Когда земля уходит из-под ног
22 июля 2025 г., 14:58
После той ночи в ванной я просто… исчезла. Не буквально, конечно — я была в башне, в спальне, под одеялом. Но для остальных меня как будто не стало.
Я сказала, что заболела. Голос охрип, голова кружится, слабость. Лицо при этом держала максимально бледным, не перегибая. И, странное дело — мне поверили. Видимо, я неплохая лгунья. Или они просто не захотели лезть.
Я провела в комнате несколько дней. Почти не разговаривала ни с кем. Ела по чуть-чуть, лишь бы не вызывать подозрений. Делала вид, что сплю. Или читаю. Или пишу что-то важное. На самом деле — просто смотрела в стену и думала.
Нет, не думала. Паниковала.
Первые часы после того, как он… после того, как всё произошло и он ушёл, мне было просто страшно. Страшно так, как мне не было даже во время войны. Страшно, что я совершила что-то непоправимое. Что я позволила этому случиться. Что я позволила себе так сломаться.
Я сидела, уткнувшись в подушку, пока не пришла Луна.
Не знаю, как она поняла. Может, ей кто-то сказал. Может, просто почувствовала.
Я не собиралась говорить. Я даже не могла говорить. Просто смотрела на неё и… сорвалась.
Я рыдала в захлёб. Так, как не плакала с финальной битвы. Как будто всё накопленное внутри — позор, вина, боль, растерянность, — всё вдруг прорвало.
Луна не спрашивала. Не уходила. Она просто сидела рядом. Иногда касалась моей руки. Иногда гладила меня по волосам. Тихо. Почти незаметно.
Мы толком не говорили потом. Она знала: мне надо было выплакаться.
Я плакала и думала. Как всегда.
Что я — ужасная. Что я опозорила себя. Опозорила наши отношения с Роном. Что я подвела всех, кто в меня верил. Что я снова позволила себе потеряться в ситуации, где должна была контролировать всё.
Но потом…
Потом, сквозь это всё, пробивалась мысль.
Я устала.
Устала чувствовать себя некомфортно. Вечно. Со всеми. Устала быть удобной. Устала делать вид, что всё в порядке, когда внутри всё рвётся.
С Роном — не в порядке. С друзьями — не в порядке. С самой собой — вообще катастрофа. А потом ещё и Малфой, который вбил мне в голову, что всё случившееся — моя вина. Что я, по сути, шлюха, соблазнившая его. Он же, бедный, не виноват ни в чём.
И я поверила. Чёрт возьми, на мгновение — я поверила.
А потом… нет. Стоп.
Нет.
Нужно что-то делать. Не с ним. Не с Роном. А со мной.
С этим ужасным чувством потерянности, которое сидит внутри и не даёт дышать. С этим навязанным стыдом, который я таскаю за собой, как проклятие.
Потому что я не просто девочка, которая ошиблась.
Я Гермиона Грейнджер.
Героиня войны. Умнейшая ведьма своего поколения. Та, кто всегда знала, чего хочет. И даже если сейчас я не уверена, кем стану дальше — я точно знаю, кем я не хочу быть.
Я не хочу быть жертвой. Не хочу быть той, кто постоянно извиняется за чужую трусость.
Хватит.
Первый выход из спальни был... странный. Будто я не шла по коридорам Хогвартса, а пробиралась сквозь вязкое молчание. Мир вокруг вроде не изменился, но что-то во мне уже не соответствовало привычному пейзажу. Люди болтали, смеялись, кто-то зевал, кто-то бежал на урок — всё как всегда. Только я будто вышла из воды — выжатая, уставшая, с обнажёнными нервами, готовая сорваться на любое слово, взгляд, жест.
Я направилась в библиотеку. Где же ещё укрыться, если не там? Там, где я всегда знала, как дышать. Где всё — системно, логично, упорядочено. Там, где на полках не хранятся чувства, только факты.
Но это была ошибка.
Она пришла почти сразу.
Дафна Гринграсс.
Я даже не сразу поняла, зачем она появилась. Не поздоровалась. Не села рядом. Просто стояла и смотрела на меня с каким-то холодным превосходством. Потом — молча, будто обсуждение уже давно прошло и решение принято — выдала:
— Не вздумай рассказывать кому-то о том, что случилось. Особенно Рону.
И всё.
Ни «привет», ни «ты в порядке», ни «я хотела поговорить».
Я сидела, будто на мне только что закрыли клетку.
— Извини, что? — прошипела я, хотя голос предательски дрогнул.
Она не дрогнула.
— Ты всё прекрасно поняла, Грейнджер. Мы оба знаем, что между вами произошло. И я тебя предупреждаю: если ты собираешься выставить его насильником или манипулятором — я лично всё расскажу Уизли. Как ты к нему полезла. Как сама всё позволила. Думаешь, тебя кто-то пожалеет?
Меня будто ударили.
Это было не обсуждение. Это был ультиматум. Она пришла — выгородить Малфоя. Чёртов слизняк. Значит, всё-таки растрепал своим дружкам. Конечно. Не удержался. Герой-любовник, ублюдок.
И она — эта холодная, якобы-благородная Гринграсс — теперь пришла меня затыкать.
А ещё добавила, словно между прочим:
— И, к слову, я не говорю, что он не виноват. Он вёл себя как мудак. Но и ты, Гермиона… ты тоже знала, что делаешь.
Вот тут меня реально тряхнуло.
Вот оно. Как по учебнику слизеринского двуличия.
Обе стороны, ни к чему не привязываемся, играем на результат.
Стерва. Чёртова стерва.
Ты только что назвала его мудаком — и тут же поворачиваешь обвинение в мою сторону?
Ты правда думаешь, что он — святой, а я — развратница с потерей ориентиров?
Что, Малфой не мог обидеть девушку? Потому что он, видите ли, травмированный? Белый. Пушистый. Несчастный.
А я — что? Плевать, что мне было страшно. Плевать, что я потом ревела до истерики. Главное — сохранить честь Малфоя и, конечно, не позволить мне открыть рот.
Дафна смотрела на меня как судья. Ни грамма сочувствия. Только предупреждение, холод и ледяная грация. Как будто это не я, а она — пострадавшая сторона.
А потом... она просто ушла.
С высоко поднятой головой. Уверенная, что сделала «правильно». Что пришла — «по-человечески», «мирно» — и всё уладила. В своей чёртовой голове она, наверное, даже вообразила себя справедливой.
А я осталась сидеть в библиотеке, с гулом в ушах, с дрожащими пальцами и яростью в груди.
Я возненавидела её.
Каждую её выверенную фразу, каждый взгляд сверху вниз. Её ледяное «ты тоже виновата».
Я была грязной, униженной, но это ощущение — что мне не дали даже защититься — добило.
Грейнджер, значит? Героиня войны. Самая умная ведьма поколения.
А теперь — девочка, которую затыкают и запугивают.
Нет.
Так не будет.
Я не собиралась терпеть больше ни от кого.
После того, как Дафна Гринграсс отплясала свой монолог в библиотеке и вышла, оставив после себя ощущение плевка в душу, я стояла ещё минут десять, сжимая пальцы так сильно, что побелели костяшки.
А потом просто встала.
Если уж все решили, что я должна играть роль удобной мишени — нет, спасибо.
Первой в списке стояла Паркинсон.
Она, как всегда, громко распоряжалась в холле — раздавала задания, швырялась декорациями и делала вид, что управляет праздником, а на самом деле — срывала стресс на каждом, кто попадался под руку. Её визг был слышен ещё с лестницы. Прекрасно.
Я подошла к ней прямо, не огибая, не сжимая зубы, не вежливо дожидаясь очереди.
— Паркинсон, — сказала я спокойно. — Я не смогу тебе помочь с праздником. Ни с подготовкой, ни с декором, ни с распределением задач. Всё.
На долю секунды она зависла, как будто не сразу поняла, что я вообще сказала. А потом…
— Что?! — её голос вскрикнул, будто кто-то вылил на неё ледяной душ. — Это шутка, да? Грейнджер, ты в своём уме? Всё готовится, всё горит, а ты вдруг…
Я уже развернулась, но она пошла за мной, гремящая каблуками и оскорблениями.
— Да как ты вообще смеешь меня подводить?! Ты думаешь, ты одна тут загружена? Я рассчитывала на тебя! Я доверила тебе—
Я даже не обернулась.
— Я тебя ни о чём не просила, — бросила я через плечо. — И больше — не рассчитывай.
Она взвизгнула. Прямо вслух. Не метафора, а настоящая, истеричная, визжащая сирена. Словно кто-то по ошибке задел оборотную сторону её надменной маски, и теперь наружу вырвалась чистая, неотфильтрованная ярость.
Что-то кричала мне в след. Обзывала, ругалась, грозилась, шипела. По тону — как будто я предала её лично на семейном банкете.
А я просто шла.
И улыбалась.
Потому что это был идеальный момент.
Её закрученная истерика. Мои уверенные шаги. Её разрывающаяся на визги гордость. Моё равнодушие.
Словно я дернула шнур и привела в действие механизм самоуничтожения.
Визжала она, честно говоря, знатно. Как сирена со дна Чёрного озера. Если бы не знала, что это Пенси Паркинсон, я бы решила, что кого-то сожрали заживо.
Но сейчас… мне было всё равно.
Она — не человек, ради которого я прикушу язык. И уж точно не та, перед кем я буду извиняться.
Пусть закипает. Пусть срывается. Пусть ищет новую жертву.
Я — вышла из игры.
Следующим пунктом в моём плане — если это вообще можно было назвать планом — стоял разговор с Роном.
Это был самый трудный шаг.
Самый болезненный.
Самый необходимый.
Я не знала, как начать. Что сказать. Какие подобрать слова, чтобы не звучать как подлая лгунья, хотя я и была ею. Я перебирала фразы в голове, как заклинания, и ни одно не подходило. В каждом было слишком много боли, слишком много оправданий, слишком много меня — и слишком мало шанса, что он захочет слушать.
Весь следующий день я буквально носилась по мыслям кругами.
Собрать волю в кулак.
Сесть с ним.
Объяснить.
Но с каждой новой попыткой репетиции у меня начинало стучать в висках, как молотами, и где-то под рёбрами сжималось что-то тонкое и острое.
Я предала его.
И никакое «я была под проклятием» не звучало как оправдание. Потому что даже если всё произошло не совсем по моей воле — оно произошло.
И не один раз.
А главное — я позволила себе чувства.
Проклятие не заставляет тосковать. Оно не заставляет думать о человеке. Не заставляет завидовать, плакать, жаждать. Всё это — моё. Моё по-настоящему.
Я знала: я не смогу рассказать ему всю правду.
Не хватит духу.
И смысла.
Потому что Рон… он не будет слушать.
Он вспыхнет. Сорвётся. Побежит. И я знаю, куда. И к кому.
Просто пойдёт искать Малфоя, сломя голову.
И это закончится ужасно.
Мой Рон — вспыльчивый, эмоциональный, упрямый. Храбрый, как всегда. Но…
Малфой уже не тот мальчишка.
Он изменился.
Чёрт возьми, он вылепил нового себя.
Он не просто холодный и язвительный. Он стал сильным.
Не только в теле — в магии. В себе.
И я, как никто, знаю, на что он способен, если его по-настоящему загнать в угол.
Если дело дойдёт до стычки — это будет не драка двух школьников, а что-то опасное. Тёмное. Беспощадное.
И мой Рон…
Он не выстоит.
Он не сможет защититься не только от Малфоя, но и от последствий. Потому что он любит меня. Глубоко. Невыносимо. И это разрушит его.
А может, и меня тоже.
Поэтому, прежде чем сказать хоть слово, я должна решить: что важнее — моя честность или его целостность?
Что страшнее — жить с этим грузом…
Или позволить этому грузу раздавить нас обоих?
Я подошла к нему у входа в Общую гостиную. Он сидел, уткнувшись в книгу по Трансфигурации — не его обычное занятие. Вид у него был уставший, но сосредоточенный. Когда он заметил меня, лицо сразу изменилось — тревога, удивление, и, как ни странно, облегчение.
— Гермиона, — он поднялся с дивана, — всё нормально? Ты… как ты себя чувствуешь?
Он не стал обвинять. Не стал требовать объяснений, где я пропадала. Он просто спросил, искренне, с заботой, которая всегда сидела в нём глубже, чем обиды и вспышки.
В этот момент внутри меня всё сжалось.
Так искренне и по-доброму спросил — как я.
Вот в такие моменты я всегда вспоминала, почему влюбилась в него тогда.
Рон — это не блеск, не страсть, не фейерверки.
Рон — это тепло.
Иногда неуклюжее, иногда сгоревшее с краёв, но всегда родное.
Он — как старый свитер, потертый, но любимый.
Как большое, уютное одеяло.
Как мишка, в объятиях которого можно спрятаться от всего мира.
Его объятия были для меня всегда чем-то особенным. Удивительно безопасным.
Но сейчас… сейчас это было воспоминание.
Отголосок.
Эхо.
— Пойдём прогуляемся? — спросила я тихо. — Просто немного пройтись.
Он чуть нахмурился, но кивнул. Без слов.
Потому что он умел быть рядом, даже когда не понимал причин.
Мы шли молча по коридору. Я слышала только наши шаги и далёкое гудение магических фонарей. Рон периодически бросал на меня взгляды, но не торопился говорить. Он знал — если я что-то хочу сказать, я скажу.
А я думала.
Собирала себя по кусочкам.
С каждым шагом, с каждым вдохом понимала: всё, что нас связывало, — это уже не чувство. Это привычка. Память. Привязанность, выцветшая со временем.
Я когда-то нуждалась в нём.
Но теперь… теперь мне нужно другое.
Кто-то, кто будет вызывать не только тепло — но и вызов. Острые грани. Глубину. Столкновения. Отголоски вины, страсти, боли, настоящего.
Я пока не знала, кто это.
Но точно знала, кто — не это.
— Рон, нам нужно поговорить. О… наших отношениях.
Она сказала это тихо. Почти неуверенно. Как будто эти слова — чужие, и она просто выучила их наизусть, чтобы выполнить неприятную обязанность. Но всё внутри у неё дрожало. Это был не просто разговор. Это было — рубеж.
Он остановился, будто наткнулся на невидимую преграду. В его лице что-то изменилось сразу. Как будто всё вокруг него исчезло, а осталась только она — и приближающаяся боль.
— Ты хочешь от меня уйти? — выстрелил он резко. Без переходов. Без защит.
Это было не обвинение. Это был выстрел себе в грудь. Он сам вытащил пулю и вложил в её руки.
Гермиона замерла. Слова будто застряли в горле. Она не хотела вот так. Хотела мягче. Хотела честнее. Хотела по-человечески. Но он сразу прорвался в самую суть. И теперь уже не было дороги назад.
— Я… да, — произнесла она, с трудом заставив себя смотреть ему в глаза. — Прости. Я правда хотела всё сказать иначе, но… да.
Молчание, которое повисло между ними, было почти осязаемым. Как будто пространство само замерло в ожидании взрыва.
Он смотрел на неё. Сначала — не веря. Потом — теряясь. А потом что-то внутри него сломалось. Чуть заметно. Микротрещина в броне. Но она была там.
— Рон… — начала она, но он поднял руку, будто хотел остановить время.
— Я не знаю, что сказать, — глухо выдавил он. Его голос стал почти неузнаваемым. — Я думал… ты звала меня, потому что соскучилась. Я… — он сглотнул. — Я скучал. Всё это время.
Она чувствовала, как в ней сжимается что-то до боли. Но она не могла остановиться.
— Я тоже скучала… но… не по нам. А по тому, кем я была. Когда ещё верила, что между нами всё получится.
Он покачал головой, как будто не слышал. Или не хотел.
— Нет… это не может быть всё. Мы же… ты и я. Гермиона и Рон. Мы прошли через столько. Я… Я тебя люблю. Я не понимаю, как можно просто взять и… всё перечеркнуть. Разлюбить. Ты же… ты же говорила, что любишь меня.
— Я любила, — честно сказала она. — Но чувства… они не камень. Они меняются. Уходят. Или… исчезают, если долго делать вид, что всё в порядке.
Он шагнул ближе. В глазах — отчаяние, страх, боль.
— Скажи, что можно что-то исправить. Что я облажался, но ты дашь мне шанс. Я стану другим. Я буду слушать. Я… я всё исправлю, клянусь!
— Это не ты, Рон. — Её голос стал почти ласковым. Почти материнским. — Это не ты испортил всё. Это просто… я не та, что была раньше. И нас уже нет.
— Ты даже не хочешь попробовать? — его голос стал тише. Уязвимее. — Не хочешь побороться за нас?
— Я боролась. Долго. Каждый день. За то, чтобы нас хватило. Чтобы внутри не было пусто. Я устала притворяться. Я хочу дышать, Рон. Понимаешь?
Он сжал кулаки. Пальцы побелели. Лицо стало мраморным. И всё равно он не кричал.
— Ты сломала мне сердце, — сказал он почти шёпотом.
— Мне жаль. Честно. Но если бы я осталась — я бы сломала тебе душу. Я не хочу стать человеком, которого ты однажды начнёшь ненавидеть.
— Уже поздно, — бросил он, отступая.
Она почувствовала, как в груди что-то сжалось. Ей хотелось подойти. Прикоснуться. Сказать, что он всё равно важен. Но она знала — сейчас нельзя. Это только хуже.
Он отвернулся. Не попрощался. Не проклял. Просто ушёл. Медленно. Словно шёл сквозь вязкий воздух. Словно уносил с собой обломки чего-то общего.
А она осталась стоять. На месте. Прямая, но опустошённая.
Иногда самым жестоким поступком становится честность.
Но в этот раз — она выбрала себя. Впервые за долгое время
Уже в тот же вечер они знали. Гарри и Джинни. Это было видно по взглядам, по тому, как они вели себя — чуть медленнее, чуть сдержаннее, как будто ждали чего-то. Кто-то, видимо, быстро всё передал — может, сам Рон, может, кто-то услышал обрывки разговора. Но мне не нужно было ничего уточнять. По глазам было понятно: они в курсе.
Я наткнулась на них в коридоре возле лестницы, что ведёт к библиотеке. Сначала увидела Джинни.
Она не сказала ни слова. Просто остановилась, скрестила руки на груди и встала, как преграда на моём пути. Не приветствия, не улыбки, даже не кивка. Только её прищуренные глаза, в которых уже не было обычного тепла.
Я всё поняла мгновенно.
Это был тот самый взгляд, который бросают, когда кто-то ранил твоего близкого. Не врага, не чужого — а своего, кровного. И ты ещё не решил, готов ли простить.
Разочарование. Глухая, пульсирующая злость. Желание что-то понять, но невозможность принять. Вот что стояло в ней.
Джинни была яркая, быстрая на гнев, но не злопамятная. Она могла простить многое — если бы видела, за что. Но сейчас ей казалось, что всё произошло внезапно. Как молния. Она не знала предыстории. Не чувствовала той трещины, которая расползалась в наших отношениях с Роном долго и болезненно.
Она же обещала. Ещё летом.
Обещала, что если мы с Роном когда-нибудь расстанемся — это не разрушит нашу дружбу. Что всё между нами, девчонками, останется как прежде.
Но она не думала, что всё случится так скоро. И уж точно не думала, что это будет вот так — внезапно, будто я выдернула из её брата сердце и молча отдала назад.
Гарри стоял немного в стороне. Он не смотрел прямо — скорее, наблюдал исподтишка, будто не был уверен, стоит ли вмешиваться. Лицо было вытянутое, взгляд — тусклый. Он выглядел… растерянным. Не злым, не обвиняющим, а просто ошеломлённым. Будто кто-то изменил знакомую ему картину мира, и теперь он не знал, как на неё реагировать.
— Гермиона… — голос у него был едва слышным. — Вы с Роном… это правда?
Я кивнула. Губы вдруг стали сухими, и голос предательски дрожал.
— Да. Я… я рассталась с ним.
Гарри не моргнул. Только напрягся. Словно готовился к удару, но не знал, откуда он придёт.
— Но… почему?
Я выдохнула и закрыла глаза на секунду. Это был вопрос, которого я боялась больше всего. Потому что не знала, какой ответ вообще считается правильным. Как объяснить другу, что ты ушла от другого друга? Что устала. Что не любишь, как прежде. Что просто больше не можешь.
— Гарри, пожалуйста… — тихо сказала я. — Не рви мне душу. Мне нужно немного времени. Чтобы… самой всё пережить. Всё слишком… сложно.
— Сложно, — повторил он, почти не вслушиваясь, — да.
Он хотел сказать больше. Я это чувствовала. В нём всё кричало — задавай вопросы, вытаскивай правду. Он знал меня лучше, чем кто-либо. Он чувствовал, что это не спонтанность. Что что-то накапливалось. Но он промолчал.
Он просто спросил:
— Как ты?
Я хотела заплакать от этой простоты. От его бережности. От того, как он умел не лезть словами в самое уязвимое.
— Раздавлена, — прошептала я. И это было правдой. Ну… почти.
Потому что под всем этим — под слоем боли, вины, страха и сожалений — было что-то ещё.
Что-то… звенящее. Тихое, как шелест крыльев в груди.
Облегчение.
Свобода.
Я это почувствовала, как только Рон отвернулся и ушёл. Почувствовала, как будто во мне разжали кулак, который был сжат уже много месяцев. Будто я вышла из комнаты без воздуха. Словно сняла чью-то одежду, которая стала мне тесной.
И от этого чувства хотелось рыдать. Не от стыда. От облегчения.
Я больше не играла.
Больше не была тем, кем от меня ждали быть.
Больше не чувствовала, что кому-то что-то должна.
Теперь я принадлежала только себе. Без обязательств. Без вины. Без страха, что очередное молчание разрушит чьи-то иллюзии.
Это было страшно. Это было непривычно. Это было… невероятно правильно.
Гарри ещё какое-то время смотрел на меня, а потом кивнул, очень медленно.
— Ладно. Если тебе нужно время — я дам тебе время.
Я кивнула в ответ. И в этот момент почувствовала, что в нём осталась та самая неизменная часть — настоящая дружба. Та, что выдержала войны, смерти, потери и теперь готова была выдержать и это.
А вот Джинни…
Она стояла рядом. Не двигаясь.
И всё ещё не сказала ни слова.
Но когда я прошла мимо, услышала её тяжёлый выдох. Не осуждение. Не злость.
Боль.
И я знала, что всё не сломалось. Но трещина — появилась.
И с этим тоже предстояло жить.
***
Они шли по вымощенной каменной тропинке вдоль заколдованного сада, где кусты дышали, а цветы шептали что-то между собой. Легкий ветерок колыхал влажные от росы листья, и каждый вдох был наполнен запахом ночной магии, свежей земли и чего-то чуть пряного — то ли лаванды, то ли листьев душистого чертополоха. Луна, почти полная, отбрасывала серебристые пятна на дорожку, словно высыпала из мешочка чьи-то забытые воспоминания. Но Джинни не смотрела ни на луну, ни на магию сада, ни на красоту Хогвартса, которую обычно так любила. Её лицо было как стальной щит. Губы сжаты. Плечи напряжены. Она кипела. Уже двадцать минут. — …как она могла так поступить с ним, Гарри? — прошипела она, будто воздух сам мешал говорить. — Он же… чёрт, он же всё для неё делал! Он пытался быть лучше, быть рядом, быть тем, кого она выберет снова и снова. Да, может, не всегда идеально. Иногда он тупил, говорил не то, делал не то. Но он же… он её обожал. Обожал, Гарри! Как щенок, как преданный идиот! А она просто… взяла и ушла. Молча. Хладнокровно. Гарри ничего не сказал. Шёл рядом, чуть опустив голову. Его пальцы сжались в карманах мантии. Он не смотрел на Джинни — смотрел вперёд, в ночь, в никуда. Словно искал там слова, которые могли бы что-то изменить. — Он сидит в спальне, — продолжала она, голос всё дрожал. — Сидит и молчит. Ни с кем не разговаривает. Я сегодня его видела — он даже есть не пошёл. Лицо опухшее. Глаза красные. Знаешь, на кого он был похож? На мальчишку. Раненого, одинокого мальчишку, которого только что выкинули за борт. И в этот момент, Гарри, я честно… я хотела убить её. Просто взять и… Она резко остановилась и развернулась к нему лицом. — А ты?! — бросила в лицо. — Ты чего молчишь? Тебе всё равно?! Ты же его друг. Ты её друг. Почему ты не злишься? Гарри остановился. Поднял взгляд на неё. В его глазах отражался лунный свет — и усталость. — Нет, Джин, — сказал он негромко. — Мне не всё равно. Он медленно выдохнул. — Я сам в шоке от этой новости. Правда. Это больно слышать. Больно видеть. Но… это Гермиона. Ты же знаешь, она бы не ушла от Рона просто так. Она не из тех, кто бросает по прихоти. Не из тех, кто играет чужими чувствами. Если она это сделала — значит, была причина. Что-то серьёзное. Что-то… сильное. — Какая, к Мерлину, причина может быть веской?! — вспыхнула Джинни. — Он был с ней во всём! Всё, что мог — делал! Он на неё смотрел так, будто она — центр его мира. Ты это видел? Я это видела. Как он теряется, когда она не рядом. Как он старается. Да, по-своему, по-мальчишески. Но ведь старался же! — Я знаю, — мягко сказал Гарри. — Я тоже жалею его. Очень. Но… Он посмотрел на Джинни чуть внимательнее. — Джин, ты ведь тоже знаешь Гермиону. Она бы не ушла просто так. Значит, что-то сломалось. Что-то в ней самой. Не в Роне. Не в вас. В ней. Я это замечал. Уже давно. — Замечал? — переспросила Джинни, сбавив тон. — Да, — кивнул он. — Я… видел, как она гаснет. Не сразу. Постепенно. Словно тень. Она стала меньше говорить. Меньше спорить. Меньше — быть собой. Всё делала по привычке, но как будто издалека. Как будто её тут не было. Только оболочка. А внутри — ничего. И я думал, что это временно. Что она просто устала. Пережила слишком многое. Мы все, Джин. Но… она как будто не вернулась. Даже когда война закончилась. Она просто... замолчала. Джинни стояла молча. Впервые за всю прогулку она действительно слушала, а не спорила. — А мы… — продолжил Гарри, — мы смотрели только на Рона. Когда он страдал, когда у него что-то не ладилось, мы подставляли плечо. А Гермиона всегда была сильной, да? Сама разберётся, сама справится. Гермиона — мозги, логика, решимость. Её не надо жалеть, ей не нужна помощь. Но ей… она тоже человек, Джин. Она просто никому не сказала. — Думаешь, мы виноваты? — прошептала Джинни. — Нет. — Гарри покачал головой. — Это не про вину. Это про то, что мы не увидели. Или не захотели видеть. Она всем помогала. Нас спасала. А когда ей стало плохо — просто продолжала жить, как будто ничего. Пока не дошла до точки. До края. — Мерлин… — Джинни шагнула в сторону, села на камень у края тропы. Прижала ладони к лицу. — Я просто злюсь. Я знаю, что злюсь. И мне страшно. Я боюсь, что сейчас всё разрушится. Не только они. А всё. Гарри сел рядом. Его рука легла на её плечо — тёплая, спокойная. — Ничего не разрушится. Если мы будем рядом. Не будем судить. Не будем рвать на части. Мы их друзья. Мы — их семья. Мы не сможем это исправить. Но сможем быть с ними. С каждым из них. Чтобы они не прошли через это в одиночку. — Я… — голос Джинни дрогнул. — Я просто не была готова. — Никто не был. Некоторое время они сидели молча. Лишь ветер шевелил листья, и сова где-то в саду снова тихо ухнула. — Я люблю их обоих, Гарри, — наконец сказала Джинни. — И мне… так чертовски тяжело. — Я тоже, — кивнул он. — Но мы справимся. — Как? — Вместе.***
Все последующие дни я превращалась в тень. Я избегала Гарри, Джинни и особенно — Рона, словно от них исходил невыносимый жар. Как будто их присутствие обжигало мою кожу напоминаниями о том, что я сделала. На завтрак я приходила, когда почти все уже уходили, ужинала в библиотеке, объясняя себе, что «так продуктивнее». А на деле — просто не могла сидеть рядом с ними за длинным столом, где слишком много памяти, слишком много взглядов и слишком мало воздуха. Я превратила свою жизнь в маршрут беглеца. Стоило заметить рыжую макушку Рона или характерную сутулость Гарри в коридоре, — я тут же сворачивала в сторону. Иногда даже в уборную, даже если не нужно. Просто чтобы избежать встречи. Чтобы не столкнуться с их глазами. С их болью. Я не злилась. Не избегала их из-за обиды. Всё было гораздо хуже. Мне было стыдно. До дрожи. До горечи под языком. Я не просто рассталась с Роном — я разбила сердце человеку, который когда-то был моей опорой. И что хуже — я чувствовала, что в глазах Джинни и всей семьи Уизли теперь выглядела предательницей. У них всегда всё держалось на верности и лояльности. А я, выходит, выбила один кирпич из их крепкой стены. Один кирпич — и в стене пошла трещина. Я это чувствовала. Всеми фибрами. И это жгло сильнее любых проклятий. А Рон… Рон смотрел на меня. Каждый день. Тихо, молча. Его глаза цеплялись за меня, будто надеялись поймать хоть что-то — объяснение, взгляд, жест. В этих глазах был и вопрос, и боль, и почти щенячья растерянность. Как у ребёнка, которому вдруг запретили прикасаться к любимой игрушке, но не объяснили почему. И это — убивало. Однажды утром, перед зельями, он встал, как только я вошла в холл, и перехватил меня у входа в Большой зал. Словно выжидал этот момент. — Гермиона, подожди, — его голос был сдержан, почти умоляющий. — Нам нужно поговорить. Серьёзно. Просто… дай мне пару минут. Я вздрогнула. Не от слов — от интонации. Он говорил так, как будто уговаривал не меня, а судьбу. Судьбу передумать. — Мы уже говорили, — прошептала я, стараясь не смотреть ему в глаза. — Всё уже сказано. — Нет! — он шагнул ближе. — Не всё! Ты была на взводе. Перегружена. Наверное, просто устала, запуталась… Ты ведь сама не поняла, что сказала. Скажи, что это была ошибка. Просто… срыв. Я ведь знаю тебя, Гермиона. Ты не могла вот так — просто взять и уйти. И вот тут во мне что-то защёлкнуло. Глухо, как дверца в старом шкафу. Он правда думает, что я не понимаю, чего хочу? Что моё решение — это истерика, каприз, эмоциональный выброс? Я уже тысячу раз прокручивала всё в голове. Я разносила по частям свою привязанность, любовь, воспоминания. Сомневалась. Молилась, чтобы всё рассосалось. Но не рассосалось. Я выгорела. Я изменилась. Это не импульс. Это осознанное, мучительное решение. Я отвернулась, собираясь пройти мимо, но он схватил меня за запястье. — Просто дай мне шанс! Один! Я всё исправлю, клянусь! Только скажи, что это не конец, Гермиона, пожалуйста… Я уже собиралась ответить, но он повысил голос. И весь зал, полный студентов, обернулся. Все разговоры оборвались. В воздухе повисло напряжение. — Ты меня даже не выслушала! — выкрикнул он. — Ты просто… просто сдалась! Вот так вот — раз, и всё?! Я почувствовала, как кровь прилила к лицу. Все смотрели. Ужасный, скользкий момент, когда ты становишься сценой. И тут встал Гарри. — Рон. Прекрати. Сейчас же. Голос у него был твёрдый, даже резкий. Он не кричал, но в тоне было столько жёсткости, что в зале можно было услышать, как чья-то ложка упала на тарелку. Рон замер. Повернулся к Гарри. Хотел что-то сказать. Может, крикнуть. Может, спросить — «а ты на чьей стороне вообще?». Но не стал. Просто отвернулся. И отпустил моё запястье. Я воспользовалась моментом и буквально выскользнула из зала. Позади меня вспыхнули шепотки. Как пчелиный рой. "Это они?" — "Она правда его бросила?" — "Он кричал на неё. Видели?" — "А Гарри встал. За кого он?" Я бежала. Внутри всё дрожало. От стыда. От боли. От облегчения. И от одного только желания: исчезнуть хотя бы на день. Хотя бы из их взглядов. Их слов. Их ожиданий. Хотя бы из собственной вины. На уроках я садилась одна. На первый взгляд — мелочь. Но после месяцев, даже лет, когда за каждым моим движением кто-то наблюдал, комментировал, звал, дёргал, — эта тишина ощущалась почти как откровение. Никто не перешёптывался через плечо, не пытался выудить шпаргалку, не совал локоть в бок с дурацкими вопросами. Даже профессор Блэквуд, казалось, стал говорить ровнее, когда я не отвлекалась. Я снова почувствовала вкус знаний. Как раньше. Когда ещё не было войны, хаоса, сердечных историй и трагедий, растянутых на годы. Когда я приходила в Хогвартс — чтобы учиться, чтобы знать. Я вгрызалась в формулы, в законы трансфигурации, переписывала заметки на полях, загибала уголки у книг. Эта рутина, раньше казавшаяся обузой, теперь казалась мне якорем. Она не требовала улыбок, объяснений, драм. Только внимания. И это было… почти терапевтично. Я будто вычищала из себя шум. Через лекции, через строчки, через спокойные вечера с пером и чернилами. Через тетради, в которых ничего не требовало от меня эмоционального вложения — только аккуратность и логику. Мир наконец стал чётким, понятным. Без подводных камней. После занятий я всё чаще оставалась с Луной и Невиллом. Они стали чем-то вроде моего убежища. Моя тихая гавань. Они не задавали лишних вопросов. Не подбадривали фальшивыми улыбками. Просто были. Просто делились собой — без ожиданий, без давления. Невилл рассказывал про теплицу, где у него начали прорастать какие-то особенно капризные образцы флоры из Шотландских болот. Он с таким вдохновением говорил про корни, мох и температуру прорастания, что это невольно увлекало. Луна, в своей вечной полусфере магического абсурда, всерьёз убеждала нас, что мандрагоры шепчут свои мысли друг другу, когда думают, что никто не слушает. И что если правильно уловить момент — можно услышать кое-что очень личное. Я не спорила. Мне это нравилось. Мне нравилось, что рядом с ними я снова была просто человеком. Не "Гермионой из Золотого трио", не "бывшей Рона", не "той, что всех спасёт". Просто Гермионой. Спокойной. Молчащей. Живой. И однажды, во время такой неспешной прогулки по склону за теплицами, Луна вдруг спросила: — Ты уже придумала, в чём пойдёшь на бал? Я вздрогнула. Не потому что вопрос был неожиданным, а потому что сама давно вытеснила мысль об этом событии куда-то вглубь. Я покачала головой: — Я, собственно, не собираюсь туда идти. Луна остановилась. Замерла так, будто я только что сообщила, что Хогвартс отменяет магию. — Гермиона… это ужасно. Ты должна пойти. Это не ради кого-то. Это ради себя. Я молчала. Она подошла ближе, встала напротив. — Ты выглядишь, как сова, которую заперли в сундуке. Без окон, без писем, без ветра. И ты сидишь там уже давно, Гермиона. Бал — это не просто танцы. Это воздух. Это возможность снова напомнить себе, что ты живёшь. — Не уверена, что хочу… напоминать, — устало прошептала я. Луна не смутилась. Она, как всегда, была пугающе спокойна в своих истинах. — Ты не обязана танцевать с кем-то. Не обязана веселиться на показ. Но ты обязана дать себе шанс. Потанцевать. Выпить тыквенного глинтвейна. Посмеяться над тем, как профессор Биннс забудет, что он призрак, и попытается пригласить кого-то на вальс. Посмотреть, как Хагрид надевает бабочку размером с подушку. Слушать музыку. Просто… быть. Я невольно улыбнулась. Представила всю эту сюрреалистичную картину. — Я подумаю, — выдохнула я. — Нет, — сказала Луна и легонько взяла меня за руку. — Пообещай, что подумаешь серьёзно. И если внутри станет хоть на каплю легче — ты позволишь себе сделать этот шаг. И я кивнула. И впервые за многие дни — действительно пообещала это себе. На следующий день я подошла к ней сама. Это решение далось мне не сразу. Я долго бродила по коридорам, собираясь с духом, делая вид, что мне просто нужно дойти до библиотеки. Много раз разворачивалась, как только замечала её рыжеватые волосы где-то впереди — в луче пыльного утреннего света или за углом зачарованной лестницы. Но в какой-то момент я просто остановилась. Глубоко вдохнула. И шагнула вперёд. Она стояла у окна, задумчиво перебирая ожерелье из бусин и странных ракушек, которое явно не подходило ни под один дресс-код Хогвартса. — Луна… — голос сорвался, пришлось начать заново, чуть громче. — Луна, ты всё ещё… хочешь помочь мне с нарядом? Она обернулась. И её лицо… Оно будто вспыхнуло изнутри. Не ярко, не как у Джинни — огнём, — а мягко, как рассвет над чёрным озером. Её глаза засияли, губы растянулись в лёгкую, искреннюю улыбку. — Конечно! — сказала она, будто я только что пригласила её на самое важное задание в жизни. — Мы найдём тебе нечто потрясающее. Волшебное. Строгое и дерзкое одновременно. Что-то, что скажет: я здесь, и мне плевать, кто на это смотрит. Она вдруг замерла, прищурившись: — Или ты хочешь… нечто романтичное? Или с намёком на бунт? Или с оттенком одиночества? Я не удержалась и тихо рассмеялась. — Я даже не знаю, чего хочу. Но, кажется… ты поможешь мне это понять. Мы договорились отправиться после обеда. Я по привычке подумала о формальностях — правила, разрешения, подписи. И, конечно, мы направились к профессору Макгонагалл. Я была уверена, что она скажет что-то вроде: «Вы ведь отказались помогать с подготовкой, мисс Грейнджер…» Или хотя бы «Вы не забыли, кто вы и что вы олицетворяете для школы?» Но она лишь подняла взгляд от бумаг, внимательно посмотрела на нас обеих, и сказала: — Да, я уже знаю, Гермиона. И… это ваш выбор. Она замолчала на мгновение, будто что-то взвешивала. — Постарайтесь выбрать что-то достойное, мисс Грейнджер. И повеселитесь немного. Это приказ, — добавила она с тонкой, почти материнской улыбкой. — Школа не рухнет, если вы позволите себе один вечер быть просто девушкой. Эти слова отчётливо врезались в меня. Быть просто девушкой. Не героиней войны. Не отличницей. Не той, кто всегда знает, что делать. Просто девушкой, у которой может быть платье. И лёгкость в груди. Мы поблагодарили её, поклонились и вышли из кабинета. Я помню этот момент до мелочей — как Луна едва ли не подпрыгивала от восторга, как солнце через витраж нарисовало на полу узор в форме снежинки, и как внутри меня вдруг стало чуть тише. Не светлее — нет. Но тише. Словно кто-то отпустил старую, натянутую до предела струну. И я наконец могла снова дышать. Своим дыханием. В своём ритме. Возможно, впервые за долгие месяцы — я действительно чувствовала, что могу позволить себе жить. Не для кого-то. Не чтобы соответствовать. А чтобы быть. Чтобы выбрать платье. И улыбнуться себе в зеркало. И не извиняться за это. Мы бродили по улочкам Хогсмида уже больше двух часов. Серые тучи медленно плыли над черепичными крышами, накрапывал мелкий дождь, пахло мокрой корой и корицей — кто-то жарил пряники неподалёку. Казалось бы, осень — моя стихия. Я люблю шорох листвы, дымные запахи, шелест мантии по булыжникам. Но сейчас вся эта уютная атмосфера раздражала. Потому что ничего не шло по плану. Мы заходили в одну лавку за другой, и каждая становилась лишь очередным разочарованием. В «Мадам Модерн» я чуть не оглохла от визжащего цветового хаоса — всё в блёстках, бахроме, кислотных пышных юбках. В «Тканях Темиссы» царил артхаос — перья, латекс и странные деконструированные драпировки, больше подходящие для постапокалиптической пьесы. А в «Плащах и Пёрышках» было просто жутко. Все эти пафосные мантии и оборки, как будто кто-то наряжал манекены, не видя людей. — Всё какое-то… не моё, — выдохнула я, выходя из очередного бутика, где пахло то ли заплесневелым перцем, то ли душистыми подземельями. — Ты просто ещё не нашла то, что тебе шепчет, — сказала Луна, балансируя на узком каменном бордюре, как будто она родилась, чтобы не ходить, а скользить над землёй. Я натянула шарф чуть выше, почти до носа. Усталость накапливалась — и физическая, и моральная. Мне хотелось сесть на камень и остаться там, пока мир не перестанет требовать от меня решений. Отказаться от бала, от этой миссии «найти себя», вернуться в Хогвартс, заварить ромашковый чай и укрыться пледом до следующего семестра. Но как только я подумала это, Луна вдруг резко остановилась. — Сюда, — сказала она и схватила меня за руку. Я едва успела удержать равновесие, пока она тащила меня к зданию на углу улицы, полускрытому плющом. Вывеска была старая, облупившаяся, но каллиграфия осталась величественной: "Tessitura Obscura: винтаж, артефакты, забытые эпохи." — Ты серьёзно? — прищурилась я. — Это же звучит, как лавка, где тебя уговорят примерить заколдованный корсет из 16 века, и ты проснёшься через три дня женой лесного духа. — А если он будет хорош собой? — Луна взглянула на меня с невозмутимой серьёзностью и толкнула дверь. Колокольчик над ней издал тонкий, звенящий звук, как будто из другого времени. Внутри пахло лавровым мылом, старым пергаментом, древесной смолой и чем-то волшебным — тёплым, почти звенящим под кожей. Магазин оказался намного больше, чем выглядел снаружи: высокий потолок, деревянные балки, в воздухе плыли лёгкие огоньки, как миниатюрные звёзды. Всё пространство дышало магией. Не той, что в учебниках. А той, что шепчет сказки и прячет тайны в карманах мантии. — Вау, — вырвалось у меня, прежде чем я успела сдержаться. — Я знала, что тебе понравится, — с улыбкой сказала Луна и скрылась за стеллажами с табличкой "Готическая утонченность 1820-1940". Я подошла к стойке с табличкой «Экспериментальный винтаж», где одежда будто бы жила своей жизнью. Бархатные платья меняли оттенок в зависимости от угла взгляда. Шёлковые накидки шевелились, словно дышали. Один корсет был усыпан серебряными нитями, будто перенёсся из сна. Но всё казалось… не тем. Слишком напускным. Слишком нарочитым. Мне хотелось чего-то сдержанного и сильного. Никаких крыльев, рюш или прозрачности. Я уже собралась повернуть обратно, когда рядом появилась женщина. Среднего роста, с волнистыми, собранными в низкий пучок волосами, тонкими пальцами и взглядом, каким, наверное, смотрят только те, кто давно понял: вещи рассказывают о людях больше, чем слова. — Добрый день, — произнесла она мягко, но с явной внутренней силой. — Я — Одри. Владелица этого маленького музея подвижных историй. Чем могу быть полезна? — Нам нужен костюм, — начала я. — На бал в Хогвартсе. В честь Хэллоуина. — Ах, да, я уже слышала. У вас особенный бал в этом году, да? Некоторые ваши однокурсники уже заходили. Но, — её губы дрогнули в лёгкой усмешке, — не все смогли найти то, что действительно подошло бы их душе. Выглядеть эффектно — легко. А вот соответствовать себе — это вызов. Надеюсь, вы к нему готовы? Я не успела ответить. Рядом внезапно возникла Луна — с такой лёгкостью, будто материализовалась из воздуха. — Здравствуйте, — сказала она, кивая Одри. — Нам нужно что-то стильное, но не вычурное. Дерзкое, но не грубое. Сдержанное, но сильное. Что-то, что подойдёт Гермионе. Одри перевела взгляд на меня. Долго не отрываясь. Словно читала между строчек, которые я сама боялась написать. — Я поняла, — наконец сказала она. — Останьтесь здесь. Я принесу несколько вещей — не костюмы, а… образы. Вы сами выберете, кем хотите быть этим вечером. Мы опустились на мягкий диванчик, затерянный среди нарядов и волшебных аксессуаров. Его подлокотники были вышиты летающими чайниками, а подушки источали аромат мяты и ванили. Я впервые за долгое время позволила себе просто откинуться назад и выдохнуть. Луна тут же схватила коробочку с винтажными брошами в форме ночных существ и увлеклась их классификацией по уровню загадочности. А я… просто ждала. Ждала, что кто-то наконец поможет мне примерить не просто ткань, а новую себя. Или ту, что пряталась под слоями ожиданий и воспоминаний. И когда Одри вернулась, с охапкой вешалок и лёгкой ухмылкой, у меня вдруг мелькнула мысль: Может быть, этот вечер действительно станет началом чего-то нового. Одри разложила костюмы на широкой стойке у зеркала. Каждый был аккуратно подвешен на вешалку из тёмного дерева, украшенную тонкой резьбой — ветвистый узор сплетался в незримые истории. К каждому наряду была прикреплена бирка с каллиграфической надписью, словно не описание, а шёпот прошлого. Она неторопливо расправила складки ткани, как будто готовила не платье, а сцену для представления. Затем повернулась ко мне с видом женщины, которая не просто владеет магазином, а сопровождает людей в путешествии к себе. — Начнём с этого, — сказала она, мягко улыбнувшись, и достала первый наряд. 1. «Леди Полнолуние» — Этот костюм вдохновлён эпохой Регентства, — начала Одри, касаясь подола, — но переработан с уклоном в утончённую магическую эстетику. Глубокий графитовый шёлк, слегка мерцающий, будто ночь, наполненная звёздами. Лиф прилегает к телу, подчёркивая силу, не лишённую деликатности. Высокая талия подчёркивает осанку, а полупрозрачные рукава расшиты серебристыми ветвями — их узор уходит вверх, к плечам, будто ты часть леса, пробуждающегося под светом луны. Я протянула руку и дотронулась до ткани. Она была прохладной, текучей, и в тот же момент — будто обволакивала пальцы, пряча их в себе. — Это платье — для тех, кто несёт в себе свет, но не выставляет его напоказ, — сказала Одри. — Оно о силе, что не кричит. О женщинах, которые ночью идут в бой — и возвращаются с тишиной в глазах. Луна чуть кивнула и прошептала: — Оно дышит туманом. Словно в нём можно раствориться… и начать заново. 2. «Роксолана» Следующий образ был совершенно другим. Я едва сдержала удивлённый вздох, когда Одри извлекла на свет плотный тёмно-вишнёвый бархат и сияние расшитых золотом узоров. — Восточное вдохновение, — пояснила она. — Но без театральности. Драпированные брюки ниспадают складками, двигаясь, как жидкий огонь. Топ облегает грудную клетку, подчёркивая силу дыхания. А полупрозрачная накидка с отделкой, напоминающей лёгкую кольчугу, говорит: я — мягкость, за которой прячется броня. Я не удержалась: — Он… смелый. — Именно, — подтвердила Одри. — Он не просит прощения за свою силу. Это образ для той, кто привыкла защищать других, но наконец-то решила встать за себя. Луна с сияющими глазами взяла в руки край накидки и медленно покачала головой: — Он будто шепчет: «Довольно». И ни у кого не возникнет желания спорить. 3. «Сова из Гриммо» Третий наряд был на первый взгляд самым скромным. — Но это только на первый взгляд, — заметила Одри, будто читая мои мысли. Она медленно провела рукой по краю тёмного платья, у которого был высокий ворот и длинные прямые рукава. — Вышивка на подоле — древние арканические символы, замаскированные под узор совиных перьев. Они оживают, когда вы двигаетесь. А разрез в юбке открывается только в момент шага. Это одежда, которая не стремится понравиться — но запоминается. Я взглянула ближе. Чёрная ткань была настолько глубокого оттенка, что на её фоне серо-стальной орнамент казался серебром. Приглушённая элегантность. Тишина, за которой — молния. — Этот образ для тех, чья сила в уме. Для тех, кто думает, прежде чем говорит, но если уж говорит — становится законом, — тихо добавила Одри. Я вдохнула — и словно почувствовала, как эта ткань может лечь по телу, как она может заставить замереть взгляды. Не потому что она кричит, а потому что она знает. — Ну что ж, мисс Грейнджер? — спросила Одри с мягким, но внимательным тоном. — Какой из них ближе к вам? Кто вы сегодня: Леди, Воительница или Тень в библиотеке? Я провела взглядом по всем трём костюмам. Каждый — как отражение разных частей меня. Луна улыбнулась, словно знала, что я чувствую. Но всё же… что-то не щёлкнуло. — Все они… потрясающие, — сказала я и виновато улыбнулась, — но… кажется, ни один не откликается до конца. Одри не выглядела разочарованной. Наоборот — её глаза будто оживились ещё больше. — Ничего. Это нормально. Иногда, чтобы найти образ, нужно не выбирать из предложенного, а… создать своё. Я уже хотела спросить, что она имеет в виду, как вдруг голос подал Луна: — А у вас есть что-нибудь в духе… охотницы на вампиров? Я аж повернулась к ней с округлёнными глазами. — Что? Луна пожала плечами: — Это же идеально. Сильная. Быстрая. Спокойная. С тенью трагедии. Но всё ещё сражающаяся. Мне кажется, это ты, Гермиона. — Ну… костюма с таким названием у меня нет, — усмехнулась Одри, — но… думаю, мы можем его собрать. Очень даже. Она скрылась среди стеллажей, оставив нас одних. Я повернулась к Луне с приподнятой бровью. — Охотница на вампиров? — Ты ведь тоже сражалась с чудовищем, — спокойно сказала она. — Причём настоящим. И победила. Разве не так? Я не ответила. Только медленно выдохнула. Одри вернулась быстрее, чем я ожидала, с комплектом вещей в руках: кожаные брюки цвета ночи, тёмный корсет с полуглянцевым отблеском, лёгкий, но плотный плащ с капюшоном и высокие, крепкие ботинки со шнуровкой до колен. — Примерочная там, — сказала она, кивнув в сторону завесы из полупрозрачной ткани. — Думаю, ты должна увидеть себя в этом. — Иди, Гермиона, — подбодрила Луна. — Это будет мощно. Я прошла в примерочную с почти нервным смешком, переоделась… и замерла перед зеркалом. Я смотрела на своё отражение, не сразу узнавая себя. Корсет подчёркивал линию талии и будто собирал разбросанные кусочки меня в одно целое. Кожаные брюки плотно облегали бёдра и ноги, не сковывая движения, — в них ощущалась сила. Не театральная, не вызывающая — внутренняя. Плащ ниспадал с плеч, тяжёлый, но не громоздкий, как щит из тени. Высокие ботинки с ровной шнуровкой придавали осанке жёсткость, которой мне, возможно, давно не хватало. Этот стиль… он был не совсем мой. Не то, что я обычно выбираю. Не то, к чему привыкла. Но, стоя там, в тишине, под мягким светом винтажного магазина, я вдруг поняла: а, может, и пора выйти из этой чёртовой раковины? Перестать быть просто правильной, умной, сдержанной Гермионой. И попробовать быть — кем-то новым. Смелой. Немного опасной. Такой, у которой не просят разрешения. Только пытаются успеть за ней. Я глубоко вдохнула и отдёрнула занавеску. Луна и Одри встретили меня так, словно я появилась на сцене театра, где они давно ждали премьеру. — О, Мерлин! — выдохнула Луна, широко распахнув глаза. Потом захлопала в ладоши, абсолютно искренне, как ребёнок на фейерверке. — Покрутись! Ну давай же! Я улыбнулась, чуть смутившись, но всё же сделала шаг вперёд, слегка разворачиваясь. Плащ шуршал, повторяя движение тела, как будто оживал вместе со мной. Я вдруг ощутила себя героиней книги, которую ещё не написали. Или, возможно… которую я напишу сама. Одри стояла, скрестив руки на груди, и выглядела совершенно удовлетворённой, как художник, закончивший портрет. — Ну что ж, — проговорила она, — мне кажется, это ваш образ. Вы сразите всех на повал. Хотя… — она чуть склонила голову, — в таком костюме вам не нужны толпы восхищённых мальчиков. На вас обратит внимание тот, кто действительно понимает, что перед ним женщина. Не девочка, не идеал, не символ. А живая, настоящая, сложная женщина. Такая, с которой не играют — рядом с которой остаются. Я слегка опустила взгляд и поймала себя на том, что улыбаюсь. Не натянуто. Не вежливо. А по-настоящему. Мы купили наряд, поблагодарили Одри — она провожала нас с настоящей теплотой, как старых знакомых, а не просто клиентов, — и довольные отправились обратно в замок. По дороге Луна что-то напевала себе под нос, временами спотыкалась, потому что шла задом наперёд, глядя на ночное небо и выискивая «предвестников удачи среди созвездий». Я только улыбалась. Когда мы вернулись в Хогвартс, она свернула к башне Рейвенкло, а я пошла в свою спальню. Как только я вошла в комнату, несколько девушек тут же насторожились — как коты, почувствовавшие запах тунца. — У-у-у, — протянула Парвати, — это ты так загадочно выглядишь, потому что несёшь с собой нечто… баловое? — Покажи! — хором попросили остальные. Я только покачала головой и прижала пакет к груди. — Нет. Простите, девочки, но вы всё увидите в день бала. Тогда и будет эффект. Они засмеялись, кто-то зашикал с подушки, но приняли отказ с уважением и вернулись к своим делам. Я вздохнула с облегчением — мне хотелось, чтобы это был мой момент. Целиком. День бала наступил как-то слишком быстро. С самого утра я ходила на взводе — как будто не просто собиралась на праздник, а сдавать НОЧи по всем дисциплинам разом. Я сто раз доставала свой костюм, разглядывала, прятала обратно. Волосы не слушались — заколки выпадали, чары путались, и в какой-то момент я чуть не сожгла прядь. Буквально. Только лёгкое обугливание на кончике, но всё равно. Паника росла. Я уже почти отчаялась и собиралась закутаться в плащ и выйти так, как есть, когда рядом возникла Лаванда. — Гермиона, — мягко сказала она. — У тебя что, дуэль с зеркалом? — Примерно, — буркнула я, запутываясь в собственной заколке. — Дай-ка сюда, — без лишних слов она взяла расчёску и палочку. — Не спорь. Просто доверься мне. Я хотела возразить, сказать, что справлюсь сама, но реальность была безжалостна: с таким темпом я бы опоздала даже на тост. Поэтому я только кивнула и молча села. Лаванда работала с удивительной сосредоточенностью. Она разделила мои волосы на пряди, пригладила взъерошенное заклинанием, потом легко и уверенно уложила длинные волны, сплела по бокам две плотные косы, перекинув их назад и закрепив так, что они стали частью всей укладки. Макияж она сделала быстрым, но выразительным: лёгкий акцент на глаза, чуть блеска на скулы, и глубокий, но сдержанный оттенок на губах. — Готово, — прошептала она, как будто завершала магический ритуал. — Посмотри. Я подошла к зеркалу и… застыла. Это была я. Но с какой-то новой грацией. Как будто внутри меня выровнялся баланс между силой и уязвимостью, между умом и дерзостью. В зеркале отражалась девушка, которая знала, чего стоит, даже если иногда об этом забывала. — Лаванда… — сказала я, обернувшись. — Спасибо тебе. Это потрясающе. Она пожала плечами и улыбнулась чуть грустно. — Пожалуйста, Гермиона. Я рада, что смогла помочь тебе… снова увидеть себя. В последние дни ты была похожа на тень. А сегодня ты наконец похожа на кого-то, кто снова хочет жить. Так что считай это моей небольшой символической поддержкой. Я не нашла слов, чтобы ответить, только кивнула. Где-то внутри, под грудной клеткой, стало теплее. Я прошла через зал, ощущая на себе взгляды, словно мягкие прикосновения — кто-то восхищённый, кто-то ошеломлённый, кто-то, может, даже завистливый. Но я старалась идти ровно, как будто всю жизнь ходила по таким дорожкам, под этим светом. Внутри что-то дрожало — но это была не неуверенность. Это было возбуждение. Нечто новое. Незнакомое чувство, будто я снова — живая. Наконец я нашла своих. Гарри стоял у колонны, рядом с Джинни и Невиллом, смеялся над какой-то репликой. Но как только он заметил меня — речь его оборвалась, будто кто-то нажал на невидимую паузу. — Гермиона… вау, — только и сказал он, широко раскрыв глаза. Это «вау» было настолько неподдельным, что я даже слегка покраснела. Гарри не был из тех, кто раздаёт комплименты направо и налево. Тем более — мне. — Это просто… ты выглядишь потрясающе. Честно. Неожиданно и… классно. Очень классно. — Спасибо, Гарри, — сказала я, чуть опустив глаза. А потом, глядя на него, добавила с лёгкой усмешкой: — Ты в курсе, что ведёшь себя подозрительно как Рон. Только без красных ушей. Он хохотнул и покачал головой, поднимая руки: — Ладно, ладно. Просто ты правда выглядишь по-другому. И это — хорошо. Невилл кивнул. — В этом есть что-то… сильное. Очень ты. Джинни же промолчала. Она только мельком посмотрела на меня, и её взгляд скользнул в сторону. Мы с ней до сих пор не поговорили. Всё висело в воздухе — то, что было, то, что не было сказано, то, что, возможно, уже не будет. И я не знала, кто из нас должна разрубить эту нить молчания. Спустя пару минут Гарри подошёл ближе, глядя, как бы между делом. — Эй, — начал он. — Не переживай по поводу Рона. Его сегодня не будет. Я удивлённо повернулась к нему. — Что? — Травма на тренировке. Сильно ударился плечом, сейчас в больничном крыле. До завтра точно не выйдет. Я замерла на секунду, а потом просто кивнула. — Спасибо, что сказал. Он мягко сжал моё плечо, и в этом было всё — забота, тактичность, дружба, ни грамма осуждения. — Если тебе нужно — я рядом, — добавил он тихо. — Знаю. Спасибо, Гарри. На глаза почти навернулись слёзы, но я моргнула, не позволяя им выйти. Вдохнула поглубже. — Пойду освежусь, — быстро сказала я, отводя взгляд, чтобы не расплескать всё это изнутри наружу. Я направилась к столу с напитками, пробираясь сквозь толпу. Волшебные фонари плавали под потолком, музыка жила в стенах, и лица — знакомые, почти родные — мелькали перед глазами. Улыбки. Смех. Я старалась вписаться в этот праздничный шум, стать его частью. Но как только я увидела слизеринскую четвёрку, всё внутри снова напряглось. Они стояли как выставочная витрина: самоуверенные, собранные, безупречно выверенные. Пенси — в чём-то искрящемся и опасно облегающем, с глазами, как лезвия. Дафна — в тёмно-изумрудном, с ледяной грацией, будто готовая сразиться за трон бала. Блейз — уже навеселе, но всё ещё смертоносно элегантный, лениво наблюдал за залом, ухмыляясь чужим промахам и чужим диким нарядам. И… он. Драко Малфой стоял чуть в стороне, будто отстранённый, но видно было — он следит. Он знает, что все смотрят. И его костюм это только подчеркивал. Камзол цвета ночи, тонкая серебряная отделка, высокий ворот. Волосы чуть растрёпаны, как после полёта. Весь облик — словно отголосок древнего рода, древней магии, чего-то опасного и безумно привлекательного. Первородный вампир. Да, именно так. Или демон, сошедший с витражей готического собора. И как бы я ни злилась. Как бы ни проклинала его за ту ночь, за тот уход, за тень, что он оставил… я не могла не признать: он выглядел невероятно. — Чёртово проклятие, — выдохнула я. Внутри что-то кольнуло. Молния под кожей. Напоминание. Шрам. Искра. Он всё ещё во мне. Я всё ещё не до конца свободна. Держись от него подальше, Гермиона. Не разговаривай. Не смотри. Ты ещё слишком уязвима. И он знает это. Я подошла к столу с пуншем. Налила себе стакан. Потом второй. Сделала несколько глотков, чтобы отогнать этот липкий жар изнутри. Перекинулась парой реплик с однокурсниками, попыталась вернуться к лёгкости. Получалось… не идеально. И тут ко мне подошёл Дин Томас, лучезарный, уверенный, как всегда. — Мисс Грейнджер, — сказал он с ухмылкой. — Вы просто обязаны потанцевать сегодня. Иначе Хогвартс потеряет веру в магию. Я рассмеялась — искренне. Возможно, впервые за весь вечер. — Ладно. Только один танец, — ответила я, взяв его за руку. И позволила себе отпустить. Хотя бы на минуту. Хотя бы на музыку. Хотя бы на этот чёртов Хэллоуин. Мы с Дином танцевали уже третий танец подряд. Он оказался именно тем партнёром, который нужен был мне сегодня — не слишком настойчивым, не слишком разговорчивым. Просто… уместным. Приятным. Он поддерживал меня легко и уверенно, не навязываясь, не ожидая ничего взамен. Мы танцевали, как будто старые друзья, просто наслаждаясь движением, ритмом и безопасностью друг друга. В какой-то момент, когда он сделал преувеличенный реверанс, пародируя галантных аристократов прошлого века, я вдруг рассмеялась — по-настоящему, звонко, с лёгкостью, которой мне так давно не хватало. Смех вышел из меня, как глоток воздуха после долгого пребывания под водой. — Вот это другое дело, — подмигнул он. — Ты ожила. После нас подошли ещё двое — старшекурсники с моего потока, и я с благодарностью приняла приглашение одного из них. Он танцевал хорошо, был учтив и весел, но… я уже чувствовала, как внимание начинает липнуть ко мне. Не враждебное — скорее, оценивающее. Я почувствовала, что хватит. Этого достаточно. Второму, Кормаку, пришлось отказать. Он сделал вид, что не расстроен, хотя в глазах у него вспыхнуло легкое разочарование. — Всё в порядке, Гермиона, — сказал он с дипломатической улыбкой. — Надеюсь, позже ты всё же подаришь мне танец. — Посмотрим, — сказала я мягко и отошла к дальним диванчикам, в полумрак. Зал гудел, как улей, наполненный золотым светом и музыкой. Огни сверкали в витражах, бокалы переливались рубиновыми и янтарными бликами, кто-то смеялся слишком громко, кто-то закручивался в вальсе, будто мир для него сузился до ритма и дыхания партнёра. Но я… я чувствовала, как тонкая плёнка усталости и внутреннего напряжения вновь стягивает плечи. Я села, сделала пару глотков тыквенного глинтвейна и только тогда заметила, что на сцену поднимается профессор Макгонагалл. Сцена подсветилась магическим прожектором, и зал будто выдохнул, замер в ожидании. — Дамы и господа, — произнесла она с тем самым строгим, но ласковым оттенком, который был ей свойственен, — благодарю вас за участие в этом балу. Сегодня Хогвартс снова живёт, дышит, поёт. И вы — его голос. Зал разразился аплодисментами. Макгонагалл чуть кивнула, позволяя шуму улечься. — Костюмы в этом году были особенно выразительными. Мы видели всё: от оживших портретов до живых иллюзий. Но всё же... пришло время объявить победителей. Я откинулась на спинку дивана, расслабленно вздохнула. Не сейчас. Не про меня. В зале столько ярких, эксцентричных, волшебно-хищных образов. Одна девушка явилась в платье, сотканном из парящих в воздухе лент. Кто-то носил на плече живую змейку. Были духи, тени, драконы. Я была просто… охотницей. — Итак… мисс Гермиона Грейнджер и мистер Драко Малфой! Сердце выскользнуло вниз, словно камень в ледяной колодец. Секунда. Пауза. Гул аплодисментов прорезал оглушающую пустоту внутри. Я замерла. Глоток глинтвейна остановился в горле. Я? Победитель? И с ним? Прожектор скользнул по залу, выхватывая меня из толпы. Я медленно встала, словно во сне. Было ощущение, что ноги налились свинцом, а под рёбрами заколотилось что-то дикое, звериное. Хотелось исчезнуть. Исчезнуть, пока не поздно. Но я шла. Шаг за шагом — будто на эшафот. Я услышала и второе имя — и внутри меня что-то клацнуло. Щелчок запертой двери. Драко Малфой. Проклятье. Знак судьбы. Вызов. Он стоял у противоположной лестницы, с каменным лицом. Ни улыбки, ни ухмылки. Только едва заметная складка между бровями. Он колебался. Я это видела. И всё же пошёл, тяжело, неохотно, как будто его кто-то вытолкнул на сцену. Мы оказались рядом. Первый раз за… сколько? Неделю? Больше? Макгонагалл улыбалась, как будто ничего не происходило. Как будто под её носом не стоит двое учеников, связанных проклятием и непроизнесёнными словами. — Ваши костюмы, — сказала она, — были не просто эффектными. В них была история. Сила. Мысль. Вы продумали каждую деталь, каждое заклинание. Это не просто образы — это магия в чистом виде. Я услышала, как Малфой что-то бурчит сквозь зубы — что-то вроде «Магия в корсете, ага…», но сдержалась, не обернулась. — Приз — поездка в магический посёлок Инверлух. Уединённое место, насыщенное историей и уникальными практиками. Там вы сможете отдохнуть и… возможно, узнать друг друга лучше. Я сжала зубы. Узнать друг друга? Это что — шутка? Но всё было уже сказано. Он стоял рядом. И всё было… не так. Его присутствие обжигало не так, как раньше. Не болью. А чем-то более… вязким. Более глубоким. Как волна, которая не разбивается о берег, а уносит с собой. Я сделала шаг в сторону. Чуть-чуть. Просто, чтобы не упасть. Это ничего не изменило. Проклятие отзывалось не болью — ощущением, как будто в меня смотрят. Не глазами. Сутью. Макгонагалл позволила нам спуститься, и Драко ушёл первым. Быстро. Почти бегом. Как будто сцена горела под ногами. Я последовала за ним, но свернула обратно в толпу. В лицо ударили свет и запах корицы. Я едва не наткнулась на Луну. — Гермиона! — Она сияла, словно костюм светился изнутри. — Поздравляю! Ты была… ты есть… невероятная! — Спасибо, — прошептала я, не зная, как ещё выразить эту лавину чувств. — Но приз… ты же слышала. — Инверлух, — кивнула она. — И Малфой. Да. Сложно. Но… — Ты же говорила, что проклятие ослабло. Остались только глаза, так? Я кивнула. Пульс всё ещё стучал в висках. — Да. Но сегодня… я почувствовала всё снова. Как прежде. Только… не как прежде. Оно изменилось. Словно я изменилась. Или он. Или оба. Луна взяла меня за руки. Её взгляд был ясным, как морозное утро. — Гермиона, ты пережила слишком многое, чтобы бояться того, что чувствуешь. Это не слабость. Это путь. Ты не обязана знать, что будет дальше. Главное — ты не одна. Я кивнула, чувствуя, как под кожей что-то тает. Да. Я не одна. Но внутри — новый страх. После бала большинство моих друзей направились в Выручай-комнату — на вечеринку, которую устраивала Пенси Паркинсон. Смех, музыка, алкоголь, нелепые шляпы, проказничающие фейерверки от Уизли — всё, что должно было сопровождать окончание вечера. Эхо шагов, разговоров, чар под потолком отражалось в коридорах, ещё живых шумом праздника. Но я даже не колебалась. Меня там не ждали. И я туда не хотела. Я выбрала тишину. И долг. Пусть не перед другими — перед собой. Я сняла сапоги, стащила с себя праздничный наряд и переоделась в простую мягкую мантию, знакомую до дрожи. Волосы заплела в нетугую косу. Что-то в этом жесте было утешительным — как возвращение к самой себе. Коридоры Хогвартса пустели, угасали. Факелы горели в полнакала, в воздухе висел запах магического дыма, сладостей и тыквенного сидра. Где-то вдалеке всё ещё слышалась музыка, но она уже казалась далёким эхом. Иллюзией другого мира. Я шла медленно. Каждый шаг отдавался в груди каким-то странным эхом. То ли печалью, то ли облегчением. То ли и тем, и другим. Когда я дошла до лазарета, замерла перед дверью. Почему я вообще пришла? Ради прощания? Ради покоя? Ради себя? Сегодня дежурила не мадам Помфри, а её молодая помощница — светловолосая ведьма с бледной кожей и усталыми глазами. Она выглянула из-за перегородки, кивнула с лёгким удивлением: — Ты к мистеру Уизли? Он под мощным сонным зельем. Спит глубоко. Поговорить… боюсь, не получится. — Я не за разговором, — тихо ответила я. — Просто хочу немного… побыть рядом. Она понимающе кивнула. Даже не спросила, почему. Я прошла мимо занавески и замерла. На секунду. Просто смотрела. Рон лежал на белоснежной простыне, слегка сбив одеяло ногой. Рыжие волосы торчали в разные стороны, как всегда, даже во сне. Губы чуть приоткрыты, брови еле заметно сведены. Всё такой же. Всё мой Рон — и уже не мой. Я села на край кровати. Тихо, чтобы не потревожить его дыхание. Сначала молчала. Просто слушала, как он спит. Дышит. Живёт. Потом заговорила. — Помнишь, как ты пытался превратить свою ложку в мышь? Она забежала под стол, и ты кричал, будто увидел настоящую. — Я усмехнулась, но в груди сжалось. — Или как ты говорил, что в Хогвартсе обязательно найдёшь заклинание, которое поможет тебе обмануть маму, когда ты провалишь зельеварение? Я говорила о вещах, которые были давно. До войны. До боли. До нас. — Знаешь, ты всегда был храбрее, чем думал. Даже когда был напуган до чёртиков, ты шёл вперёд. А я… я, наверное, просто не знала, как тебя не потерять. Как не потерять себя рядом с тобой. Голос дрожал. Я прикусила губу, чтобы не сорваться в слёзы. — Прости меня, Рон, — прошептала я, наклоняясь и целуя его в лоб. — За то, что сделала тебе больно. За то, что не смогла быть той, кого ты хотел. Ты не заслуживал этого. Никто не заслуживает быть недолюбленным. Он не шелохнулся. И всё же мне показалось, что его дыхание стало ровнее. Или, может, это я стала дышать ровнее. Я провела пальцами по его щеке и встала. Прежде чем уйти, я ещё раз взглянула на него — со всей теплотой, на какую была способна. Как на часть жизни, которая была важной, но не может остаться. Я вышла из лазарета, и дверь мягко захлопнулась за мной. В коридоре было прохладно. Хогвартс спал. Башенные часы вдалеке отзвонили полночь. Шагая обратно к спальне, я ощущала себя кем-то другим. Словно сбросила с плеч какой-то невидимый груз. Неполностью — но достаточно, чтобы идти дальше. Вернувшись, я разделась, потушила свечу и легла, глядя в потолок. Снаружи где-то всё ещё шумели вечеринки, хлопали пробки, хихикали пары в углах. Но всё это казалось отдалённым, не моим. Не сейчас. А внутри была только тишина. И начало чего-то нового. Хэллоуин закончился, оставив после себя шлейф тыквенного глинтвейна, обрывков лент, приторного смеха и ночных признаний, о которых пожалеют наутро. Казалось бы, школа могла наконец выдохнуть — но не успела. Уже во вторник за завтраком, когда большая часть студентов сонно дожёвывала овсянку и краем глаза листала расписания, профессор Макгонагалл встала из-за преподавательского стола, постучала ложкой по бокалу и произнесла голосом, от которого в Великом зале тут же воцарилась тишина: — В эту субботу состоится открытие сезона по квиддичу! И играть будут… Гриффиндор против Слизерина. Её голос прозвучал с такой чёткой торжественностью, что последние слова будто прошли ударной волной сквозь зал. На секунду повисло напряжённое молчание, а потом — как по команде — взорвалось всё. С гриффиндорского и слизеринского столов одновременно раздались крики, флаги взлетели в воздух, кто-то подбросил в воздух шляпу, а кто-то — целую тарелку с тостами. — Дааа! — завопил кто-то из младшекурсников Гриффиндора. — Мы их размажем! — Только если в кашу, — бросила Пенси через плечо и щёлкнула пальцами — её мантия тут же поменяла цвет на ядовито-зелёный. Профессора переглянулись, а мадам Хуч, сидевшая ближе к краю стола, одобряюще хмыкнула. Изначально планировалось, что сезон начнётся с куда более «мирного» матча между Когтевраном и Пуффендуем. Но, по слухам, мадам Хуч настояла на перестановке. — Слишком вяло для старта, — услышала я, как она говорила в коридоре позже. — Нам нужно что-то взрывающее. Чтобы сразу задать тон сезону. Кровь, скорость, острые моменты. А кто лучше справится с этим, чем старые враги? Что ж, она получит своё зрелище. С момента, когда объявили о матче, Хогвартс разделился. Спортивный жар подхватил даже тех, кто раньше в квиддиче разбирался не больше, чем в древнеарамейском. Школа словно снова ожила — но не той мягкой, праздничной магией, как на балу, а какой-то первобытной энергией предстоящей битвы. Гриффиндорский стол гремел речёвками. Слизеринский — отвечал ледяной издёвкой и самодовольными ухмылками. Даже преподаватели, казалось, встали по разные стороны невидимой черты: мадам Хуч всё чаще задерживалась у слизеринского стола, а профессор Макгонагалл то и дело вызывала Гарри на разговоры. Гарри, Джинни и Рон исчезли из общежития — их дни теперь были отданы полю. Гарри приходил в спальню только затем, чтобы бросить мётлу и рухнуть на кровать. Джинни засыпала прямо на диване в общей комнате, завёрнутая в свой красный шарф. А Рон — несмотря на недавнюю травму — к середине недели уже тренировался в полную силу, будто что-то доказывал самому себе. Я пыталась держаться в стороне, но в четверг вечером столкнулась с Гарри у входа в библиотеку. Он выглядел так, будто только что сбежал с поля боя: волосы спутаны, мантия испачкана травой, метла под мышкой, губы потрескались от ветра. — Гермиона, — выдохнул он, задержав меня за локоть, — ты даже не представляешь, что они творят. — Кто? — удивилась я. — Слизерин. Малфой. Это… это уже не команда, это чертова армия. Он понизил голос, будто боялся, что стены подслушают. — Я видел их тренировку. Он гоняет своих игроков как зверей. Сам пашет на равных, если не больше. Он падает первым. Встаёт первым. И требует того же от всех. Я думал, Монтегю вырубится прямо на метле, но нет — Малфой даже не дал ему спуститься. Они летают как единое целое. И — хуже всего — это чёрт побери работает. Я прищурилась, пытаясь представить эту картину. — Звучит… жестко. — Не просто жестко. Умно. Организованно. Они не шутят, Гермиона. И Малфой… он будто стал другим. Он больше не позёр. Не просто лицо факультета. Он — командир. И, клянусь, даже я это уважаю. Я сжала руки под учебниками, ощущая, как внутри что-то сжимается. — Интересно, с чего бы такая внезапная трудовая добродетель? — Может… — Гарри пожал плечами. — Может, он чувствует, что это его шанс. Не только выиграть матч, но и доказать… что он чего-то стоит. Всем. Или себе. Я не ответила. Потому что где-то в глубине… я уже ощущала, что этот матч будет не просто игрой. Это будет вызов. Стычка двух миров, двух сил, двух историй, слишком запутанных, чтобы развязать их без боли. И снова — в центре этого всего стоял он. Малфой. Суббота выдалась ясной и прохладной — типичная осенняя погода, но с тем особым напряжением в воздухе, которое чувствуется не в коже, а в груди. Таким бывает только утро важного дня. Ветра ещё не было, но небо — яркое, чистое — будто специально решило стать ареной для сегодняшнего зрелища. С самого рассвета Хогвартс напоминал улей на грани взрыва: из каждого коридора доносились возбужденные голоса, обрывки песен, грохот обуви и колдовские вспышки. Факультетские знамёна развешивались где только можно — балюстрады, лестницы, перила, окна. Гриффиндорцы буквально облепили замок алым. Слизеринцы, в ответ, развернули целую кампанию с магическими змеями, ползущими по стенам. Я спустилась в гостиную около восьми утра и на мгновение застыла, наблюдая. Центр комнаты был отдан под штаб квиддичной тактики. Гарри стоял на коленях над ковром, окружённый своей командой.Все они были в мантиях с подкладкой факультетского цвета и уже в полуспортивной боевой готовности. Гарри двигал деревянные фигурки по магической модели поля, а в его голосе звучала почти военная строгость: — Джинни, ты удерживаешь фланг, но не забывай: если они пойдут в обход через центр — это будет отвлекающий манёвр. Слизеринцы редко бьют в лоб. Они проверяют слабые звенья. — А Малфой? — спросил кто-то. — Он их лидер. И как лидер — пойдёт первым. Но если он не поймает снитч первым, это сломает им всё. Они играют на риск. Мы — на выносливость. Рядом на полу лежали листы с выписанными заклинаниями, варианты погодных условий, даже схема дыхательной тренировки. Это был не просто план — это был бой. Никто не мешал. Даже младшекурсники наблюдали молча, прижав к груди факультетские шарфы. Я не вмешивалась. Просто стояла в стороне, наблюдая за Гарри. В его лице читалась собранность, какая-то взрослая внутренняя сила. Он был не просто капитаном. Он был ядром их команды. К одиннадцати часам толпа студентов хлынула наружу. Казалось, сам замок выдыхал своих обитателей наружу, в огромную и пёструю реку, которая сливалась на дорожках, ведущих к стадиону. Поток был бесконечным — с флагами, с надписями, заклинаниями, с магическими гуделками, конфетти, пылающими шарфами и даже шариками с парящими лицами игроков. Кто-то тащил пироги, кто-то — термосы с тыквенным пуншем, а кто-то вёл спор, перекрикивая шум толпы: чья команда победит, чья стратегия сработает, кто поймает снитч. В воздухе витал аромат тыквенного хлеба, мела, свежей травы, магии и чего-то ещё — возможно, чистого, концентрированного адреналина. Этот запах невозможно было спутать ни с чем: он принадлежал только квиддичу. Стадион уже гудел, словно живое существо. Каждая трибуна — ало-золотая и изумрудная — светилась чарами, развевалась флагами и мерцала вспышками заклинаний поддержки. Сектора были отделены друг от друга магической пульсацией: золотистые и зелёные волны то расширялись, то сжимались, будто дышали. Студенты переговаривались между рядами, запускали световые заряды, которые взрывались в небе словами поддержки, и пели факультетские речёвки. Слизеринцы отвечали на песни гриффиндорцев гудением чар, вызывая змеевидные иллюзии, ползущие по перилам. Я заняла своё место чуть выше — в секторе для преподавателей и приглашённых гостей. Отсюда открывался почти идеальный обзор на поле: трава уже была выстрижена до идеального блеска, ободки колец сияли отражённым солнцем, а внизу мелькали фигуры — преподаватели, судьи, помощники мадам Хуч, — всё было в финальной стадии подготовки. Над трибунами парили прозрачные усиливающие экраны, на которых уже появлялись лица комментаторов — старшекурсников из Когтеврана, специально выбранных на роль спортивных дикторов. Голос одного из них уже начал разогревать публику, возбуждённо описывая список игроков. Над полем парили заклинания визуального сопровождения: кто-то наложил чары, позволяющие видеть траекторию полёта снитча в реальном времени. На экранах уже поблёскивал его силуэт, хотя игра ещё не началась. И тут мой взгляд остановился. В секторе гостей, расположенном чуть поодаль, сидела Нарцисса Малфой. Её невозможно было не заметить — даже в толпе. Величественная, почти неестественно спокойная, с идеальной осанкой и лицом, словно высеченным из фарфора. Она носила мантии жемчужного цвета с тонкой серебряной вышивкой, и на её воротнике мерцала брошь с гербом Малфоев. Рядом — другие матроны чистокровных домов. Они сидели, как на балу: прямо, неподвижно, высокомерно. Всё в их облике — кольца, волосы, даже позолоченные трости — кричало о родословных, деньгах и власти. Но Нарцисса была не с ними. Она сидела чуть в стороне от их беседы, не вовлечённая, почти отчуждённая. Её взгляд был прикован к полю. Сосредоточенный, напряжённый. И — если я не ошибалась — в её глазах блестело что-то похожее на гордость. Или тревогу. Или всё сразу. На противоположной трибуне, среди зелёных знамен, разыгрывалась другая сцена. Профессор Слизнорт, будто забыв, что он не в своей гостиной, размахивал руками и вещал так бурно, что казалось, воздух дрожит от его слов. Его бордовая мантия с золотыми кистями отливала на солнце, как новогодняя упаковка. Судя по мимике, он доказывал что-то крайне важное, возможно, касающееся статистики прошлых матчей и талантов отдельных игроков. Особенно одного — можно было догадаться, о ком именно. Рядом с ним стоял профессор Блэквуд. В темной мантии, почти незаметный, он был абсолютной противоположностью Слизнорта. Высокий, сдержанный, с руками, скрещёнными за спиной, он слушал его всплески с выражением полного самообладания. Только лёгкая усмешка, касавшаяся уголков его губ, выдавала, что он не в каменном трансе. Возможно, он даже развлекался. Или терпел — кто знает. На фоне фонтанирующего Слизнорта он выглядел как антидот к избыточному энтузиазму. И это было почти забавно. И вот — над трибунами зазвучал магически усиленный голос. Вся арена мгновенно стихла. Словно кто-то выключил звук на огромной пластинке. На центральную платформу вышла профессор Макгонагалл. Величественная, как сама школа. В мантии с золотой вышивкой, в прямой спине и приподнятом подбородке — было всё, что заставляло затаить дыхание и чувствовать себя частью чего-то большого. — Доброе утро, ученики, преподаватели, гости Хогвартса! — начала она, и её голос был ясен, как звон стекла. — Сегодня у нас — особенный день. Мы открываем новый сезон квиддича — старейшую, славную традицию, которая вновь возвращается в нашу школу в полной мере. И начинается он матчем, который уже вошёл в историю ещё до первого удара мяча. Толпа взорвалась — овациями, выкриками, гулом флагов и фонтанами света. Макгонагалл выдержала паузу, затем продолжила: — Нам оказана особая честь — сегодня с нами министр магии Кингсли Бруствер и представители Министерства, поддерживающие инициативы молодёжного спорта и межфакультетского взаимодействия. Я перевела взгляд в сторону VIP-сектора. Кингсли выглядел безупречно: глубокая синяя мантия, вышитая символами ордена, свободно лежала на плечах. Шарф Гриффиндора — повязанный, как всегда, с лёгким пренебрежением, — выдавал в нём старого гриффиндорца. Слева и справа от него сидели чиновники — строгая ведьма с планшетом, двое мужчин в дипломатических сюртуках с гербами международного магического комитета. Они о чём-то тихо переговаривались, кивая в сторону поля. Толпа загудела снова. Где-то среди студентов уже мелькнули алые и зелёные манишки. Музыка усилилась, пробежал магический ветер. В небе взорвался фейерверк в виде золотого снитча. И тогда я поняла: всё. Всё уже на грани. Сейчас выйдут команды. И всё изменится. Макгонагалл выдержала ещё одну короткую паузу, позволив зрителям вновь утихнуть после приветствия министра. Затем подняла подбородок чуть выше и продолжила: — И, разумеется, какой матч по квиддичу без комментатора? Сегодня эту почётную — и, смею сказать, ответственную — роль исполняет ученик седьмого курса… Блейз Забини. Трибуны зашумели. Где-то в секторе Слизерина раздались восторженные выкрики, в воздух вспыхнули зелёные искры. Несколько учеников рядом со мной сразу начали переглядываться, кто-то фыркнул, кто-то зашептался, явно не сдержав удивления. — Серьёзно? — прошептал кто-то из младших. — Забини? А разве он вообще говорил хоть раз на собраниях? — Он говорит, когда хочет, — отозвался кто-то другой. — И это страшнее, чем кажется. Я же молчала. И слушала. С трибуны раздался знакомый, ленивый, но предельно чёткий голос, усиленный заклинанием: — Благодарю, профессор, за оказанную честь, — начал Блейз, и в его тоне уже слышался знакомый сарказм. — Доброе утро, Хогвартс. Или… утро, как получится. Не всем оно доброе — особенно если ты охотник с похмельем. Толпа засмеялась. — Ну что ж, до начала матча остаются считанные секунды, — продолжал он. — Вот-вот команды появятся на поле, а мы с вами будем наблюдать за этим прекрасным, захватывающим, душераздирающим спектаклем спортивной ярости, боли и — если повезёт — неотложной медицинской помощи. Смех усилился, где-то кто-то уже начал скандировать его имя. И тут он добавил, с наигранной небрежностью: — И отдельное обращение к команде Слизерина: ребята, не облажайтесь. Серьёзно. Иначе мне не заплатят. Смех трибун перешёл в настоящий рев, но моё внимание в этот момент сосредоточилось не на толпе. Я бросила взгляд вниз и заметила, как профессор Макгонагалл метнула в сторону комментаторской платформы один из своих знаменитых укоризненных взглядов — тот, который мог заставить от стыда уронить перо даже старого мага. Блейз, впрочем, это только развеселило. А вот профессор Блэквуд, стоящий поодаль, чуть приподнял бровь и... кивнул. Его губы дрогнули в еле уловимой полуулыбке — что для него было, по сути, взрывом смеха. И тогда — под общий гул, смех и нарастающее волнение — над стадионом заиграла фанфара. Команды выходили на поле. Матч начался с оглушительного взрыва эмоций, будто сама школа затаила дыхание… и выдохнула оглушительным ревом. Трибуны дрожали от воплей, в воздух взмыли разноцветные флаги, над головами рассыпались искры салютов. Магические прожекторы выхватывали лица, движения, детали — всё было залито светом, шумом, напряжением. Хогвартс жил только этим. Из туннеля, будто пущенные из катапульты, вылетели игроки. Команды не просто вышли — они ворвались, оставляя за собой завихрения воздуха, шлейфы аур и следы заклинаний. Мётлы свистели, будто резали небо. В этом столкновении было что-то первобытное: два мира — Гриффиндор и Слизерин. Сила против расчёта. Свобода против дисциплины. Свет против тени. Охотники бросились в бой с первого же свистка. Джинни, быстрая, как метеор, обвела защитника Слизерина дугой, будто танцуя в воздухе. Она не просто играла — она парила. Передача — Лавандеру. Тот, несмотря на свою громоздкость, оказался на удивление ловок: отбросил мяч обратно, и Джинни снова вырвалась вперёд. Квоффл — будто горячий уголь — метался между ними. Игра пошла в бешеном темпе. Трибуны гриффиндорцев пели, ревели, плясали. Кто-то запустил магическую сирену, кто-то держал на заклинании флаг, что пульсировал в такт команде. В ответ слизеринцы отвечали зелёными зарядами — безопасными, но ослепительными, будто сигналами тревоги. Их болельщики были спокойнее — но в этом спокойствии было что-то устрашающее. Словно они знали: их время придёт. Слизеринские охотники действовали хладнокровно. Идеальная геометрия пасов. Защитники выстроены как щит. Удары — не сильные, но точные. Каждое движение — выверено. Их капитан, Драко Малфой, летал не просто быстро. Он летал, как хищник. Бесшумно, сосредоточенно. Его глаза скользили по полю, выискивая не только соперников, но и слабости. Он управлял не словами, а взглядами, жестами. Один лёгкий кивок — и игрок менял позицию. Один взмах руки — и кто-то резко уходил в атаку. Он держал игру в руках. Первые пятнадцать минут прошли в стремительном обмене ударами. Счёт: 30:30. Равенство. Но всё дышало ожиданием — кто-то должен был прорваться первым. Бладжеры носились по полю как бешеные. Один чуть не сбил Джинни — Рон в последний момент подставил биту, ударив с такой силой, что мяч отлетел, будто был из бумаги. Слизеринский биттер, подросток с острым взглядом, ухмыльнулся и с силой швырнул второй бладжер прямо в центр поля. Он промчался в сантиметре от головы Гарри. Но Гарри не реагировал. Он летал выше, выше всех. Его глаза сканировали не игроков — не мяч — а небо. Он искал снитч. Так же, как и Малфой. Они кружили друг над другом, как два ястреба. Иногда пересекались взглядами. Иногда казалось, что готовы врезаться друг в друга. Но — нет. Они были умнее. В какой-то момент Малфой завис в воздухе. Небо было чистое, безоблачное, и вдруг — едва заметное мерцание между мачтами. Гермиона не сразу его заметила, но Драко — да. Он сорвался вниз так резко, что показалось — упадёт. Но это был прыжок. Он пронёсся мимо Гарри, перехватив линию. Метла вибрировала от напряжения, плащ развевался за спиной. Он нырял, словно ныряльщик в озеро, весь устремлённый в одну точку — золотую искру, ускользающую между заклинаниями, пылью и светом. Гарри ринулся за ним — но был на полкорпуса позади. Снитч мелькнул влево — Малфой сделал безумный вираж, чуть не потеряв равновесие, но удержался. Вытянулся. Протянул руку… — ДА! — взревел Блейз Забини в микрофон. — МАЛФОЙ! ОН СДЕЛАЛ ЭТО! СНИТЧ В ЕГО РУКАХ! Всё поле взорвалось. Слизеринцы взвыли, как армия, вернувшаяся с победы. Кто-то прыгал, кто-то обнимался, кто-то запускал заклинания фейерверков. На фоне зелёных вспышек Малфой завис в воздухе, стиснув в кулаке маленький золотой шарик. Его лицо было каменным, но глаза — горели. Но в ту же секунду произошло нечто странное. Метла под ним дёрнулась. Раз — рывок вбок. Два — вниз. Сначала никто не понял, но Гермиона сразу вскочила. Малфой пытался выровняться, но метла не слушалась. Его тело подалось вперёд, пальцы судорожно сжались на древке. Метла тряслась, будто её заколдовали. Она рванулась вниз. Прямо к трибуне. Прямо в пустой сектор, где никого не было. Всё замерло. Кто-то вскрикнул. Кто-то закрыл глаза. Гермиона встала. Сердце застучало в горле. И тогда — Блэквуд. Он уже стоял. Его плащ колыхнулся, палочка — в руке. Ни одного слова. Ни одного взмаха. Только тонкий, почти невидимый импульс — и магия пронзила воздух. Метла дрогнула. Замерла. Потом медленно выровнялась. Малфой дышал тяжело, всё ещё сжимая снитч. Его волосы были растрёпаны, глаза — расширены. Он завис на высоте нескольких метров. А потом, медленно, аккуратно, начал опускаться вниз. На земле он выпрямился. Грудь вздымалась. Осанка — идеально ровная. И он вскинул руку. — Слизерин — победитель! — снова закричал Блейз, уже с оттенком облегчения. — Хоть Малфой чуть и не влетел в историю школы в прямом смысле слова. Спасибо тебе, метла. Спасибо, Блэквуд. Трибуны гудели. Гермиона медленно села обратно. Она не могла отвести глаз. Слишком многое сгустилось в этом матче: азарт, страх, восторг, тревога. Но главное — чувство, что всё только начинается. Малфой поднял голову. Его взгляд на мгновение задержался на Блэквуде. Едва заметный кивок. Понимание. Благодарность. Признание. И вот он — герой. Уязвимый. Но всё же — победитель.***
Я приземлился. Ноги коснулись земли резко, жёстко, будто её выдернули из-под меня и швырнули обратно. Ещё секунда назад — ветер в ушах, снитч в руке, сумасшедшая перегрузка, и… земля. Реальная. Холодная. Настоящая. Я стоял, тяжело дыша, с бешено колотящимся сердцем, чувствуя, как подрагивают пальцы. Казалось, что мир немного наклонился, как после резкого падения — не физического, а эмоционального. Мы выиграли. Мы, мать твою, выиграли. Слизерин — победитель. Гриффиндор — побеждён. Я — тот, кто это сделал. Я, Драко Малфой, чёрт побери, положил этот матч. Колени подогнулись, будто мышцы наконец позволили себе отпустить напряжение, накопившееся за бесконечные дни подготовки, за месяцы, которые я вбивал в голову команде дисциплину, за бессонные ночи, когда пересчитывал траектории полётов и откатывал стратегии в одиночестве на чёртовом ветру. Я рухнул на траву, сжал снитч до боли и выдохнул в небо. Холод обжигал щёки. Пахло дымом от фейерверков, свежестью земли и чем-то ещё — чем-то настоящим. Я закрыл глаза и на секунду позволил себе раствориться в этом моменте. Только я и тишина внутри — редкая, звонкая, прозрачная. Почти счастье. Но это длилось недолго. Гул трибун снова прорвался сквозь оглушённое сознание. Кто-то закричал моё имя. Кто-то схватил за плечи. Тело дернули вверх — Забини, кажется, — и он заорал в ухо: «Ты это видел, мать твою?!» Я только усмехнулся. У меня не было слов. Я просто показал кулак. Но где-то внутри всё ещё гудел вопрос. Метла. Этот долбаный рывок. Она не должна была так себя повести. Моя «Гончая» — последний выпуск. Ручная настройка. Я знал каждый миллиметр этой модели. Она никогда не вела себя нестабильно. Ни на тренировках, ни в полёте, ни в манёврах. А сейчас — она буквально выбила меня из седла. Рванула вниз, как бешеная. Ещё немного — и я бы впечатался в деревянную балку у трибуны. Или в толпу. Или в землю. Но кто-то вмешался. Я это почувствовал. Не глазами — кожей. Тонкий магический импульс — резкий, хищный, как тонкая струя силы, прошедшая рядом, мимо, чуть касаясь. Не заклинание — точечный контроль. И я знал, кто это был. Блэквуд. Он стоял у кромки поля — спокойный, отстранённый, как будто ничего не произошло. И всё же именно он удержал меня от удара. Он — и никто другой. Мы встретились взглядами на долю секунды. И я кивнул. Быстро. Почти незаметно. Только для него. Только для того, кто понял, как мало сейчас нужно было, чтобы всё пошло не так. И всё равно — мы победили. Я снова поднял руку — высоко, с усилием, как будто этим движением вызывал на бой всё чёртово небо. Фанаты орали. Кто-то уже тащил флаг. Забини, похоже, плакал от смеха. Где-то на трибунах мелькнуло лицо матери — сдержанное, как всегда, но я увидел. Увидел, как уголки её губ дрогнули. Достаточно. Сегодня я сделал всё правильно. Сегодня я вышел из тени. Сегодня я победил. А тому, кто решил влезть в этот матч — знай: я тебя найду. Будь ты студент, тренер, чиновник из министерства или просто идиот, решивший сыграть в закулисную игру — я вытащу тебя на свет. Но не сейчас. Сейчас — трибуны ревут, комментатор несёт полную чушь, команда обнимается, снитч всё ещё в моей руке. А я — стою. Целый. Живой. И победивший. На поле всё ещё гудело — остатки эха триумфа, топот, крики, вспышки салютов. Но спустя несколько минут над нами сгустилась новая волна — официальная, чинная, облечённая в дорогие ткани и безупречные мантии. К нам спустилась директор — во всей своей академической строгости, в сопровождении министерской своры. Улыбающиеся, вкрадчивые, важные. Толпа чиновников, глянцевых и скользких, как бумага под дождём. Среди них я сразу увидел её. Мою мать. Её взгляд ловил меня с того самого момента, как я поднял снитч. Сдержанная, элегантная, как статуя, вырезанная из дорогого мрамора — но в глазах было что-то настоящее. Горячее. Я проигнорировал всех остальных. Не ждал, не оглядывался. Просто шагнул вперёд и обнял её. Я обвил руками её хрупкое, тонкое тело. Она пахла жасмином и сигаретным дымом — знакомо, остро, почти болезненно. Я уткнулся носом ей в макушку и не отпускал. — Сынок, — прошептала она, касаясь моей щеки, — ты был великолепен. Но что случилось с метлой? — Я не знаю, мам, — выдохнул я. — Но я обязательно выясню. Только мы выпрямились, как рядом уже появился один из чиновников — мужчина с бляшкой Комиссии по молодёжному спорту. Глаза блестят, улыбка до ушей. — Мистер Малфой, — затянул он, — потрясающая игра! Уверен, у вас блестящее будущее в профессиональном квиддиче. Федерация уже давно присматривается к молодым талантам. Ваш сегодняшний результат... Я кивнул, сохраняя вежливую полуулыбку, но внутри уже мысленно закатывал глаза. Все они одинаковые. Пока ты выигрываешь — ты им нужен. А стоит проиграть — и от тебя отвернутся быстрее, чем скажешь «мачта». Следом подошла Макгонагалл. Сложно было не заметить, как губы у неё поджаты, а глаза внимательно изучают наше построение. Но в голосе звучала честность: — Мистер Малфой. Команда Слизерина сегодня показала выдающийся уровень. Мои поздравления. Она сделала паузу. И в ней была вся её натура — гордая, непреклонная, но справедливая. — Гриффиндор сегодня уступил сильнейшим. Это честь — проиграть такому матчу. Я кивнул с благодарностью, стараясь не позволить ухмылке прорваться наружу. Хотелось сказать: ещё бы уступил, вы нас видели? — но я сдержался. Потом подошёл Кингсли. Всё такой же невозмутимый, с тяжёлым взглядом, будто он сразу видит насквозь. Пробормотал что-то вроде «хорошая игра», чуть кивнул. Очевидный львиный патриот, ничего нового. Но — не сегодня. Сегодня — наш день. И тут я заметил, как ко мне подходит Поттер. Я напрягся. Честно говоря, ждал, что он проигнорирует. Или просто кивнёт издалека. Но он подошёл, протянул руку и, глядя прямо в глаза, сказал: — Спасибо за матч. Было круто. Я пожал руку. Коротко. Без слов. Но это что-то значило. Даже если ненависть между нами не умерла, она... изменилась. Стала чем-то другим. Более взрослым. Пока толпа медленно расползалась к замку, кто-то остался — те, кто ждал, кто ещё не сказал последнего слова. Я уже было подумал, что всё — на сегодня хватит. Но мать коснулась моей руки: — Драко, кое-кто хотел тебя поздравить лично. Идём. Мы отошли чуть в сторону, ближе к краю поля, туда, где стояла группа людей, одетых как на бал в министерстве, а не на спортивный матч. Я сразу заметил её. А сердце у меня ушло в пятки. В центре стояла мать Блейза — роскошная, безупречная, как всегда. Она улыбнулась мне с хищной грацией: — Великолепный матч, дорогой. Ты играл с огнём в глазах. Браво. Я кивнул, вежливо, но уже знал: за её спиной они. И мать продолжила: — А ещё... Семья Реколлетти хотела бы выразить тебе своё восхищение. Нет. Чёрт, только не они. Я обернулся. И увидел их. Супружескую пару. Слишком красивые для собственного возраста. Слишком идеальные. Мужчина с идеально уложенными седеющими волосами и голосом театрального диктора шагнул ко мне, сияя: — Молодой человек! Это была фантастика! Настоящее волшебство на поле! Вы — будущее квиддича! Я даже не слушал. Потому что рядом с ним стояла она. Валентина. Холодная, раскованная. Восхитительно чужая. Она держала его под руку и смотрела прямо на меня. Не дёрнулась. Не опустила глаз. И тихо, почти лениво, выдала: — Ты играл как настоящий зверь, Драко. Ты был очень хорош. Мои поздравления. И в этот момент я хотел сдохнуть. Провалиться сквозь землю. Исчезнуть. Забраться обратно в небо, где было только поле, ветер и снитч. Но не эти глаза. Не эти слова. Не этот фарс. Я сжал челюсть, сквозь стиснутые зубы выдавил: — Благодарю. В груди было пусто. Я сжал челюсть, убрал руки за спину, словно на строевом смотре. И просто кивнул. — Прошу меня извинить, — выдавил я и обернулся к матери. — Мне нужно… вернуться к команде. Она не удержала меня. Только кивнула. Её глаза скользнули к Валентине и обратно — и в них было что-то, чего я не мог расшифровать. Я прошёл мимо чиновников, мимо Блейза, мимо Блэквуда, который молча смотрел мне вслед, как будто знал больше, чем должен. Я вернулся на поле. Там, где мои. Там, где гудит воздух, где метлы царапают траву, где мы — победители. Я встал рядом с ребятами. Они смеялись, делились впечатлениями, спорили, кто спас матч. Всё ещё сияли. А я… просто молчал. И медленно, глубоко вдохнул. Один раз. Второй. Потому что только здесь — на этой чёртовой траве, среди пота, боли и грязи — я чувствовал, что живой. И никакая тень из прошлого не сможет это изменить.
Примечания:
Безумно благодарна за лайки к прошлой главе.
Все таки хотела бы вас попросить написать от вас небольшой отзыв, чтобы сделать автору приятно и ускорить мой мозговой штурм и выпуск дальнейших глав.
Так вот проклятие с Гермионы частично снято, Валентина объявилась. Дальше будет еще горячее))
