснул зубы, пока она дразнила меня своим дыханием и взглядом. А потом… взяла меня в рот.
Я сдавленно застонал, пальцы сами нашли её волосы. Я вцепился в них, вдавил её ближе к себе, утонул в этом ощущении. Горячо, влажно, медленно. Она двигалась с той самой нежной, терпеливой страстью, которая разрушает мужчину изнутри.
Но вдруг — я остановил её. Притянул к себе, поцеловал. Глубоко. Настояще. Я хотел чувствовать её вкус, её дыхание, её доверие.
Я развернул её, уложил под себя. Она посмотрела на меня, и её глаза сказали: я готова. Её ноги обвились вокруг моей талии. Я вошёл в неё — медленно, как будто боялся что-то сломать. Она ахнула, выгнулась ко мне. И я двигался в ней, пока мог, пока хватало сил, пока сердце не билось как бешеное.
Это не было похоже на Валентину. Здесь не было огня — здесь был свет.
Потом мы лежали рядом. Потные. Уставшие. Объятые друг другом. Её голова — на моём плече. Её пальцы — на моём сердце.
Мы о чём-то говорили. Я смеялся. Она что-то рассказывала, взволнованно, с блеском в глазах. Я держал её крепко, как будто боялся, что если отпущу — всё исчезнет.
А потом… я проснулся.
Сердце колотилось. Простыни были влажные от пота. Тео храпел, как ни в чём не бывало.
Я уставился в потолок.
Драко открыл глаза медленно, будто из-под воды. Комната была полутёмной, затянутой зелёным сумраком, сквозь зачарованные шторы едва пробивался рассвет. Где-то сбоку храпел Тео, всё ещё в обнимку с подушкой, а воздух казался особенно густым, как после грозы.
Но дело было не в воздухе.
Он лежал, не двигаясь. Мягкая ткань простыней, запутавшаяся между ног, липла к коже. Сердце билось глухо, но ровно. Всё тело ощущалось… живым. Чувствительным. Приятно налитым изнутри, как будто его долго держали на голоде — и только сейчас впервые за долгое время накормили. Не едой. Прикосновением.
Это было не похоже на обычные сны. Он знал, что такое страсть, похоть, ночные фантазии. Особенно с Валентиной — с ней сны всегда были острыми, резкими, как удар током. И всё же сейчас… было иначе.
Он провёл ладонью по животу, по бокам. Кожа дрожала. Не от холода, нет. От воспоминания. Внутри вибрировало что-то тихое, тёплое. В нём всё ещё пульсировала та нежность — та, что пришла в его сон с Гермионой. С её мягкими пальцами, с теми медленными, ласковыми поцелуями. С той бессловесной заботой, которая оказалась страшнее любого заклинания.
Он не был зол. Он был ошарашен.
Тело отзывалось на этот сон, как будто оно дожидалось его годами. Как будто это прикосновение — не страсть, не доминирование, не борьба, не игра — а ласка… было тем, чего ему не хватало. То, что он давно спрятал в себе, отказался чувствовать, закопал под бронёй сарказма, холодности, учтивости и войны.
Он сжал зубы.
Чепуха, — подумал он. Чепуха всё это.
Он резко сел, скинул простынь, потянулся за рубашкой. Плечи были напряжены. Сердце — уже стучало в привычном ритме. Жёстком. Контролируемом.
Я Малфой. Малфои не живут эмоциями. Малфои — не дрожат от снов, не размягчаются от взглядов, не вспоминают, как кто-то гладил им волосы после…
Он стиснул зубы крепче.
Мы — холодный ум. Расчёт. Собранность. Мы держим дистанцию. Мы не позволяем себе быть…
Он не договорил даже мысленно.
Он поднялся с кровати и направился в ванную, бросив последний взгляд на шторы. Их рассеянный зелёный свет скользнул по его лицу, будто подчёркивая: ты дома, ты Слизерин, ты всё ещё тот.
Но ощущение тепла в груди никак не исчезало. Он пытался отмахнуться от него. Не получилось. Оно прочно сидело под рёбрами. Как напоминание.
Он включил воду. Лёд. Только так. Только так можно было вернуть себе равновесие.
Малфои не дрожат от снов. Никогда.
И всё же пальцы на затылке будто всё ещё чувствовали, как её руки ласково касались его волос.
Утро выдалось хмурым. Гриффиндорская гостиная пустела — большинство уже разбрелись по завтраку. Я нарочно осталась, вяло ковыряясь в свитке с заметками по аритмансии, пока не услышала шаги на лестнице из мужского крыла. Он вышел, как всегда растрёпанный, с потухшим взглядом и какой-то тяжестью в плечах.
— Привет, — сказала я спокойно.
Рон остановился, заметив меня. Он на секунду замер, потом тяжело вздохнул:
— Если ты пришла читать мне мораль — не сегодня, Гермиона.
— Я не за этим, — тихо ответила я.
Он подошёл ближе, опустился в кресло напротив и провёл рукой по лицу.
— Просто... всё бесит, понимаешь? Я сам на себя уже ору в голове, но остановиться не могу.
— Это видно, — мягко сказала я. — Рон, ты был вчера на грани. Ещё немного — и ты взорвался бы. Не на нас — на кого угодно. Это… становится опасным. Прежде всего — для тебя самого.
Он нахмурился, отвернулся, будто хотел прятать глаза. Потом резко сказал:
— Прости, что сорвался вчера на тебя. Я… я не хотел. Правда. Ты мне дорога, Гермиона. Очень. Ты знаешь это.
Я кивнула, сдерживая тепло внутри.
— Знаю. Поэтому и говорю всё это. Потому что ты мне тоже дорог. И мне страшно видеть, как ты сам себя сжираешь изнутри. Ты скоро сорвёшься, Рон. По-настоящему. И тогда будет хуже. И тебе, и тем, кто рядом.
Он молчал. Только кивнул. Медленно, как будто признание давалось с боем.
— Я знаю, — глухо сказал он. — У меня правда проблемы. С гневом. С тем, что внутри. Просто… всё как будто распухло, навалилось. Гарри тоже бесит — со своей этой... двойной игрой. Он пытается на двух стульях усидеть. Всем угодить. Всех удержать. Это тупо.
— Это не тупо, Рон, — мягко, но твёрдо сказала я. — Он пытается дать понять, что прощение возможно. Что даже тем, кто был на той стороне, можно заслужить шанс. Он не говорит, что они невиновны. Он говорит, что все должны учиться жить дальше.
Рон покачал головой.
— Не знаю, Гермиона. Я этого… не понимаю. И не уверен, что когда-нибудь пойму.
— Это тоже нормально, — ответила я. — Но ты не должен оставаться с этим один.
Он посмотрел на меня. В глазах — усталость. Открытая, уязвимая.
— Спасибо, — только и сказал он.
Рон снова провёл ладонью по лицу и выдохнул, тяжело, как будто сбрасывал что-то с груди.
— Ладно, — проговорил он негромко. — Я… схожу к этим специалистам. Поболтаю с ними. Хотя, если честно, сама мысль об этом меня бесит. Обсуждать всё это… свою боль… с кем-то чужим. Копаться в этом вслух. Мерлин. — Он покачал головой. — Звучит, как пытка.
Я молча слушала, не перебивая.
— Но я сделаю это, — добавил он чуть тише. — Ради тебя. Потому что ты просишь. Потому что ты заслуживаешь, чтобы рядом был не псих с постоянно закипающей головой.
— Рон, — сказала я спокойно, встретившись с ним взглядом, — ты не должен идти туда ради меня. Или ради Гарри. Или семьи. Ты должен это сделать ради себя. Потому что ты заслуживаешь того, чтобы чувствовать себя лучше. Чтобы не бояться себя.
Он опустил взгляд.
— Я просто не знаю, получится ли. Что я вообще скажу. «Привет, я Рон, я на всех рычу и хочу кого-нибудь прибить»?
— Начни с этого, — слабо улыбнулась я. — Иногда честность — лучшее начало.
Он усмехнулся — устало, но по-настоящему. А потом, впервые за долгое время, просто сказал:
— Спасибо, Гермиона. Что не сдаёшься.
Я кивнула. И ничего не сказала. Потому что это был именно тот случай, когда слова — излишни.
Я шла рядом с Роном по пустому коридору, ведущему к крылу, которое временно переделали под «Пункт поддержки». В одной из бывших классных комнат теперь обосновались психомаги из Св. Мунго. По пути мы почти не разговаривали — только шаги, чуть неровное дыхание, и его рука, крепко сжимающая мою.
Он держался за меня, как за спасательный круг.
Я чувствовала, как его пальцы дрожат. А сам он будто уменьшился рядом, весь собрался внутрь себя. Он не жаловался, не стонал, просто молчал. И смотрел на меня — благодарно, с теплом, с тем особым выражением, которое всегда трогало меня до боли. Почти щенячье восхищение. Почти детская вера.
И именно в этот момент меня пронзила волна боли — глухой, удушающей вины.
Я предаю его.
Прямо сейчас. С каждым своим молчанием, с каждым украденным взглядом в сторону другого. С каждой мыслью, которую не могу ему доверить. Он здесь, рядом, держится за меня, как за опору, как за что-то надёжное и светлое. А я — рушу всё изнутри.
Он думает, что я — его. Что я на его стороне. Что мы… вместе.
А я ношу в себе что-то тёмное. Секрет. Страх. Желание.
И не могу — не могу — сказать ему правду. Потому что трусиха.
— Всё хорошо, Гермиона? — спросил он вдруг, заметив, что я замерла.
Я поспешно кивнула, выдав привычную улыбку:
— Да, всё в порядке.
— Ладно, — кивнул он, — я тогда пойду.
— Хорошо.
Он отпустил мою руку и вошёл в кабинет. Дверь закрылась за ним тихо, но ощущение, что с ней что-то захлопнулось внутри меня — было оглушающим.
Я уже развернулась, чтобы уйти, но взгляд зацепился за соседнюю дверь. Она была приоткрыта — вторая комната, тоже отданная под приём. Там было тихо. И почему-то… почти приглашение.
Я остановилась. Сделала шаг к двери. Потом отступила, уже собираясь отвернуться и убежать — это не для меня, я сильная, я всё контролирую. Но в этот момент из кабинета вышла молодая женщина. Каштановые волосы, мягкие черты лица, доброжелательный взгляд.
— Я могу вам чем-то помочь? — спросила она спокойно.
— Эм... нет, простите. Я просто провожала своего парня. Он пошёл к вашему коллеге.
— Понимаю, — она кивнула, но не ушла. — Но, может, вы тоже хотите о чём-то поговорить?
Я замялась. Слова будто застряли в горле. Всё внутри сопротивлялось — привычка молчать, привычка справляться самой, привычка не показывать слабость.
Но… я же уже здесь. И если не сейчас — то когда?
— Да, пожалуй, — выдохнула я.
— Тогда прошу, — она открыла дверь шире и жестом пригласила внутрь. — Меня зовут доктор Меригольд. Но можно просто Ева.
Кабинет был бывшим классом, но теперь здесь всё изменилось: тепло, уютно, нейтрально. Мягкий свет, простая мебель. Большое кресло у окна и диван — тот самый, на котором, кажется, полагается "вытягиваться и говорить".
Я выбрала кресло. Опустилась, сложила руки в замок.
— Так как я могу к вам обращаться? — спросила она, усаживаясь напротив, без блокнота, без магического пергамента, просто рядом.
— Гермиона.
— Очень приятно, Гермиона. Расскажите… что вас беспокоит?
Я замялась. Несколько секунд тишины, пока сражалась сама с собой. Потом выдохнула:
— Прежде чем я начну… Это точно останется между нами?
Она кивнула с той спокойной уверенностью, которая не требовала пафоса.
— Всё, что будет сказано здесь, останется здесь. Меня связывает магическая клятва конфиденциальности. Я не могу нарушить её ни при каких условиях — кроме ситуации, если вам будет угрожать реальная опасность. Но, поверьте, я здесь, чтобы быть на вашей стороне.
Я медленно кивнула, ощущая, как сердце бьётся слишком громко.
Ты уже здесь, Грейнджер. Не убегай.
— У меня проблемы с тревожностью, — вырвалось у меня наконец. Голос дрогнул. — Иногда… мне кажется, что я вообще ничего, кроме неё, не чувствую. Будто разучилась чувствовать что-то ещё. Радость, покой, даже злость — всё как сквозь вату. Только напряжение. Тревога. Постоянный фон, с которым я просыпаюсь и засыпаю. Меня это пугает.
Доктор Меригольд — Ева — не изменилась в лице. Просто кивнула, спокойно, будто это было что-то… ожидаемое. Нормальное. Принимаемое.
— Это нормально, Гермиона, — мягко сказала она. — Ты многое пережила. Ты несла на себе непосильный груз в очень юном возрасте. И твоя психика сделала всё, чтобы сохранить тебя. Даже если это означало… заблокировать всё остальное.
Я моргнула.
— То есть… вы знаете, кто я?
Она улыбнулась чуть грустно.
— А кто не знает Гермиону Грейнджер? Героиню магической войны. Лучницу света. Девушку, чьё имя звучало в каждом доме в те дни. Да, я знаю, кто ты. Но сейчас ты здесь — не как символ. А как человек.
Я немного притихла. Слова ударили прямо в то место, которое я старательно игнорировала. Я не чувствовала себя героем. Ни тогда. Ни сейчас. Я чувствовала себя… уставшей.
— Я понимаю, — продолжила Ева, — что ты чувствуешь себя уязвимой. И, возможно, даже допускаешь мысль, что я могу… передать кому-то то, что ты скажешь. Но этого не будет. Ни при каких обстоятельствах.
Я подняла на неё взгляд.
— Но как вы можете быть в этом уверены?
— Потому что в моей профессии мы связаны магией, — спокойно сказала она. — Специальным заклинанием — и клятвой. Если я попытаюсь выдать личную информацию пациента, мои связки просто… не сработают. Из моего горла не выйдет и звука. Не шепота. Не мысли. Это магическая блокировка. Ваша директор об этом позаботилась. Очень тщательно.
Я сидела молча, пока она не добавила:
— Поэтому твои страхи, твои секреты, твои переживания — останутся здесь. Между нами. Я унесу их с собой в могилу, Гермиона. И это не красивая фраза — это клятва, которой я живу.
Я кивнула. Очень медленно. И вдруг почувствовала, как сжались пальцы. Я даже не заметила, как впилась руками в ткань кресла. Ладони вспотели. Горло сдавило.
Я правда не одна?
Это было… почти невыносимо облегчением
Я сжала пальцы ещё крепче. Взгляд уткнулся куда-то в край кресла, избегая её лица.
— Есть ещё кое-что, — тихо начала я. — То, о чём… даже самой себе тяжело признаться.
— Я слушаю, — так же спокойно ответила Ева.
— Я… с Роном. Мы вместе. Уже давно. После войны это казалось… естественным. Он был рядом. Он понимал. Мы выжили вместе. И в те моменты, когда всё рушилось, его присутствие давало хоть какую-то опору.
Я замолчала, чувствуя, как к горлу подступает тугая комок.
— Но сейчас… — я сглотнула. — Сейчас я будто… охладела к нему. Не потому что он сделал что-то ужасное. Не потому что я его не ценю. Просто... будто больше нет тепла. Или желания. Я смотрю на него — и понимаю, что мне не хочется… ни обнимать его, ни целовать. Иногда даже говорить тяжело.
— И ты винишь себя за это? — мягко уточнила Ева.
Я горько усмехнулась:
— Конечно. Он старается. Он меня любит. Вчера он так благодарно держал меня за руку, когда я привела его к вам… А я стояла рядом и чувствовала только вину. Потому что всё, что я делаю — это уничтожаю его изнутри. Медленно. Молчанием. Без объяснений.
— А ты знаешь, что не обязана испытывать к нему то, что чувствовала раньше? — спросила Ева. — Что любовь, особенно после травмы, может трансформироваться, остыть… и это не делает тебя чудовищем?
Я помедлила.
— Я боюсь, что если признаюсь ему… я разрушу всё. Его, себя, нашу дружбу. Он не переживёт отказ. Он держится за меня, как за воздух. А я… я с каждым днём будто всё дальше.
— А что ты чувствуешь, когда думаешь о будущем с ним? — спросила Ева после паузы.
Я подняла взгляд. Ответ пришёл быстро, как вспышка:
— Усталость.
Это слово пронеслось сквозь меня, словно гром. Я не готовила его, не подбирала. Оно просто… вышло. И, произнеся его, я вдруг поняла, что оно правда. Я не боюсь Рона. Я не злюсь. Я просто… устала.
— И тебе не кажется, что ты заслуживаешь не только стабильность… но и живое, настоящее чувство? — Ева смотрела мягко, без давления.
Я посмотрела в окно. И впервые позволила себе подумать:
А вдруг, если я отпущу… станет легче не только мне?
— Есть ещё одна вещь, — начала я осторожно, будто взвешивая каждое слово. — Я попала под влияние одного магического артефакта. Камня.
— Что за камень? — спокойно спросила Ева.
— Камень, который усиливает подавленные эмоции. Или создаёт иллюзию, будто они есть. Он… искажает восприятие.
— После этого у меня появились… мысли. К человеку, к которому я бы никогда не почувствовала ничего подобного. Ни при каких обстоятельствах. Это был… странный эффект. Почти навязчивый. И я на миллион процентов уверена: всё это — из-за камня.
Я подняла взгляд и добавила твёрдо:
— Без его влияния я бы никогда не стала думать о нём так. Это не мои настоящие эмоции. Просто… искажение. Последствие магии. Я это понимаю. Я это знаю.
Ева кивнула, не настаивая на деталях.
— Хорошо. Это важно — что ты сама чувствуешь границу между собой и тем, что вызвано внешней силой. И даже если в будущем ты вдруг почувствуешь что-то снова — ты сможешь отследить: это твоё или навязанное.
Я не ответила. Просто слегка кивнула в ответ и опустила глаза.
Когда сеанс закончился, и я вышла в коридор, тишина показалась особенно густой. Я остановилась у окна и глубоко вдохнула.
На какую-то долю секунды стало чуть легче. Просто потому что я произнесла это вслух. Хоть кому-то. Хоть как-то. Часть груза как будто слетела с плеч.
Но следом пришло другое чувство. Тяжёлое, глухое, вязкое. Я знала, что не была полностью честна. Что многое — самое важное — я оставила за гранью разговора. Даже не потому, что боялась осуждения. Просто… я не могла.
Я просто не могу вывалить это всё наружу.
Это слишком много. Слишком страшно. Слишком грязно.
Я сама толком не понимаю, что со мной. Как я могу объяснить это другим?
Иногда мне кажется, что если я открою рот и скажу всё — оттуда польётся нескончаемый поток. И я уже не смогу его остановить.
Доктор Меригольд ещё немного расспрашивала. Её вопросы были мягкими, но точными. Она почти не переспрашивала, просто направляла. Где-то уточняла, где-то оставляла паузу, и я заполняла её сама. Мы говорили о Роне, об усталости, об ощущении, что я будто не чувствую ничего настоящего. О камне. О страхе.
Когда наступила пауза, я взглянула на неё и тихо спросила:
— Так что мне делать со всем этим?
Доктор Меригольд улыбнулась немного грустно, но с тёплой уверенностью.
— Гермиона, главное, помни: все вопросы решаемы. Иногда не сразу. Иногда не так, как мы ожидали. Но всё можно распутать. Начать, я думаю, стоит с Рона. Подумай — по-настоящему — хочешь ли ты продолжения этих отношений. Готова ли ты за них бороться. Или ты уже отпустила — просто не дала себе в этом признаться.
Она сделала паузу, а затем добавила чуть тише:
— И когда будешь принимать решение — помни: ты и твои чувства должны быть на первом месте. Не долг. Не жалость. Не страх. Только ты.
Я кивнула, не доверяя голосу.
— Что касается того человека, о котором ты упомянула… и всей этой истории с камнем, — продолжила она, — если ты действительно уверена, что дело в магическом влиянии, я бы посоветовала обратиться к мадам Помфри. Она одна из лучших. Думаю, она сможет тебе помочь разобраться — и при необходимости ослабить остаточное воздействие.
Я снова кивнула, уже чуть увереннее.
— И ещё, — добавила доктор Меригольд, — постарайся меньше копаться в себе до изнеможения. Иногда ответ рождается не в анализе, а в жизни. Проводись с друзьями, гуляй, отвлекайся, двигайся вперёд. Это не побег — это восстановление.
— Хорошо, — прошептала я. — Я поняла.
— Спасибо за беседу, Гермиона, — мягко сказала она. — И тебе спасибо… что доверилась.
Я слабо улыбнулась и встала. Мир за дверью показался слишком шумным и ярким, но внутри меня будто стало немного… тише.
Выйдя из кабинета, я почувствовала, как стены коридора вдруг стали слишком узкими. Слишком прямыми, слишком живыми. В голове шумело. Всё казалось липким, будто эмоции, которые я не решилась озвучить, теперь висели в воздухе.
Мне нужно было… просто выдохнуть. Остаться одной. Не анализировать. Не объяснять. Не держать лицо.
Я вдруг вспомнила, как хорошо было бы сейчас принять горячую ванну. Просто лечь в воду, утонуть в парах и шуме, погрузиться в тепло и тишину.
Ванная старост. Точно.
Я почти сразу развернулась и поспешила в сторону башни. Нужно было забежать за вещами — полотенцем, зельем для купания, тёплой пижамой. Всё, что делало меня хоть немного живой.
В комнате, к счастью, никого не было. Я быстро собрала всё необходимое и выскользнула обратно в коридор. Ступени под ногами казались мягче, чем обычно.
Невилл, милый, добрый Невилл… Когда он получил значок старосты, я поздравила его с искренней радостью. А пару дней спустя он, слегка смущаясь, шепнул мне пароль от ванной старост. «На случай, если тебе очень нужно будет побыть одной. Только никому, ладно?»
Сейчас я мысленно тысячу раз поблагодарила его за это. Он даже не представлял, насколько это ценно — иметь свой тихий угол. Укрытие.
Пароль всё ещё работал. Дверь мягко подалась, впуская меня внутрь. Запах масел и лёгкий пар окутали меня, как уютное заклинание.
Я заперла за собой дверь. Сегодня здесь не будет ни героизма, ни разговоров, ни попыток быть сильной.
Только горячая вода. Тишина. И, наконец, возможность просто… быть.
Я остановилась у двери и тихо произнесла пароль, который однажды шепнул мне Невилл:
— «Горделивый Мимблус».
Заклятие вспыхнуло мягким светом, и дверь в ванне старост отворилась, впуская меня внутрь.
Там всё ещё витал жаркий влажный воздух, пропитанный ароматом эвкалипта и лавандового масла. На поверхности воды ещё колыхались круги — как будто кто-то только что вышел… или всё ещё здесь.
Я нахмурилась. Огляделась. Было тихо. Слишком тихо.
Подойдя к небольшому столику у края бассейна, я начала раскладывать свои вещи, когда вдруг за спиной раздался голос — ленивый, тягучий, до дрожи узнаваемый:
— Какая неожиданная встреча, Грейнджер. И в таком-то месте. Неужели Лонгботом тебе сдал пароль?
Я обернулась слишком резко.
— Малфой?! Чёрт тебя побери! Почему ты не дал знать, что ванная занята?!
Он сидел, полускрытый паром, откинувшись к краю, с видом абсолютной невозмутимости. Только лёгкий прищур говорил о том, что он получает удовольствие от моего возмущения.
— Не знаю, может, потому что не ожидал, что кто-то вломится без стука? Из старост сюда почти никто не ходит. Забини уже валялся тут сегодня. Я думал, очередь закрыта. Так что, как твои дела? Решила уже свою… проблемку?
От его голоса меня бросило в жар. Он скользил по моей коже, будто волна. Я внутренне поморщилась. О боги… как будто он заколдовал меня голосом. Мне буквально хотелось застонать. Какой позор.
Я выпрямилась, резко собирая свои вещи:
— Нет у меня никаких проблем, Малфой. Если ванная всё ещё занята — я просто приду позже.
Я сделала шаг к двери, но в тот же миг с щелчком сработало заклятие, и она захлопнулась. Я в растерянности потянула за ручку, но бесполезно — закрыто. Очень знакомое заклинание. Я знала, как его снять… но моя палочка осталась в комнате. Гениально, Грейнджер. Просто потрясающе. Вломиться в ванную к Слизеринцу без оружия. Тупая идиотка.
— Малфой, — я обернулась, в голосе срывался гнев. — Это что за фокусы? Немедленно открой дверь!
— А с чего бы мне это делать? — с ленивой усмешкой протянул он. — Может, ты меня попросишь по-хорошему?
— Как ты вообще послал заклинание?! Я не вижу палочки у тебя в руках.
Он медленно провёл рукой по поверхности воды, как будто совершенно не торопился.
— У меня свои секреты, Грейнджер.
— Ты владеешь безпалочковой магией? — спросила я, уже не скрывая изумления.
— Бинго. — Он ухмыльнулся. — Умница.
— Я требую, чтобы ты меня выпустил. Немедленно!
— Ммм… боюсь, ты не в том положении, чтобы что-то требовать.
Он снова откинулся на край бассейна, закрыв глаза.
Я сжала зубы, уставившись на него сквозь пар.
Чёртов Малфой. Опять всё перевернул с ног на голову. И, конечно же, именно в тот день, когда я просто хотела… выдохнуть.
— Давай так, — сказал он спокойно, не меняя позы. — Ты просто ответишь на один вопрос — и пойдёшь себе на все четыре стороны.
— Я не играю с тобой в эти игры, Малфой. — Я скрестила руки на груди, но внутри что-то уже настойчиво колотилось.
— Никаких игр, Грейнджер. Просто… один вопрос.
Я с подозрением прищурилась:
— Какой?
Он наклонил голову вбок, чуть улыбнулся.
— Ты решила свою проблему?
Я напряглась.
— Да. — ответила слишком быстро. Слишком резко. Пытаясь звучать уверенно, но сама же услышала фальшь.
— Хм. — Он медленно выпрямился в ванне. Пена ещё прикрывала его тело, но одно только движение заставило меня задержать дыхание. — Отлично. То есть, если я подойду ближе, ты не покраснеешь, не вздрогнешь и не… убежишь?
— Разве что блевану. — выплюнула я, надеясь, что это хоть как-то отвлечёт его.
— Фу, как грубо, Грейнджер. — Он усмехнулся, всё ещё лениво — но в этой лености была почти опасная энергия.
Он поднялся чуть выше, вода стекала по коже, а пар обволакивал его силуэт. Я почувствовала, как кровь приливает к лицу и куда-то глубже. Сердце сжалось. О Мерлин, только бы он не подходил.
— Но, по-моему, ты врёшь, — сказал он, делая один шаг вперёд. Вода за его спиной заколыхалась.
— Малфой, стой. Прошу. — голос предательски дрогнул.
Он остановился. Поднял бровь. В голосе снова ленивое, почти игривое:
— Хорошо. Стою. Так в чём проблема?
— Нет никакой проблемы, — прошептала я, не в силах смотреть ему в глаза.
Он чуть склонил голову:
— Тогда почему ты сейчас выглядишь так, словно стоишь на краю обрыва?
Я крепче сжала губы. Не смей, Малфой. Не сейчас. Не трогай.
— Всё в порядке. Просто сиди себе в ванне и выпусти меня.
— Так что происходит, Грейнджер? — голос Драко прозвучал почти мягко, но в нём было нечто острое. — Тебя прокляли? Или как?
— Ничего тебе не скажу, — выдохнула я, сжав кулаки.
— Ну что ж… — он выпрямился. — Тогда сейчас и выясним.
Он вышел из воды. Пена стекала с его кожи, и я, к своему ужасу, не смогла отвести взгляда. Глаза сами собой скользнули по его плечам, по груди, по животу… О Мерлин. Я резко выдохнула, стараясь не дать себе увязнуть в этом.
— Значит, я всё-таки прав. — Его губы скривились в едва заметной усмешке. — Маленькую мисс Грейнджер всё-таки зацепило. Никогда бы не подумал, что ты можешь так на меня смотреть.
Он говорил, но я уже почти не слышала слов. Всё тело жгло, будто внутри вскрыли заклинанием. Проклятие. Камень. Магия. Или просто… я.
— Нравится, да? — продолжал он, и голос у него вдруг стал ниже, почти шёпотом. — Не утруждай себя отрицанием. Вижу же.
Я закусила губу, но взгляд не отводила. Не могла. Чары, проклятье — называй как хочешь. Но магия словно держала меня за горло.
— Хочешь подойти ближе? — Он сделал шаг. — Давай, Грейнджер.
Я пошла. Шаг за шагом, будто тянулась туда, где могла сгореть.
— Ух ты, — хмыкнул он, не без растерянности. — Видимо, это всё-таки сильное заклятие… Даже ты не можешь сопротивляться.
Я подошла почти вплотную. Рука дрожала, но потянулась — не к нему, к воздуху между нами, будто бы проверяя, можно ли дотронуться до реальности.
И дотронулась.
К его груди. Мягко. Осторожно. Как к чему-то запретному и священному.
Он не пошевелился. Просто смотрел. Но выражение в глазах сменилось — с насмешки на напряжённое ожидание.
— Грейнджер, — сказал он уже другим тоном. Жестче. Резче. — Всё. Хватит. Остановись.
Я моргнула. Сердце бешено билось. Я вдруг поняла, что скинула рубашку и осталась в одном лифчике.
— У тебя… красивое тело, — выдохнула я.
Он прищурился. И на губах расплылась ухмылка — тягучая, самодовольная.
— Ну вот, — произнёс он, лениво облокачиваясь на край ванны. — Осталось только, чтобы ты на колени встала и призналась, как долго ты этого хотела.
Он смотрел на меня, не мигая. Не двигаясь. Но я знала — он ждал. Наблюдал. Как хищник — не спеша, с наслаждением.
— Что, даже не пытаешься бороться? — продолжил он насмешливо. — Это всё, на что способна знаменитая мисс Грейнджер? Одно заклинание — и ты уже пускаешь слюни на ужасного меня?
Я шагнула вперёд. Его взгляд скользнул вниз — оценивающе, намеренно медленно — потом вернулся ко мне.
— Поцелуй меня, — сказала я. Губы пересохли. В висках стучало.
— Мерлин, — усмехнулся он. — Ты серьёзно. Это даже лучше, чем я думал.
Он медленно выпрямился, подходя ближе. Не торопясь. Как будто растягивал удовольствие.
— А ведь ты была такой правильной. Такая гордая. Такая неприступная. — Он провёл пальцем вдоль своей ключицы, лениво стряхивая капли воды. — А теперь стоишь тут, вся дрожишь. Сама пришла. Сама просишь.
Он приблизился вплотную. Между нами — едва сантиметр воздуха.
— Что теперь? Прикажешь себя трахнуть?
— Просто… — Я сглотнула. — Поцелуй меня.
— Хочешь узнать, каково это — быть одной из тех, кого ты всегда презирала? — прошептал он, склоняясь к самому уху. — Податливой. Зависимой. Покорной.
Он обошёл меня, как хищник, неторопливо, выжидая, пока я сорвусь с цепи. Я стояла, стиснув пальцы, едва дыша. Всё во мне кричало, дрожало, требовало — но я не могла сделать шаг. Он знал это. Проклятый знал.
— Ну же, Грейнджер, — его голос обволакивал, будто змея обвивалась вокруг шеи. — Покажи мне, насколько сильно ты хочешь меня поцеловать.
Он остановился за моей спиной, и я почувствовала, как его дыхание коснулось моей шеи. Меня обдало жаром.
— Покажи мне, насколько тебе это нужно. — Его ладонь скользнула по моему боку, но не коснулась кожи. Просто провела в воздухе, как насмешка. — Сделай это так, чтобы я запомнил тебя именно такой. Слабой от желания. Мучающейся. Потерянной.
Я сделала резкий вдох, но не смогла выдохнуть. Он снова обошёл и встал передо мной. Его лицо было самодовольным, губы приподняты в ухмылке, глаза холодные — но в глубине темнели искры, которые выдавали, насколько сильно он тоже чувствует.
— Мне нужно запомнить этот миг, — прошипел он, — как ты трешься вокруг меня, как мартовская кошка, мечешься между гордостью и вожделением. Бесишься оттого, что не можешь получить свою разрядку. Смешно и... жалко.
Он наклонился ближе, едва не касаясь.
— Так давай, Грейнджер. Сотри свою добропорядочность. Забудь, кто ты. Покажи, как ты хочешь меня.
Я сжала губы, в груди всё стучало, будто что-то ломалось. Невыносимо. Унизительно. И при этом... хотелось больше. Ещё сильнее.
Я подошла к нему. Ни рывком, ни в истерике. Спокойно. Ровно. Как будто всё было заранее решено — будто это не он спровоцировал меня, а я сделала свой выбор.
Он ждал. Видно было по глазам — напряжённым, блестящим от предвкушения — что он рассчитывает на вспышку. На взрыв. Что я сорвусь, наброшусь, начну срывать с него остатки достоинства и себя заодно. Но я лишь подошла ближе. И мягко коснулась его лица.
Он даже не вздрогнул, но дыхание его стало резче.
Я провела кончиками пальцев по его щеке. Ладони обхватили его лицо. Под большими пальцами — гладкая кожа скул. Его серебристые глаза впились в мои, но теперь в них не было торжества. Только… лёгкая неуверенность. И растерянность, которую он отчаянно пытался скрыть.
Я наклонилась. Коснулась носом его щеки, вдохнула запах его кожи — чуть мятный, чуть древесный, тёплый, как что-то давнее и знакомое. Внутри кольнуло. Почему он пах так… успокаивающе?
Он замер. Ни слова. Ни насмешки.
А потом я поцеловала его.
Не жадно. Не в порыве. Не потому, что «сорвало крышу».
Я поцеловала его медленно. Нежно. С каким-то почти болезненным трепетом. Так, как будто в этом поцелуе было нечто большее, чем физическое влечение. Как будто я знала его давно. Как будто он был… не враг.
Губы Драко чуть дрогнули. Сначала он не отвечал. Но и не отстранился. А потом… ответил. Осторожно. Почти неуверенно. Как будто боялся нарушить ту зыбкую грань, на которую мы оба ступили.
Мир вокруг стал неважен. Только это тепло. Только этот поцелуй. Его пальцы легли мне на талию — не с жадностью, а с таким удивлением, будто он впервые касался кого-то по-настоящему.
— Что за грёбаный детский сад, Грейнджер… — выдохнул он, едва отстранившись от её губ. Его голос был хриплым, насмешливым, злым. — Свои нежности можешь оставить Уизли. Он, наверное, до сих пор думает, что ты — его.
Её руки дрогнули, но не опустились. Сердце билось так сильно, что казалось — грохочет в ушах. В горле стоял ком. Страх, стыд, желание — всё перемешалось в один адский коктейль, от которого кружилась голова.
— Зачем ты… — начала она, но не успела.
Он снова накрыл её губы своими, на этот раз резко, без всякой подготовки. Его поцелуй был ударом, вспышкой, шипящим «заткнись» на языке страсти. Никакой нежности. Только жар, только сила. Его ладони жёстко обхватили её лицо, пальцы скользнули в волосы, тянули ближе, крепче. Он жадно вгрызался в её рот, словно хотел оставить след, как клеймо.
Гермиона застонала — это вырвалось невольно. Её руки сами сжались на его груди, она отвечала, не думая, захлёбываясь в этом касании, будто утопала. Это было не желание — это была зависимость, лихорадка, неуправляемый поток.
— Вот оно, — прошипел он, выдохнув ей в губы, глаза горели. — Вот ты настоящая. Хочешь, чтобы я тебя поцеловал? Так покажи мне. Покажи, как тебе это нужно.
Она вскинула на него глаза — в них был страх и отчаяние, но она шагнула ближе. Не убегала. Не отводила взгляда.
— Посмотри на себя, — прошипел он, усмехаясь, будто с наслаждением вонзал иглы в её гордость. — Ты хочешь, чтобы твой враг тебя поцеловал? Чтобы он держал тебя за шею и заставлял дышать в такт его желаниям? Не жалко ли это, Грейнджер?
Она задохнулась. Но не остановилась.
И когда их губы снова встретились — она не отступала. Целовала с той яростью, с которой борются за воздух. С жадностью, будто от этого зависело её спасение. Её тело жаждало разрядки, её разум — освобождения. Но это было не про спасение. Это было про бездну, в которую она падала. И его поцелуи только ускоряли падение.
Я ощущала, как его тело горит. Его дыхание сбивается. Его живот — горячий и твёрдый — прижался ко мне, и я почувствовала всё. Волна возбуждения пронеслась сквозь меня, и я невольно застонала в его поцелуе.
Он не отводил взгляда. В его глазах не было сочувствия, только игра — циничная, острая, почти опасная.
— Хочешь большего, заучка Грейнджер? — прошипел он, склонившись к самому уху. Его голос был ядом и огнём одновременно. — Ты же сходишь с ума от желания. Признай это. Признай, что тебя заводит мой голос, мой взгляд, моё тело. Признай, что хочешь врага. Иначе зачем ты здесь?
Я глотнула воздух, но он не дал мне ответить. Резко подхватив меня, он перекинул через плечо — так легко, будто я весила не больше книги, которую он небрежно швырнул бы в сторону.
— Малфой, ты с ума сошёл?! — воскликнула я, стуча кулаками ему в спину, но он только усмехнулся.
— Тихо, Грейнджер, — бросил он, шагая куда-то вперёд. — Сейчас мы посмотрим, насколько ты действительно отчаянна.
Он опустил меня на мраморную поверхность. Холод камня резко контрастировал с горячим телом, вызывая дрожь. Я попыталась приподняться, но его ладонь мягко, но уверенно прижала меня между лопатками обратно вниз.
— Не двигайся, — прорычал он у самого уха. — Или я передумаю.
От его командного тона внутри всё сжалось. Я чувствовала, как он стоит сзади, как его дыхание касается моей спины. Магия, проклятие, безумие — всё смешалось. Я ненавидела его. Я хотела его. И ничего не могла с собой поделать.
— Посмотри на себя, — продолжал он, уже тише, злее, — Гермиона Грейнджер, лучшая из лучших, лежит, как одержимая, и дрожит от желания, чтобы её тронул слизеринец. Скажи, это стоило всех твоих идеалов?
Я зажмурилась. Я не могла ответить. Не хотела. Потому что всё было правдой.
— Ты молчишь. Значит — да, — он наклонился, прижался губами к моей шее. — Значит, камень сработал. Или, может, ты просто всегда этого хотела… но боялась признаться?
Он дразнил. Не касался, но был рядом. Жёг воздухом, словами, контролем. В этом не было нежности — только игра на грани.
Я задышала чаще.
Он всё знал. И ему это нравилось.
Он продолжал стоять за её спиной, зная, насколько близко, зная, как действует на неё. Движения его тела были едва уловимы, но достаточно ощутимы, чтобы лишить её покоя. Его голос прозвучал низко, почти насмешливо:
— Что, заучка, искры в глазах? Не выдерживаешь?
Он знал, что делает. И наслаждался этим. Гермиона пыталась обернуться, вырваться из его орбиты, но он, словно предугадывая, положил ладонь ей на спину, прижав к прохладной поверхности мраморного столика. Его прикосновение было не грубым — но безапелляционным.
— Не смей дёргаться, — выдохнул он в ухо.
Она зажмурилась, и стон сорвался с губ — не от боли, от потери. Потери того единственного контакта с его телом, который в эту секунду был ей необходим, как воздух.
Он это услышал. И усмехнулся.
— Хочешь большего, Грейнджер? — его шёпот был ядовитым, как яд, растекающийся по венам. — Книжки этому не научат, правда?
Она покраснела до корней волос. Сердце колотилось как бешеное. Она ощущала каждый сантиметр его тела, каждое движение, каждый намёк.
А потом — холод. Он что-то стянул с неё, оставив почти беззащитной. Паника вспыхнула в груди. Сознание забилось, напоминая: "Ты же не хочешь этого. Ты не должна. Ты не можешь…"
Но тут раздался его голос — низкий, спокойный, будто он заранее всё просчитал:
— Расслабься, Грейнджер. Я не собираюсь тебя трахать. Мы просто… поиграем по-другому.
И в следующее мгновение она почувствовала, как что-то изменилось в воздухе. Щекочущая горячая боль — не сильная, но резкая. Он сделал это намеренно. Сыграл на тонкой грани боли и желания, стыда и желания исчезнуть.
Она простонала — от растерянности, возбуждения и злости на саму себя.
Она стояла, опираясь на холодный мрамор, грудь тяжело вздымалась, дыхание сбивалось. Всё внутри гудело — как будто кто-то наложил на нервы заклятие, обостряющее каждое ощущение.
Пальцы медленно скользнули вниз, будто сами собой. Это было безумие. Но Гермиона уже перестала отличать, где разум, а где последствия того самого проклятия, что поселилось в ней с той злополучной ночи.
Ощущения вспыхнули сразу. Острые, обжигающие. Она стиснула зубы, чтобы не застонать вслух, но дрожь прошла по всему телу.
Малфой молчал, но она чувствовала его взгляд. Он стоял позади — близко, слишком близко. Его дыхание щекотало ей затылок.
— Так вот как ты справляешься с напряжением, Грейнджер? — прошептал он с усмешкой, в которой слышалось что-то опасное и почти нежное. — Самостоятельно? Смело. Но скучно.
Он подошёл ближе, почти касаясь её телом.
— Если уж ты позволила себе зайти так далеко… может, позволишь мне понаблюдать?
Она не ответила. Не могла. Всё внутри было на грани — не только от возбуждения, но и от вины, стыда, одиночества. Но в этот момент это больше не имело значения.
Гермиона чувствовала себя потерянной, как в тумане, и, как ни странно, в этом тумане она не была одна.
Она лежала, распластавшись на холодной мраморной плите, дыхание сбивалось, как будто каждая секунда рядом с ним выжигала внутри след. Драко стоял позади, и тишина между ними звенела.
Он не торопился.
Его ладонь легла ей на бедро — не грубо, но властно, — и медленно скользнула вверх, по ткани, которую ещё разделяло её тело от него. Кончиками пальцев он едва коснулся линии белья — и не дальше. Но даже этого было достаточно, чтобы мурашки побежали по спине.
Он склонился ближе, и его голос раздался прямо у её уха — тёплый, ленивый, насмешливый:
— Интересно… До какого предела ты готова дойти ради мимолётного облегчения, Грейнджер?
Она не ответила. Не могла. В горле пересохло, в висках гулко билось сердце. Она чувствовала, как он прижимается к ней — не сильно, но достаточно, чтобы дать понять, что его тело отвечает не хуже её собственного.
— Знаешь, — прошептал он, — ты выглядишь… чертовски неприлично, когда сжимаешь кулаки, чтобы не застонать. — Его ладонь слегка сжала её ягодицу. — Если бы только ты могла видеть себя со стороны. Умница Грейнджер, потерявшая голову. Ради кого? Ради меня?
Она сжала зубы, чтобы не сорваться. Он чувствовал это. И ему это нравилось.
— Ещё не поздно остановиться, — насмешливо добавил он, прижимаясь к ней пахом чуть плотнее. — Или ты уже не можешь?
— Прикоснись ко мне, — прошептала я, сама не веря, что сказала это.
Драко посмотрел на меня, будто в последний раз давал себе шанс отступить. Но не сделал этого. Он аккуратно стащил с меня штаны, и я осталась в одном тонком белье, которое, казалось, уже не скрывало ничего.
— Грейнджер… — его голос дрогнул.
— Я сейчас черт возьми взорвусь, — прошептала я почти в слезах. — Это ты во всём виноват.
И будто услышав команду, он подхватил меня, поставил на пол и резко прижал к холодной стене. Его тело прижалось ко мне сзади, и я почувствовала его горячее дыхание у своего уха, а потом — его ладонь, скользнувшую туда, где я больше всего нуждалась в нём. Я вскрикнула, вцепившись в каменную кладку перед собой, теряя последние крохи самообладания.
Его движения были сначала нежными, будто изучающими, а потом стали увереннее, быстрее. Я стонала, прижимаясь к нему, чувствуя, как он теряется в этом так же, как и я. Его тело двигалось в такт моему дыханию, его голос шептал мне на ухо что-то запретное, горячее, от чего внутри всё пылало.
— Ты не получишь большего, — прошептал он, сдержанно и почти с усмешкой. — Потому что плохо себя ведёшь.
Он прикусил мочку моего уха, и я задрожала, чувствуя, как мои ноги подкашиваются. Если бы не его руки, крепко державшие меня, я бы просто осела на пол. Я была на грани — между реальностью и чем-то, что невозможно объяснить словами.
— Прошу… — выдохнула я. — Мне нужно… ты…
Ответом был его горячий, тяжёлый выдох у моего затылка. Его рука двигалась быстрее, пока моё тело не задрожало в конвульсии освобождения. Я вскрикнула, прильнув к стене, захлебнувшись в этом ощущении.
Малфой не сказал ни слова. Но я чувствовала, как он держит меня — крепко, будто сам едва стоит на ногах.
Он поднёс руку к моему лицу, не сводя с меня взгляда. Его пальцы были тёплыми, с оттенком той близости, которой мы только что коснулись. Я знала, что должна отступить, сказать «нет», включить разум — но вся я была наэлектризована.
Он не сказал ни слова. Только чуть-чуть наклонился ближе.
Я встретилась с ним взглядом — слишком открытым, слишком честным. Потом опустила глаза и медленно обвила губами его пальцы. Мягко, с трепетом. Это было почти инстинктивно, будто я и не управляла собой.
Малфой затаил дыхание.
Между нами повисло напряжение, такое густое, что казалось — если кто-то сейчас войдёт, оно обрушится лавиной. Но никто не входил. Только тишина и шорох дыхания.
Он не отдёрнул руку. Он смотрел на меня, как на что-то опасное и прекрасное одновременно. Как на нечто, что давно хотел, но не был готов признать.
— Чёрт возьми, Грейнджер, — выдохнул Малфой. — Я и так на грани. Ещё немного — и я действительно возьму тебя прямо здесь, у этой стены.
В его голосе звучало не столько предупреждение, сколько признание. Глухое, яростное, срывающееся.
Мои глаза вспыхнули — он не видел этого, стоя у меня за спиной. Но моё тело ответило мгновенно, будто только и ждало этих слов. Он крепче обхватил мои бёдра и чуть сдвинулся вперёд, чтобы я почувствовала его. О, Мерлин… я чувствовала — всё. Его напряжение, его пульс, его готовность.
Я с трудом дышала. Даже после того, как всё внутри меня раскрылось от предыдущего взрыва, это притяжение никуда не исчезло. Наоборот — оно стало только сильнее, будто я прикоснулась к запретному, и теперь не могла остановиться.
Я почувствовала, как моя рука медленно двигается назад — сама, не задумываясь — и касается его бёдра. Мне нужно было больше. Хотелось ещё. Его. Всё.
Желание больше не пульсировало — оно жгло изнутри. Моё тело требовало его с отчаянной, почти болезненной настойчивостью. Мне нужно было почувствовать его полностью — не прикосновения, не дразнящую близость, а настоящее слияние, до самой сути.
Я опустила руку вниз, в сторону, где между нами оставалась последняя тонкая преграда, и дрожащим движением сдвинула ткань белья. Сердце грохотало в ушах.
— Грейнджер… — прошептал он где-то над моим плечом, уже чувствуя, что происходит.
Но я не дала ему времени остановить меня. Мои пальцы нащупали его, и я, не отводя взгляда от каменной стены, направила его к себе, точно зная, чего хочу. Я сделала шаг назад, прижалась теснее, и медленно — сама — впустила его в себя.
Воздух сорвался с его губ в хриплом выдохе. Моё тело содрогнулось от накатившего ощущения — всё во мне пело, дрожало, сливалось в единую горячую волну.
Он уже был во мне — полностью, глубоко, заполняя до предела. Мое тело дрожало от его неподвижности, от томительного ожидания.
— Прошу… — прошептала я, почти теряя дыхание. — Двигайся. Умоляю.
Он ответил не словами, а движением — медленным, основательным. Один толчок. Второй. И с каждым новым он проникал всё глубже, как будто хотел, чтобы я прочувствовала его до самой последней клетки.
Я закрыла глаза и растворилась в ощущении. Мой разум, мое тело — всё сдалось, всё пульсировало в унисон с его ритмом.
— Мерлин, Грейнджер… — выдохнул он у моего уха, его голос был низким и хриплым, будто на грани.
Он ускорился, и каждое движение отзывалось громкой вспышкой внутри. Я цеплялась за стены, за воздух, за его дыхание, теряя себя — и находя в нём.
Он двигался во мне с такой яростью, будто хотел выжечь всё, что чувствовал. Я уже терялась в себе, растворялась в каждом его толчке, в его дыхании, в бешеном биении сердца.
Но вдруг — резко. Он вышел. Я едва не потеряла равновесие, простонала от разочарования, и не только телесного — будто выдернули жизнь из момента.
— Ты зашла слишком далеко, — выдохнул Драко и резко вышел из неё, оставив пустоту, от которой Гермиона вздрогнула всем телом.
Он отступил, словно бы что-то в нём надломилось — или, наоборот, собралось в железную решимость.
— Что?.. — прошептала она, тяжело дыша, обернувшись. — Ты… ты серьёзно?
— Серьёзнее не бывает. — Его голос был низким, стальным. — Ты не должна была этого делать.
— Я? — Она вскинулась, в глазах — гнев и недоверие. — Это я зашла слишком далеко? Ты был тем, кто снова потянулся ко мне первым. Кто прижал, кто трогал, кто целовал. Или ты уже забыл?
— А почему ты позволила? — вспыхнул он. — Почему не остановила меня, Грейнджер?
— Потому что ты манипулировал мной! — крикнула она. — Потому что ты знал про проклятие, знал, как он действует, и всё равно продолжал.
Он резко повернулся к ней. Лицо вспыхнуло усмешкой, в которой сверкала злая издёвка.
— И ты хочешь сказать, что всё это — магия? Всё, что ты чувствовала, всё, что делала? Ни капли настоящего? Даже когда ты стонала от удовольствия подо мной — это тоже был камень?
— Да! — выкрикнула она. — Я бы никогда… никогда бы не допустила этого, если бы была собой.
Драко тихо засмеялся — коротко, зло.
— Как удобно. Взгляд его был холодным. — И всё же, знаешь что? На твоём месте я бы не жаловался. Потому что, как бы ты ни изворачивалась, ты это сделала. Ты захотела. И ты не сопротивлялась.
Гермиона сжала кулаки.
— Ты мерзавец.
Он кивнул, спокойно.
— Да. Но это не я только что изменила своему мальчику. Не я, Грейнджер. Это была ты. Твоя мораль, твоя правда, твоя чистота. Смешно, правда?
Она чувствовала, как всё внутри разрывается на части. Удушье подступало к горлу.
— Я ненавижу тебя.
— А твоё тело, похоже, всё ещё не в курсе, — сказал он холодно, — потому что, клянусь, ты дрожишь от желания.
Он схватил вещи, не глядя на меня,оделся и вышел, громко хлопнув дверью.
Дверь захлопнулась, оставив за собой гулкую тишину.
Гермиона не сразу поняла, что он ушёл. Просто стояла, прижавшись ладонями к прохладному мрамору, будто пыталась впитать в себя хоть каплю устойчивости. Внутри всё дрожало. Всё гудело. Всё болело.
Малфоя больше не было — ни его жаркого дыхания, ни колких слов, ни тяжёлого взгляда, которым он только что разрывал её на части. Осталась пустота. И она.
Гермиона медленно разогнулась, как будто каждая мышца в теле сопротивлялась движению. Дрожа, подобрала с пола одежду. Прикосновения ткани к коже были слишком резкими, слишком настоящими. Всё, что только что происходило, было по-настоящему. И от этого становилось нестерпимо стыдно.
Она села на пол, прямо у стены, подтянув колени к груди.
Ужас. Отвращение. К себе. К нему. Ко всему. Она закрыла глаза, но образ Драко всё равно вспыхнул перед внутренним взором — злой, язвительный, напряжённый. Его последние слова всё ещё звенели в голове. Словно плеть.
«Ты зашла слишком далеко».
«Ты сама ко мне полезла».
«Мисс святость».
Она сжалась ещё сильнее. Это не была просто ошибка. Это было падение. Глубокое, тяжёлое, болезненное. Она чувствовала, как её сердце рвётся от вины, от стыда, от страха. От невозможности это всё отменить.
«Рон…» — выдохнула она. Имя обожгло губы.
Что она наделала? Что она с собой сделала?
Слёзы катились по щекам, тёплые и горькие. Она не рыдала. Нет. Это была тишина. Та самая опасная, вязкая тишина, в которой рушится человек.
Она знала, что больше не будет прежней.
И что обратно пути уже нет.
Её ладони были холодными, хотя по спине катился жаркий пот. Гермиона всё ещё сидела на полу, прижавшись лбом к коленям. Сердце глухо стучало — не как орган, а как напоминание, как молот.
Я позволила этому случиться.
Нет, я сделала это сама.
Но это был камень… это всё он…
Мысли метались, как птицы в клетке. Она цеплялась за оправдания, за любые, хотя бы хрупкие, логические конструкции, которые могли объяснить, как она… она, Гермиона Джин Грейнджер, — изменила Рону. С Малфоем. С Драко, чёрт подери, Малфоем.
Но правда была в том, что когда он смотрел на неё, дразнил, прикасался — ей этого хотелось. Магия или нет… внутри что-то отзывалось на него. И это пугало её до дрожи.
"Это не была я."
"Я не такая."
"Я сильная. Я верная. Я правильная."
Она выдохнула в дрожащие ладони.
Но я была с ним. Я хотела этого. Не сопротивлялась. Не остановила его. Не остановила себя.
Стыд прорастал в груди, как ледяной цветок. Холодный, острый. Она вспомнила взгляд Драко, когда он сказал: «Ты зашла слишком далеко». И усмешку. Презрение. Обида и злость захлестнули её, как волна.
Он воспользовался этим. Он знал. Он играл. Я не игрушка. Не слабая. Не…
Но её тело, всё ещё дрожащее, её губы, вспоминающие вкус его кожи, и её пальцы, сжимавшие его руки, кричали о другом. О том, что она позволила. Что она хотела.
Она резко встала, пошатываясь, словно поднималась после удара.
— Надо… надо вырваться отсюда, — пробормотала она себе. — Просто… дышать. Подышать. Подумать.
Но мысль была только одна:
Что теперь?
Как вернуться к Рону, зная, что в груди пульсирует желание к другому?
Как посмотреть в зеркало, если внутри только рваная, хриплая тень себя?
Я шла как во сне.
Ноги подкашивались, сердце било с перебоями. Казалось, я просто распадаюсь на части, и каждая из них несёт в себе столько вины, что не удержать.
Когда я свернула в коридор, воздух перед глазами плыл. Я не сразу поняла, что кто-то стоит на пути, пока знакомый голос не прозвучал мягко и спокойно:
— Гермиона?
Это была Луна.
Свет от факела осветил её лицо, и я вдруг поняла, что больше не могу. Всё, во мне что-то надломилось. Я остановилась и тихо прошептала:
— Я... я изменила Рону...
И внезапно слёзы сами хлынули. Без разрешения, без контроля. Я закрыла лицо ладонями, как будто могла спрятать себя — ту, которая всё разрушила.
Луна ничего не сказала. Просто шагнула ко мне и обняла.
Просто. Без слов. Без вопросов.
Я прижалась к ней, рыдая навзрыд. В её объятиях было нечто странное — как будто в этой хрупкой, чуть отстранённой девушке скрывалась невероятная сила. Сила не требовать объяснений. Просто быть рядом.
Только когда я немного успокоилась и мои рыдания перешли в тихое всхлипывание, она сказала:
— Пойдём.
Мы прошли ещё немного и свернули в пустой класс. Луна закрыла за собой дверь, наложила заглушающее заклинание и простое охранное. Потом трансфигурировала перо в стеклянный стакан, прошептала:
— Aguamenti.
Вода с тонким журчанием наполнила стакан, и она молча протянула его мне.
Я взяла. Сделала пару глотков. Глотать было трудно — в горле всё ещё стоял ком, но вода помогла.
— Спасибо, — выдавила я.
Луна кивнула и села напротив.
— Хочешь рассказать?
Я кивнула. И начала.
— В ту ночь, на девичнике… был артефакт — камень. Если солгал — он наказывал. И я солгала. Я сказала, что…у нас хороший секс с Роном Но это было неправдой.
Я сжала стакан, пока пальцы не побелели от напряжения.
— И тогда… он окрасил мои волосы в цвет Слизерина. Это был сигнал, что я должна признать правду. Чтобы всё прошло, я должна была сказать: я не счастлива с Роном, что… нам нужно расстаться. Но я не смогла. Не могу. Это убьёт его.
Луна сидела, всё так же спокойно, глядя на меня.
— А потом… — мой голос дрогнул. — Потом началось самое страшное. Этот камень начал… словно толкать меня к другому человеку. Он словно отравил мои мысли. Пробуждал желание. Он искажал мою волю. Это была магия, Луна. Это… Это точно не я.
Она не перебивала.
— Он делает всё, чтобы я ушла от Рона. Всё. Даже если для этого нужно сделать меня… отвратительной.
— Кто этот человек? — спросила Луна очень мягко, без намёка на осуждение.
Я опустила глаза.
— Боже мой, Луна… Мне так стыдно. Я... я отвратительная. Я...
— Нет, — перебила она спокойно, но твёрдо. — Ты не отвратительная, Гермиона. Ты — человек. И ты прекрасна. Даже сейчас.
Я вскинула на неё глаза, и в голосе вырвалось то, что я всё это время держала в себе.
— Я переспала с Малфоем. С Малфоем, понимаешь?
Я сжала кулаки. Грудь сдавило.
— Я его хотела. Я позволила ему прикоснуться ко мне. И, что хуже всего — я этого так чертовски сильно хотела, Луна. Это было… будто огонь в венах. Меня тянуло к нему как к запретному. И даже зелья мадам Помфри не помогли. Это не проходило. Я проиграла. Я...
— Ты ничего не проиграла, — сказала Луна и подалась вперёд. — Гермиона, даже под воздействием магии — ты всё равно ты. Ты борешься. Ты рефлексируешь. Ты говоришь об этом. Это всё признаки силы, а не слабости.
Я всхлипнула. Снова.
— Но я же изменила Рону.
— Да. Это было неправильно. Но это уже случилось. Вопрос теперь — что ты хочешь делать дальше? И чего хочешь ты, Гермиона? Не что правильно, не что от тебя ждут — а чего хочешь именно ты?
Я замолчала.
А потом прошептала:
— Я не знаю...
И это была самая честная правда за весь день.
Примечания:
Благодарю за высокие оценки к прошлой главе и спешу вас порадовать новой порцией драмы. Глава получилась в разы больше, чем планировалось. Надеюсь, что вы насладитесь глвой и отблагодрите своими лайками и комментариями автора за старания
