Тот, кого не прощают

Я уже собирался свернуть к лестнице — к покою, к тишине, к чёртовой подушке, куда можно было уткнуться и не слышать ни оваций, ни Поттера, ни собственных мыслей, которые гудели в голове, как мётлы в штопоре. Мозг ещё не успел переварить матч, тело ломило от адреналина, а пальцы нили от слишком крепкой хватки снитча. Я хотел исчезнуть. На один вечер. Без гостей, без назиданий, без этого вечного «будь достоин». Просто замереть между стенами своей спальни, вытянуться во весь рост и позволить себе… ничего. Но, как водится, мать решила иначе. — Драко, — произнесла она, стоя у самого прохода, словно заранее знала, что я попробую сбежать. Грациозная, собранная до безумия, в шелковой мантии цвета выцветшего серебра. Живая западня, у которой всегда есть план. Я не остановился сразу, но замедлился. Почти нехотя. — Я поговорила с директором, — продолжила она. — Тебя отпустят домой на выходные. Я замер на полшага. Дом. Это слово зазвенело в голове глухо и не сразу нашло форму. Я не думал, что услышу его с таким оттенком… облегчения? Неужели мне действительно не помешает пара дней вне Хогвартса? Без этого лицемерного парада, без надзора Блэквуда, без Поттера, сверлящего спину. Дом. Смена обстановки. Стук собственных шагов по мраморному полу. Голос матери в утренней тишине. Шторы, что двигаются по волшебному зову. Знакомый запах кофе и лимонных сухарей, которые она всё ещё заказывает у старой домработницы, словно я всё ещё подросток. Я почти… почти расслабился. — Но сегодня вечером будет званый ужин, — добавила она в той самой манере, как будто речь шла о погоде. Или, скажем, смене постельного белья. Разумеется. Потому что у Малфоев не бывает «просто выходных». — Кто будет? — спросил я, стараясь звучать отстранённо. Почти получилось. — Мать Забини, чета Риколети, мать Пенси и семья Гринграсс. Я кивнул. Машинально. Мама Блейза — как вечная мебель: вечно дорогая, вечно на месте, вечно украшена вуалью сплетен и духов от Guerlain. Мать Пенси — одна нога в трауре, другая — в затворничестве, её присутствие больше из жалости, чем из интереса. Гринграссы — неудивительно. Но… Чета Риколети. Вот тут я мысленно остановился и выругался. Глухо. Смачно. По-настоящему. Потому что это просто… ебаный пиздец. Что, чёрт возьми, они здесь делают? Вдвоём? Вдвоём? Я слишком хорошо помнил их распорядок. Александр — вечно в дороге. Работа, встречи, министерства, контракты. У него лицо было, как у старого гобелена — всё из узлов и политических выражений. А Валентина… Валентина оставалась в доме. На Сицилии. В своём укрытии, в шелке, с вином и скучающим выражением, которое исчезало — только рядом со мной. Они не появлялись вдвоём. Почти никогда. Я знал это. Я это изучил. На своей шкуре. Так какого, мать вашу, они делают здесь? Очевидно, Валентина решила не упустить шанс. Приехать лично. Подышать британским осенним воздухом и вдоволь поиграть на моих нервах. А то, что она притащила с собой мужа, только делало её игру изысканнее. Потому что с Валентиной всё всегда изысканно. Даже разрушение. И, надо признать… получилось. Когда я увидел её — в полумраке входной галереи, между светом камина и тенью от колонн — я едва не выронил остатки себя. Её силуэт всё такой же. Бровь чуть приподнята. Губы — в той самой полууголовной усмешке, в которой непонятно, что больше: иронии, желания или осуждения. И глаза. Чёртовы глаза, которые знали обо мне больше, чем я когда-либо рассказывал себе. Глаза, которые читали с первого взгляда и поджигали с третьего. Я не знал, что чувствовать. Восторг? Тревогу? Желание? Брезгливость? Гнев? Всё. Всё одновременно. Потому что с ней у меня никогда не было ясности. Ни в мыслях, ни в чувствах. Она была хаосом, который я принимал добровольно. Женщиной, которую невозможно держать, но от которой не отрываешься даже, когда она исчезает. Валентина не просто красива — она опасна. Умна. Жестока в своей мягкости. С ней ты либо идёшь на шахматную партию до последнего короля, либо сдаёшься, даже не поняв, что уже проиграл. И теперь она здесь. Под крышей дома, который должен быть моим убежищем. С мужем. С маской учтивости. С ядом на кончике языка и ножом за улыбкой. Я знал, что мне нужно быть предельно осторожным. Не ловить взгляды. Не реагировать на жесты. Не пытаться вызывать в себе что-то старое. Но, чёрт подери. Когда я увидел её — моё тело предало меня раньше, чем разум смог вмешаться. Потому что даже в этот момент, когда всё внутри должно было скрючиться от злости… Что-то внутри меня ликовало. Я снова увидел её. Такую же прекрасную. Такую же холодную. Властную. Ранящую. И — как бы я ни врал себе, как бы ни пытался закрыться бронёй из сарказма — чертовски желанную. — Приведи себя в порядок и найди Блейза, — бросила мать, поправляя ворот мантии. — Мы отправляемся в поместье через час. Я пока… — она сделала паузу, почти со вздохом, — …полюбезничаю с министерскими чиновниками. Она уже отвернулась, не дожидаясь ответа. Грациозная, холодная, как утренний иней на чёрном мраморе. Её голос всё ещё звенел у меня в висках, пока я разворачивался на каблуках и шёл прочь. В раздевалке ещё витал густой, тяжёлый воздух — смесь пота, травы, магии и чужих голосов. Кто-то громко делился моментом триумфа, кто-то пытался повторить особенно эффектный манёвр в воздухе, жестикулируя перед зеркалом. Всё это казалось таким… пустым. Далёким. Я будто шёл сквозь стекло, под водой, в какой-то изолированной версии этой реальности. Душ. Холодный. Пронзающий. Без пощады. Я стоял под ледяной струёй, пока кожа не начала неметь, пока не сбились мысли, пока не стало чуть легче дышать. Я не смывал пот. Я смывал ожидание. Тревогу. Её. Валентину. Когда я вернулся в комнату — чистый, выжатый, как тряпка, с мокрыми волосами и в свежей форме — она встретила меня пустотой. Несколько секунд я почти поверил, что у меня будет минут десять тишины. Но, конечно, я ошибался. Дверь распахнулась без стука. — Чувак, — голос Блейза ворвался, как камень в окно. — Какого хрена тут делает Валентина? Я даже не удивился. Просто поднял взгляд и посмотрел на него. Он был зол. Настолько, что не прикрывал это обычным своим ленивым сарказмом. В его голосе было всё: тревога, злость и, да, если прислушаться — страх. За меня. За себя. За нас всех. — Я не знаю, Блейз, — выдохнул я. — Я сам в шоке. Он метнулся ближе, прищурился. — Ты хочешь сказать, что не отвечал на её письма? Я сжал челюсть. Даже не стал делать вид, что думаю над ответом. — Чёрт, Забини, нет. Он прошёлся по комнате, как разъярённый хищник, всплеснул руками. — Тогда, блядь, что она тут делает? С мужем. В Хогварсте. На вашем званом ужине? — Хотел бы я знать, — тихо ответил я. — Мать сказала, что они сегодня будут на ужине. — Да я в курсе, — отрезал он. — Вот же стерва. Я резко обернулся. Внутри меня всё дёрнулось. Не от гнева — нет. От рефлекса. От чего-то более примитивного. Не смей. Не при других. Не при мне. Но я сдержал себя. Я научился. Вдох. Выдох. Сквозь зубы. — Я сам вообще нихрена не понимаю, — проговорил я. — Этот ужин, эти лица… Она.. — Так, — Блейз остановился, встал передо мной. — Малфой. Соберись. Не будь тряпкой. Я усмехнулся. Безрадостно. — Очаровательно. Спасибо за поддержку. — Я серьёзно, — он сделал шаг ближе. — На ужине будет куча народа. Пенси, Дафна, я. Даже твоя мать. Валентина не рискнёт ничего выкинуть. Не её стиль. Не при других. Я закатил глаза, откинув голову к спинке кресла. — Ты забыл, как она умеет не рисковать и всё равно побеждать? Он не ответил. Просто шумно выдохнул. — Главное, чтобы они после ужина уехали. В свой грёбаный коттедж. Надеюсь, у них уже запланированы любовные вечера в псевдо-итальянском интерьере. Я фыркнул, но внутри сжалось. Потому что я знал: если они останутся… если она останется… Игре не конец. Знал бы Забини, сколько раз Валентина провоцировала меня в присутствии мужа. Пальцы на моём запястье под скатертью. Случайный наклон — чуть ближе, чем надо. Слова, произнесённые с тем самым акцентом, от которого кровь приливает к лицу и уходит из головы. Это была наша игра. Грязная. Изысканная. Опасная. Игра на грани. Мы оба знали правила. Мы оба их нарушали. Кто проиграет — сгорит. Кто устоит — получит ещё один раунд. И я… чёрт. Я всё ещё стою. Значит, играем дальше. И как бы я ни ненавидел это, как бы ни тянуло скалиться и защищаться, где-то глубоко внутри уже разгорался тот самый мерзкий, сладкий, восторженный огонёк. Потому что я снова увижу её. А она — меня. И в этом взгляде, в этих лёгких словах, в каждом жесте будет скрыта старая, незавершённая партия. Шаг — и ты в ловушке. Полуслова — и ты хочешь большего. Полвзгляда — и ты снова в ней. Звук трансгрессии стих так же внезапно, как и вспыхнул. Мы оказались перед коваными воротами Малфой-Мэнора. Они всё ещё выглядели так же, как и всегда — монументально, строго, будто вытесанные из воли и старой магии. За ними простиралась знакомая до мурашек аллея, ведущая к дому. Прямая, как стрела, обсаженная чёрными кипарисами, высокими и молчаливыми, как часовые. Я замер на пару секунд. Не из-за холода. Из-за дома. Я снова здесь. Сколько прошло времени с тех пор, как я был здесь по-настоящему? Не мимолётом, не бегло, не как гость. Летом я вообще не приезжал — в поместье не тянуло. А перед школой — был всего на день. Я прошёл тогда через залы так, будто наступал на кости. Даже не снял мантию. А теперь — вот он я. Стою на границе территории, которая называлась домом, но давно перестала им быть. — Всё на месте, — негромко сказала Нарцисса, как будто читала мои мысли. — Никакие бури не способны сместить корни. Она сделала шаг вперёд — и ворота бесшумно распахнулись. Я последовал за ней, чувствуя, как где-то внутри что-то ржавое скрипит и двигается. Как будто этот воздух… другой. Плотнее. Наполненный старыми тенями. Мы шли по центральной аллее. Под ногами — гравий, хрустящий с хищной музыкальностью. Кипарисы не шелохнулись. Ветер будто затаился. Дом вдалеке поднимался, как монумент — величественный, старый, неподвижный. Башни, крытые сланцем, окна-безмолвные глаза, арочные входы. Он не менялся. Я менялся. Каждый шаг напоминал, как много в этом доме впитано. Гордость. Страх. Вина. Ожидание, которое съедает изнутри. Когда мы достигли ступеней, двери открылись без усилий. Дворецкий, старый и немногословный, почтительно поклонился, пропуская нас внутрь. Воздух в холле был пропитан ладаном, воском и едва уловимым запахом магии — той самой, что пряталась в коврах, шторах и стыках мрамора. Пол лоснился, отражая наши силуэты, как вода. Огромная люстра под потолком мерцала огнями — не слишком ярко, почти театрально. Дом будто приветствовал нас, но без радости. Он принимал нас как своих. А значит, мог сожрать без остатка. — До ужина у вас с Блейзом есть время, — сказала мать, останавливаясь у подножия лестницы. — Можете заняться своими делами. Это был почти приказ, завернутый в обёртку вежливости. Я коротко кивнул. Блейз — тоже. — Мы... — он бросил взгляд на меня, — пойдём. Мать и мисс Забини остались внизу, и я с трудом удержался, чтобы не фыркнуть. Они уже отплывали в своё королевство чая, бескровных улыбок и последней порции политических слухов. Если бы у аристократической скуки был логотип, на нём были бы их силуэты. Мы начали подниматься по лестнице. Старое дерево под ногами отозвалось лёгким скрипом — знакомым, тёплым, тревожным. Каждая ступень — как вспышка памяти. Вот здесь я стоял в детстве, прячась от отца. Вот здесь, перед отъездом в Хогвартс. Вот здесь, возвращаясь после сессии, молча. Вот здесь, когда… Когда всё пошло к чёрту. Я сглотнул и не оглянулся. Мы шли молча, но Блейз бросил на меня взгляд. Осторожный. В нём не было вопроса — только понимание. Он знал, что для меня значит это возвращение. Знал и не стал лезть. За это я был ему чертовски благодарен. На втором этаже я свернул в сторону своей комнаты. Дверь была всё та же. Полированное дерево, выгравированный герб, ручка из чёрного серебра. Я протянул руку, медленно повернул. Дверь поддалась. Внутри всё было в порядке. Слишком в порядке. Никто ничего не тронул. Всё было на своих местах. Книги, мантии, тёмное дерево, зелёное покрывало, зеркало. Даже запах — тот же самый. Дом запомнил меня, и от этого было не по себе. Я вошёл, провёл рукой по подлокотнику кресла. Сел. Вдохнул. Я снова здесь. Но не знаю, надолго ли. И кем я отсюда выйду. Потому что этот дом умеет ждать. И он всегда получает своё. — Пошли прогуляемся, — предложил Блейз, потягиваясь. — Иначе я начну разговаривать с доспехами, а ты — с портретом прадеда. Нам это надо? Я лишь криво усмехнулся, отрываясь от окна. Идея была трезвая. Дом начинал давить. Тишина, сверкающий мрамор, резные колонны, и всё это — как склеп. Слишком знакомо. Слишком много прошлого. Хотелось воздуха. Простого, живого. Мы миновали галерею — высокие окна, затянутые золотистой пылью, отражали наши силуэты, будто мы — привидения собственных жизней. Спустились по лестнице. Лестница эта всегда скрипела на пятом пролёте, но сегодня — молчала. Или мне так показалось. Мы прошли через внутренний двор, и я почти физически ощутил, как дом отступает за спиной, отпуская. Сад встретил нас прохладой и пряным ароматом вечерней зелени. Всё было, как всегда: безупречно, выверено, стерильно красиво. Живые изгороди вдоль аллей, клумбы в форме геральдических знаков, редкие сорта магических орхидей, которые мать выращивала, как будто в отместку за то, что муж не растёт и не цветёт по команде. — Чёрт возьми, — выдохнул Блейз, слегка замедлив шаг. — У твоей матери с цветами лучше, чем у некоторых с детьми. Я фыркнул. — Она, кстати, действительно любит свои цветы больше, чем меня. — Я и не сомневался, — усмехнулся он. — Они, по крайней мере, не язвят и не водятся с грязнокровками. — Пошёл ты, — отозвался я, без огонька, почти с благодарностью. Хорошо, что он был здесь. Что хоть кто-то мог бросить мне реплику, не ставя в неё вес мира. Мы свернули на аллею, где росли кусты лаванды, иссопа и аромагрей — их запах был терпким, густым, как старое зелье. Вдоль аллеи тянулись миниатюрные магнолии. Белые, аккуратные, но почему-то всегда стеснительные — до конца не раскрывались. Как будто не решались цвести до конца. Я понимал их. Блейз шёл молча, пока не нарушил тишину, как будто вскользь: — Как там Люциус? Мой шаг замедлился. Вдох застыл в груди. Я знал, что он не просто так спросил. Этот вопрос ждал своего часа. Я чувствовал, что он придёт — просто не думал, что сегодня. — До сих пор крутится с адвокатами, — буркнул я. — Пытается скостить срок. Но, кажется, его обаяние больше не работает. — Был у него? Я покачал головой. Резко. Без паузы. Почти на автомате. — Понятно, — сказал Блейз. Он не звучал осуждающе. Наоборот — мягко. Почти по-доброму. — Знаешь… я не лезу, но всё же. Может, стоит сходить? Не ради него. Ради себя. Я молчал. Он продолжал: — Он ведь может не дожить. Эти новые «борцы за справедливость»… кто-то вполне может сказать: «отсидеть мало». Нужна расплата. Показательная. Поцелуй дементора — на радость газетам. Я остановился. Всё сжалось внутри — как при ударе. — Ты задел, — глухо сказал я, отводя взгляд. — Я не хотел, — ответил он. — Но ты же знаешь: если боль не трогать — она гниёт. Люциус… он всё равно твой отец. И пусть он был… всем, кем был. Тебе всё равно жить с этой связью. Я вцепился пальцами в подол мантии. Как бы мне ни хотелось забыть, вычеркнуть, выжечь — он всё ещё был частью моей крови. И я всё ещё помнил, каким он был. До. До войны. До страха. До всех наших проклятий. И, может, именно поэтому мне так тошно было вспоминать. — Я подумаю, — сказал я, с усилием. Словно каждое слово царапало горло изнутри. — Вот и всё, чего я хотел, — кивнул он. Мы пошли дальше, молча. Только лёгкий вечерний ветер перебирал листву, шелестел в гортензиях, трогал края лепестков, как будто пытался успокоить. Сад был прекрасен. И абсолютно чужим. И всё же, среди всей этой архитектурной симфонии я чувствовал нечто живое — как будто место, где когда-то был дом, ещё может стать им. Когда-нибудь. Если вытерпит. Если я вытерплю. А пока — просто шаг за шагом, рядом с тем, кто знал, где болит, и не отводил взгляда. Когда мы вернулись в дом, на первом этаже уже начали развешивать занавеси с гербом рода Малфоев — серебристый змей на чёрном фоне, обрамлённый ветвями тисса и лилий. Всё к ужину должно было выглядеть соответствующе: безукоризненно, торжественно, почти пугающе. Дом словно пробуждался — не как живое существо, а как замок, готовящийся принять в свои стены монархов. Где-то скрипнула половица, эльфы мельтешили с подносами и магическими украшениями, в воздухе витал аромат свежевощённых полов, полированных поверхностей и чего-то пряного — корицы, может быть, сандала. Мы с Блейзом направились в библиотеку. Это было не обсуждено, но как будто по умолчанию — как в старые, проклятые времена, когда мы убегали от ужинов, тренировок, требований, просто чтобы побыть там, где всё было по-честному: доска, фигуры и разум. Там, где можно было дышать. Библиотека в Малфой Мэноре — не просто комната с книгами. Это было сердце дома, точка сосредоточения власти, памяти, знаний и тишины. Строгие деревянные стеллажи уходили вверх, до резного потолка с лепниной, тусклый тёплый свет плавал в воздухе, касаясь тёмной кожи кресел, старинных глобусов и позолоченных рам на стенах. Воздух здесь был сухим, насыщенным пылью веков и кожаными переплётами. И, как всегда, почти церковно-тихим. Но эту тишину нарушали мы. Мы сели за шахматный стол. Тот самый, у окна, с видавшей виды доской из чёрного оникса и белого мрамора. Фигуры были фамильными — ручной работы, с лицами, в которых угадывались черты предков. Я всегда считал, что мой ферзь похож на дядю Регулуса — слишком суровый для своей роли. Я сделал первый ход. — Готов снова проиграть? — лениво бросил я, устраиваясь поудобнее. — Только если ты вдруг превратишься в Макгонагалл и начнёшь кричать «двадцать баллов с Гриффиндора», — парировал Блейз, вытягивая ноги и потянувшись с кошачьей грацией. Партия началась с осторожной разведки: пешки, кони, ладьи. Мы были сосредоточены, но расслаблены. Здесь не нужно было доказывать что-то кому-то — только друг другу, и даже это было игрой. Забини был сильным соперником. Не потому что знал больше — а потому что умел ждать. Он не спешил нападать, он заманивал. Его фигуры двигались как части одного механизма. С ним всегда приходилось думать на два хода вперёд, а потом ещё сомневаться, не подстроена ли даже ошибка. — Ты оставил слона под ударом, — заметил он с кривой ухмылкой. — Приманка, — буркнул я, хотя знал: да, это провал. Мы играли, перекидывались подколками, спорили о тактике. За окнами постепенно синело — вечер опускался на поместье, а мы всё сидели, упрямо двигая фигуры, будто оттягивая возвращение в реальность. Уже почти потеряли счёт времени, когда дверь библиотеки мягко скрипнула. Мы оба обернулись — и увидели мадам Забини. Как всегда — элегантная, словно сотканная из роскоши и скрытого огня. Мантия цвета сухого вина мягко обтекала её фигуру, волосы были уложены в безупречный узел, золотые клипсы на ушах едва поблёскивали. Она двигалась плавно, уверенно — женщина, привыкшая к власти. И к вниманию. — Привет, мам, — не отрывая взгляда от доски, бросил Блейз. — Ты по делу? Она не ответила сразу. Молча подошла и села на подлокотник его кресла, скрестив ноги и устремив взгляд на доску. Мы переглянулись. Если мадам Забини чего-то захотела, спорить было бесполезно — бесполезно и, скорее всего, унизительно. Она какое-то время молчала, изучая расположение фигур. Потом чуть склонилась вперёд, протянула руку и передвинула моего короля. — Шах и мат, — сказала она с такой грацией, будто только что удалила кого-то из живых, не испачкав пальцев. Блейз застыл. — Что?! Мама! Это была МОЯ партия! — Ты слишком долго принимал очевидное решение, — сказала она, поднимаясь. — Я просто немного помогла. Всё ради победы семьи, разве нет? Я рассмеялся, откинувшись в кресле: — Проиграть такой красивой женщине — мне только в радость. Мадам Забини перевела на меня взгляд, чуть склонила голову и ухмыльнулась: — Очаровательно воспитан, Драко. Как жаль, что ты не родился у меня. — Вот именно! — фыркнул Блейз. — Спасибо, теперь у меня официально нет победы и нет самооценки. — И ни одной благодарности за прекрасное генетическое наследие, — язвительно добавила она. — Мужчины… Она осмотрела комнату, как будто проверяла на запах дух власти, и всё ещё стояла с лёгкой полуулыбкой, в которой было что-то хищное, но тёплое. — Я оставлю вас, мальчики, — наконец произнесла она и направилась к выходу. — Партии у вас, конечно, убогие, но хотя бы разговор хороший. — В следующий раз приходи раньше, проиграешь честно, — буркнул Блейз. — Ха! Я всегда выигрываю честно, милый, — кинула она через плечо. — Просто вы не всегда успеваете это осознать. Дверь за ней мягко закрылась. — Она, конечно… — начал я, не зная, чем закончить. — Да, — сказал Блейз, не отрываясь от доски. — Она. Мы переглянулись и оба усмехнулись. Я взял ладью, покрутил в пальцах, поставил обратно. Шахматы уже не имели значения. Ни доска, ни фигуры. Всё, что сейчас было — это покой, уют в стенах, от которых я столько бежал. И странное чувство, что что-то внутри всё-таки начинает оттаивать. Не полностью. Не скоро. Но… начинается. Впереди был ужин. И Валентина. И, возможно, я сам. Настоящий. Тот, которого я ещё не совсем вспомнил. Когда часы на каминной полке пробили условный звон начала приёма, мы с Блейзом нехотя поднялись со своих кресел. Библиотека осталась позади — тёплая, ламповая, безопасная. Уютная иллюзия до ужина. Мы обменялись коротким взглядом — без слов, но с ясным подтекстом: «выдержим?». Как два проклятых гладиатора, шагнувших к арене. Только вместо мечей — галстуки. Вместо крови — вино и притворные улыбки. Спускаясь по лестнице, я почувствовал, как с каждым шагом сдавливает грудную клетку. Всё то же поместье — мрамор, золото, гобелены, портреты предков с выражением вечной претензии. Но именно сейчас оно казалось особенно чужим. Слишком чистым. Слишком вылизанным. Как будто оно знало, кто сегодня здесь соберётся. Ароматы встретили нас, как делегаты с дипломатической миссией: сливочный соус, запечённая куропатка, карамелизированная груша в сиропе. И намёк на трюфель — потому что, конечно же, трюфель. Я не удивился бы, если бы мать велела добавить в меню филе феникса, «на случай, если гости утомились». Мы свернули к обеденному залу. Тяжёлые двери были приоткрыты. За ними — гул голосов, свечи, свет от хрусталя, звон сервировки. Всё было так чинно, выверено, и… скользко. Как полированный пол, на котором вот-вот кто-то поскользнётся. Гринграссы уже были внутри. Леди Амалия — в сером, с жемчужной нитью и жёстко стянутыми волосами, сидела так, будто ей принадлежал не только этот зал, но и полтора министерских департамента. Её муж, как всегда, молчал. Он вообще никогда не произносил больше трёх слов за вечер. Не потому что немой — просто презирал мелкую светскую болтовню. Дафна кивнула нам сдержанно, Астония — с лёгким вызовом. У этой девчонки был характер: из тех, кто смеётся в лицо наставнику за плохую оценку, а потом списывает у тебя всё эссе, даже не спросив. Она сидела боком, крутя в пальцах чайную ложку, и разглядывала фреску на потолке, будто это шоу и она — единственный здравомыслящий критик. Пенси и её мать не было. Классика. — Думаешь, они опаздывают специально? — спросил я у Блейза, когда мы заняли свои места. — Если бы нет — я бы всерьёз начал за них переживать, — пробормотал он, едва заметно усмехнувшись. Мы сели — я по левую сторону от матери, Блейз чуть дальше, рядом с Астонией. Мать и Серена Забини командовали эльфами, как генералы. Салфетки, свечи, бокалы, закуски — всё должно было стоять ровно, под углом в сорок пять градусов, не меньше. Один из эльфов уронил вилку — мать едва не вышла из себя. Я уже приготовился услышать лекцию о дисциплине и репутации рода, но, к счастью, она переключилась на ширму, которая была развернута «не совсем симметрично». — Твои эльфы — это цирк, — шепнул мне Блейз. — Без клоунов, зато с гильотиной, — ответил я. Пока эльфы судорожно переставляли графины, я скользнул взглядом по столу. Пустующие места. Два кресла рядом с леди Амалией — для Пенси и её матери. И два — ближе к противоположному концу стола. Валентина и Александр всё ещё не прибыли. Я сжал вилку чуть крепче. — Может, их по дороге съел тролль, — сказал я почти шёпотом. — Хотя бы его. — Кто? — переспросил Блейз, отпивая воду. — Её муж. Риколети. Было бы справедливо. Он и так выглядит, как будто тролль его уже ел. Только выплюнул. Блейз усмехнулся, но я заметил, как он бросил на меня быстрый, внимательный взгляд. Он всё чувствовал. И всё молча понимал. Я покосился в свой бокал — и выругался про себя. Безалкогольное. Опять. Нарцисса Малфой и её борьба за «ясную репутацию». Господи, кто вообще устраивает званые ужины без вина? — Ставлю галеон, — сказал я, — что Паркинсоны придут позже Валентины, но будут вести себя так, будто все остальные просто спешили. — Не принимаю, — ответил Блейз. — Это не ставка, это статистика. Я хмыкнул. И в этот момент... Дверь с лязгом открылась. Я вздрогнул. Невольно. Плечи чуть дёрнулись. Всё тело напряглось, как перед дуэлью. Момент до — всегда самый громкий. Но это была всего лишь прислуга. Один из старших эльфов, в чепце и с подносом. Серебро блестело, как щит. Звон бокалов, запах вина, снова тишина. Я выдохнул. А потом — опять звук двери. На этот раз — медленный, плавный, тягучий. Как будто кто-то специально выдержал паузу. Дверь снова распахнулась — в этот раз с особенной, почти театральной медлительностью, как будто кто-то дирижировал этим моментом, репетировал его заранее, придавая пафос и точность каждому взмаху, каждому шагу. Даже воздух в комнате будто затаил дыхание. Я услышал звук каблуков — ровный, выверенный, как удары по нервной системе. Не стук — а отсчёт. Метроном, по которому маршировали мои воспоминания. Валентина. Она вошла первой — не спеша, будто хозяйка собственных орбит. Как будто время сгущалось вокруг неё, подчиняясь ритму её походки. И в этот момент всё внутри меня сжалось в тугой узел, где переплелись раздражение, воспоминания, острые, как бритва, и что-то глубже, что-то более древнее и опасное, чем просто влечение. Чёрное платье сидело на ней так, как будто было влито в кожу. Безупречный крой, магически подогнанный под каждое движение, подчёркивал изгибы, но не переходил границу дозволенного. Оно не кричало — оно шептало. Шептало о власти, о контроле, о женщинах, которые не нуждаются в украшениях, потому что они и есть украшение. На шее — тонкая нить жемчуга, неяркая, но старая. Очень старая. Я знал, чья она. И знал, что носить её здесь — выбор. Демонстрация. Напоминание. Её волосы были уложены в строгий узел, не выбивалось ни одной пряди. Макияж — почти незаметен, но идеально акцентировал скулы и глаза. Она не нуждалась в усилителях. Её лицо — было оружием. Позади шёл Александр. Всё такой же безупречно вежливый, дорогой, пустой. Его улыбка — полупрозрачная, натренированная, словно закреплённая на лице с помощью проклятия. Он держался чуть позади, как будто всё ещё в позиции спутника, а не хозяина собственной судьбы. Они шли, будто на медленном танце: она — первая, он — чуть в тени, как аккомпанемент к её появлению. Они не спешили. Их не волновало время. Мир, казалось, подстраивался под них. — Прошу прощения за опоздание, — произнесла Валентина. Голос всё такой же — обволакивающий, гладкий, с этой лёгкой хрипотцой, которая когда-то отзывалась у меня под кожей. Он был как шелк, который можно обернуть вокруг горла — и затянуть. — Дорога оказалась чуть дольше, чем ожидали, — добавил Александр. Его голос звучал светлее, ровнее, почти стерильно. Он шагнул к моей матери и протянул ей букет. Цветы были редкими — алые, как кровь, белые, как кость, с тонкими золотистыми завитками по краям лепестков. Они пахли слишком резко для ужина, как будто пытались заглушить все остальные ароматы в комнате. Это был не букет — это был жест. Артикулированный, демонстративный, изысканный. Следом из внутреннего кармана он извлёк маленькую коробочку, обтянутую зелёным бархатом, и передал её Нарциссе. Легкий наклон головы — как знак поклонения. Или дипломатического признания. — От нас с Валентиной. Маленький знак признательности за приглашение, — сказал он. Мать приняла подарок с тем самым лицом, которое делало её легендой в светских кругах: ни одного лишнего мускула, ни капли теплоты, только безупречная маска. Благодарность — как формальность, а не чувство. — Благодарю вас, мистер Риколети, — сказала она. — Вы прибыли как раз вовремя. Нам всё ещё предстоит дождаться семью Паркинсон, так что вы почти не опоздали. Я заметил, как у Валентины дрогнул уголок губ. На одно бесконечно короткое мгновение. Почти улыбка. Почти признание, что она уловила подтекст. Конечно уловила. Валентина всегда слышала больше, чем говорилось вслух. Она обвела взглядом зал — медленно, скользя по лицам, проверяя реакцию, считывая расстановку сил. И, конечно, задержала глаза на мне. Всего на секунду. Но этой секунды хватило, чтобы внутри меня хрустнуло что-то тонкое. Прежнее. Запрещённое. Я не отвёл взгляд. Не моргнул. Только сжал пальцы под столом. Сильно. Чтобы не среагировать. Она подошла к своему месту. Села напротив меня. Уверенно. Без стеснения. Как будто это — просто ещё один ужин, а я — просто один из гостей. Как будто никогда не было тех ночей, где слова заменялись руками. Где дыхание было слишком коротким, а кожа — слишком честной. Александр сел рядом, поправляя мантию. Он повернулся к моей матери, начал говорить о погоде, о Хогсмиде, о матче. Его голос был как фон. Как радио, включённое в другой комнате. Я слышал его, но он не имел веса. Воздух изменился. Словно кто-то незримо пустил по залу заклятие. Он стал густым, вязким. Как дурман. Или яд. Медленно растекающийся по венам. — Всё хорошо? — прошептал Блейз, склонившись ко мне. Я не сразу понял, что говорю: — Да. Но это было ложью. Потому что нет. Ни черта не было хорошо. Шум обеденного зала постепенно сливался в вязкую симфонию формальностей. Звяканье серебра о фарфор, шелест тканевых салфеток, негромкие реплики и натянутый смех — всё звучало, будто написанное по партитуре. Домовики сновали между креслами бесшумно и ловко, как заклинания: один доливал безалкогольное вино, другой выравнивал крошку на скатерти одним движением. Всё было слишком идеально. Слишком неправдоподобно. Отец Дафны, со своим лицом из воска и застывшей ухмылкой, говорил, конечно, о политике. Осторожно. Обтекаемо. В его устах слова «восстановление», «целостность» и «возвращение к корням» звучали так, будто речь шла о мебели, а не о послевоенной реальности. Его супруга, леди Амалия, кивала с нужной долей надменного одобрения, поправляя кольцо на пальце — то ли жест нервный, то ли демонстративный. — В такие времена особенно важно, чтобы молодёжь получала надлежащее воспитание, — произнесла она, осматривая стол с видом, как будто здесь кто-то мог её разочаровать. — Настоящая сила не в эмоциях, а в дисциплине. Не так ли, Нарцисса? — Бесспорно, — откликнулась моя мать, мягко отложив вилку. — Именно поэтому я считаю необходимым, чтобы в Хогвартсе сейчас особое внимание уделяли не только академической программе, но и внутренней устойчивости. Особенно — устойчивости моральной. Её тон был безукоризненен, как линия её мантии. — Наши девочки — настоящая гордость, — вставила миссис Гринграсс, одобрительно похлопав Дафну по руке. — Дафна активно участвует в дебатах, курирует младшие курсы, помогает профессорам с документацией. А вот Астония, к нашему удивлению, обнаружила талант к зельеварению. — Мы даже подумываем о стажировке во Франции, — сдержанно добавил её муж, хотя вся его поза кричала: горжусь донельзя. — Блейз, я слышала, ты теперь помогаешь в дуэльном клубе? — повернулась к нему Валентина. Голос её был чуть теплее, чем обычно, но в глазах всё та же ледяная внимательность. — Да, — протянул он с ленцой. — И в восстановлении артефактов участвую. После битвы в Хогвартсе некоторые защитные структуры были в ужасном состоянии. Помогаем Блэквуду и его команде разбирать завалы магии, перезапускать защитные узлы. Забавно, сколько можно выучить из старых пыльных предметов. — Это похвально, — произнес Александр, бросив взгляд на свою жену. — Молодёжь должна восстанавливать — не разрушать. — Согласна, — кивнула Валентина, но глаза её всё равно скользнули в мою сторону. — Особенно если речь о тонкой, но необходимой работе. Удивительно, что вам, юным волшебникам, хватает терпения заниматься подобным. — Иногда терпения хватает только на то, чтобы не поджечь учебную лабораторию, — фыркнул Блейз, и за столом прошла волна вежливого смеха. — По крайней мере, один из нас не занимается глупостями, — пробормотал я в сторону. — Как по мне, иногда глупости — единственный способ выжить, — парировал Блейз, отхлебнув воды. — Или хотя бы не сойти с ума. Разговор продолжался, плавно перетекая от политики к школе, от школы — к детям, от детей — к погоде. Валентина и её муж вели себя безупречно: вежливо, сдержанно, с той долей дипломатической гибкости, которая делает невозможным понять, что именно они на самом деле думают. И тут — грохот. Дверь с грохотом распахнулась, как будто её не толкнули, а вышибли. В зал буквально влетела Пенси — растрёпанная, яркая, с мантией, съехавшей на одно плечо, и щекой, пылающей от ветра или беготни. Её взгляд метался по залу, как будто она не знала, где находится. — Простите! — воскликнула она, задыхаясь. — Мы… эээ… немного задержались… Позади, как в замедленном заклинании, тянулась её мать — высокая, худая, с затуманенным взглядом и руками, которые дрожали, будто что-то в ней всё время дребезжало изнутри. — Зелья, — бросила Пенси, даже не оглянувшись. — Она… мы… ну… просто немного не рассчитали дозировку. Раньше она упоминала, что её мать пьёт какие-то зелья от депрессии — якобы экспериментальные, полулегальные эликсиры из Сент-Мунго. Но я не думал, что эффект будет настолько видимым. Женщина передвигалась, как сломанные часы — медленно, с трудом, как будто кто-то снял с неё все защитные чары. — Миссис Паркинсон, Пенси, — ровно произнесла моя мать. — Мы рады, что вы смогли присоединиться. — Мы… мы тоже… очень… — проговорила миссис Паркинсон, и слова, казалось, соскальзывали у неё с языка, как масло с ножа. — Пожалуйста, присаживайтесь, — добавила Нарцисса, сохраняя ледяную любезность. Они заняли свои места. Несколько секунд никто не говорил. Только домовик среагировал мгновенно, наполнив их бокалы и аккуратно поставив перед ними тарелки. А потом — мать встала. Её мантия мягко скользнула по полу, а рука поднялась с бокалом, в котором плескалась прозрачная жидкость цвета розового шампанского. Она постучала ножом по стеклу, и тонкий звон пронзил зал. Всё стихло. — Я хочу сказать несколько слов, — произнесла она. Голос был чётким, уверенным, словно каждый слог вытачивался веками. — Сегодняшний вечер для меня — не просто ужин. Это попытка напомнить: несмотря на разногласия, боль, ошибки — мы всё ещё здесь. Мы — не просто представители старых семей. Мы — те, кто остались. Те, кто выдержали. Её взгляд обежал стол: Валентина, Александр, Дафна, Астония, Пенси, её мать, Блейз, я. — И я надеюсь, что, несмотря на сложное прошлое, мы сможем разделить нечто большее, чем просто трапезу. Чтобы помнить, что у нас всё ещё есть шанс — быть вместе. Не как раньше. Но — всё ещё вместе. Она подняла бокал: — За то, что мы — всё ещё живы. И за то, что всё ещё можем собраться. За союз, за волю… и за выстоявших. — За выстоявших, — эхом раздалось по столу, и бокалы звякнули друг о друга. А внутри у меня — что-то сжалось. Потому что я знал: все за этим столом выстояли по-разному. Кто-то — честно. Кто-то — молча. Кто-то — за счёт других. А кто-то — до сих пор падает, просто делает это медленно. И красиво. Я только успел сделать вид, что увлечён хлебом, как до меня долетел его голос — ровный, выверенный, чуть насмешливый: — Кстати, Драко, — сказал Александр, как будто между делом, но достаточно громко, чтобы замолкли пару рядом идущих фраз, — сегодняшний матч был просто великолепен. Надо признать, вы были в отличной форме. Как и вся ваша команда. Я медленно поднял глаза. Он сидел, всё так же идеально выпрямленный, с той самой учтивой улыбкой, в которой было слишком много лака и слишком мало сути. Рядом с ним Валентина, склонив голову, не смотрела ни на кого — только водила пальцем по ножке бокала. — Благодарю, — выдавил я. — Мы старались. — Это чувствовалось, — кивнул он. — Очень дисциплинированно. Чётко. Без излишнего пафоса. В отличие от… скажем, некоторых команд, которые всё ещё полагаются на импровизацию и природную харизму. Он позволил себе усмешку. И, конечно, все прекрасно поняли, о ком шла речь. Имя Поттера не прозвучало, но его тень легла на стол тяжело и отчетливо. — Возможно, мистеру Поттеру стоит перенять у вас пару приёмов, — добавил Александр, глядя прямо на меня. — Или хотя бы научиться держаться в воздухе дольше, чем на одном упрямстве. В уголках рта у Блейза что-то дёрнулось — он, похоже, едва сдерживался, чтобы не расхохотаться. Я не ответил сразу. Мне нужно было пару секунд, чтобы не сказать чего-нибудь вроде «И вы, мистер Риколети, тоже держитесь исключительно на упрямстве своей жены». — Не думаю, что Поттеру нужны мои советы, — произнёс я ровно. — У него и без того достаточно… поддержки. — Поддержки — да, — мягко сказал Александр, сделав глоток вина. — Но не всегда — результатов. Мать переглянулась с Валентиной. Очень быстро. Почти незаметно. Как будто проверяла, не зашёл ли он слишком далеко. Но Валентина не вмешивалась. Она сидела, спокойно, как будто вся сцена её абсолютно не касалась. Только ноготь на среднем пальце продолжал описывать круги по стеклу, как метка, которую она оставляет на чьей-то памяти. — Я не могу судить об успехах гриффиндорцев, — продолжил Александр, — но слизеринская команда сегодня выглядела, скажем так… будто знала, ради чего играет. И ради кого. Я чуть напрягся. Это уже звучало как намёк. Или угроза. Или игра. И что бы это ни было — я не хотел в этом участвовать. — Нам повезло, — ответил я холодно. — Командный дух — дело сложное. Особенно когда в команде нет места для самолюбования. Александр усмехнулся. Коротко. Без улыбки в глазах. — Вот оно, юное поколение, — сказал он, обратившись уже к залу. — Остроумное. Холодное. Опасное. После реплики Александра я почувствовал, как воздух вокруг снова сгустился. Казалось, даже огонь в канделябрах приглушился, словно сам Хогвартс затаил дыхание. Всё в зале будто сделалось более вязким, тягучим — как будто кто-то распылил над столом заклинание с густым привкусом дипломатической вежливости и вонью фальши. Валентина подняла глаза. Быстро. Вскользь. Почти машинально. Но я уловил этот взгляд. Я всегда ловил. Холодный, отстранённый. В нём не было ни укола, ни улыбки, ни боли — только безупречная, выученная пустота. Словно скользнули лезвием по коже — точно, без размаха, но намеренно. Не до крови. Просто… чтобы напомнить. Чтобы обозначить: я всё ещё здесь. Всё ещё вижу. Ни поддержки. Ни признания. Ни малейшего намёка на то, что между нами когда-то существовало нечто живое, человеческое. Её глаза скользнули дальше — как будто я был всего лишь элементом сервировки. Серебряная вилка. Или, в лучшем случае, грубый канделябр, которому давно пора сменить свечи. После этого она заговорила. Ловко, уверенно, почти мягко — будто всё, что было только что, просто ошибка в симфонии. — Думаю, Франция проявляет всё больше интереса к частным образовательным инициативам, — произнесла она, подхватывая нить разговора, которую держал лорд Гринграсс. — Министерство ищет пути к международному сотрудничеству через малые академии и программы обмена. Это, безусловно, хороший знак. — Если не учитывать, что большинство этих программ — фикция, — буркнул он. — Способ переслать пару дипломатов и пожать руки. Всё та же мишура. — Возможно, — произнесла Валентина с тем самым оттенком в голосе, от которого у многих мужчин срабатывал рефлекс слушать внимательнее. — Но даже мишура, если она искусно навешана, может казаться золотом. А если повторять достаточно уверенно, даже вымысел становится действием. Политика — не хуже магии в этом смысле. Кто-то хмыкнул. Кто-то кивнул. Кто-то (возможно, я) сглотнул яд, застрявший на языке. Она снова слилась с общим фоном. Словно слила яд обратно в сосуд, откуда вытащила. Её голос растворился в политически нейтральной какофонии, в которой взрослые чувствовали себя так уверенно. Их голоса плыли, сталкивались, обтекали друг друга — как река, у которой давно высох источник. Пенси скучала. Она ковырялась в десерте вилкой, как будто это была практика некромантии. Блейз смотрел в потолок с видом, будто искал ответов у архитектуры. Астония подавленно вздыхала всякий раз, как речь заходила о стажировках, приёмах и высоких стандартах. Я просто ждал. Ждал, когда это закончится. Когда эта притворная игра «цивилизованности» даст сбой. И, наконец, мать подала сигнал. Неприметный, но для нас — отчётливый. Она отложила салфетку рядом с тарелкой — знак, что ужин, по сути, окончен. Дальше — ритуалы. Слово взял Александр. — Я, кстати, привёз из Женевы небольшой подарок… — он поднялся, как будто в нём был заводной механизм. — Одна из последних поставок из коллекционного погреба «Сен-Жюльен». Выдержка около восьмидесяти лет. Хотел бы обсудить с вами, Нарцисса, его тональности. В узком кругу, — он чуть склонился в сторону, глядя на неё снизу вверх, с этой своей безупречно обтёсанной учтивостью. Вот же подхалим, — мелькнуло у меня. Не с яростью. Не с презрением. С тихим изумлением, насколько упорно он продолжал этот танец. Цветы. Бархатная коробочка. Бесконечные реплики о погоде и стабильности. Теперь — вино. Конечно. Всё строго по протоколу обольщения моей матери. Я надеялся, что она откажется. Что взмахнёт рукой с тем своим ледяным «позже». Но мать, как всегда, была образцом. Эталоном. Лезвием без изъяна. — Это очень любезно с вашей стороны, Александр, — произнесла она с той самой улыбкой, что обескровливает, не оставляя следов. — Думаю, дети не обидятся, если мы отлучимся на несколько минут. — Разумеется, — вмешался лорд Гринграсс. — Уверен, у них найдётся пара тем и без вас. Они начали подниматься. Мать — грациозно. Александр — с лёгким наклоном головы, почти как паж в древней пьесе. Мадам Забини — грациозным скольжением, словно в этом доме её ноги не касались земли. А потом — Валентина. Она не спешила. Медленно отодвинула стул. Сделала паузу — на полудох, как будто что-то проверяя внутри себя. Затем встала. И — взгляд. Брошенный через плечо, будто случайный. Слишком быстрый, чтобы считать прямым, но слишком точный, чтобы считать случайностью. Я не дёрнулся. Не отвёл глаз. И не сделал даже намёка на ответ. Иди. Дегустируй свои тональности. Я и так знал все оттенки, которые ты оставила во мне. Дверь закрылась за ними мягко. Беззвучно. Как крышка гроба. Мы остались за столом. Без старших. Без этой вечной тени «правильности». За дверью послышались глухие голоса. Кто-то наливал вино. Кто-то фальшиво смеялся. Кто-то, возможно, делал глоток и притворялся, что вкусил глубину эпохи. Пенси резко откинулась на спинку кресла, сцепив руки за головой. — Мерлин, наконец-то. Я думала, у меня мозг вытечет от этой «тональности». — Прямо из горлышка будем? — хмыкнул Блейз. — Если притащишь бутылку — возможно. Но, предупреждаю, я всё ещё слегка под градусом от зелья, которое мама в меня впихнула. Я позволил себе лёгкий выдох. Не улыбку. Просто выдох. Не потому, что стало легче — нет. Но потому, что хотя бы исчезла иллюзия. Пусть будет тишина. Пусть будет цинизм. Пусть будет хриплый, усталый голос Пенси, и насмешка Блейза, и молчание Дафны. Пусть будет что угодно, кроме их хрустальных бокалов, фальшивых тостов и того взгляда Валентины — режущего, как воспоминание, от которого всё внутри сжимается до боли. — Ну что, теперь мы наконец можем говорить как нормальные люди, — сказала Пенси, устраиваясь поудобнее на стуле и выдергивая шпильку из волос. Пышная прядь тут же распалась ей на плечо. — А не как брошюра Министерства магии на приёме по случаю подписания очередной «исторической» хрени. — Вот и отлично, — сказал Блейз, потягиваясь. — Потому что у меня давно вопрос: кто, по-вашему, быстрее — гиппогриф или международная бюрократия? — Зависит, какой гиппогриф, — отозвалась Дафна лениво. — Если наш, домашний, — он споткнётся о первую же бумажку. А если дикий — сожрёт посланника и улетит. Я фыркнул, сцепив пальцы на коленях. Официальная часть закончилась, но напряжение никуда не делось. Оно просто сменило форму: из жёсткой, зафиксированной — в тягучую, почти уютную. Будто лёд растаял, но остался холод. — Интересно, — сказал я, бросив взгляд в сторону закрытой двери. — Какой тост они поднимут в гостиной? За союз? За стабильность? Или за то, чтобы не всплыли скелеты из всех шкафов? — Я бы выпила за последний, — откликнулась Пенси, качнув бокалом, в котором плескалась тыквенная настойка. — А лучше — чтобы шкафы сгорели к мантии к Мерлину. — О, Пенси, — протянул Блейз с притворным сочувствием, — тебе опять не дали сказать тост? Или просто не выслушали мнение о международной политике? — У меня было мнение, — огрызнулась она. — И оно звучало так: «Дайте мне поесть, а потом отстаньте». Дафна усмехнулась, но взгляд у неё был отстранённый. Она всё это время ковыряла десерт, будто не могла решиться — есть его или использовать в качестве оружия. В конце концов, она отложила ложку и посмотрела прямо на меня: — Тебя вымотал матч… или компания? — Серьёзно спрашиваешь? — Я приподнял бровь. — Сложный выбор. — Значит, оба, — кивнула она. — Понимаю. Повисла пауза. Теплая, странная. Почти честная. — Всё-таки, — произнес Блейз, оглядывая нас, — удивительно, как мы ещё держимся. После всего. Кто-то — на зельях, кто-то — на сарказме, кто-то — на квиддиче. А кто-то, — он посмотрел на Дафну, — на зельях, сарказме и квиддиче. — Уймись, — бросила она, но не обиженно. — Просто держу спину прямо и рот — закрытым. Это помогает на всех фронтах. Пенси покрутила бокал в пальцах: — Думаете, они там сейчас обсуждают, как делить власть? Или просто травят байки про старые добрые времена, когда всё было «в порядке»? — Когда всё было в порядке, — сказал я тихо, — мы были слишком наивны, чтобы это понять. — Или слишком напуганы, чтобы смотреть в лицо правде, — добавила Дафна, уже почти шёпотом. Мы переглянулись. Без слов. Без лишнего. Привычка понимать полунамеки осталась с войны. — Слушайте, — сказал Блейз, откидываясь на спинку, — может, пока они там шепчутся в полутоне и «дегустируют», сходим в библиотеку? Или, не знаю, на кухню? У меня от всей этой театральности голова гудит. — А у меня — желудок просит реванша, — добавила Пенси. — Серьёзно, салат из лепестков фиалки и какого-то арктического лосося? Я не павлин, чтоб этим наесться. Дафна закатила глаза, но усмехнулась. Я встал. — Кухня — звучит неплохо. — Вот, — сказала Пенси, поднимаясь следом. — Вот наконец-то — конструктивная инициатива. Мы направились к выходу из зала, и пока наши шаги глухо отдавались в мраморе, мне вдруг стало чуть легче. Как будто, уходя от длинного стола, я оставлял там не только остатки ужина, но и всё то, что никто не говорил вслух. Пока взрослые там, в другой комнате, обсуждали будущее, делили воспоминания и подливали друг другу в бокалы хрустальную ложь — мы просто шли. Шли туда, где не было вишнёвых нот, дипломатических фраз и тонального вина. На кухне царила совершенно иная атмосфера, чем в обеденном зале. Там — хрусталь, поддельная учтивость и вязкая вежливость. Здесь — запах свежего хлеба, блестящая от жира плита и приглушённый свет, который казался почти уютным. Один из домовиков молча протянул нам поднос с фруктами, другой — исчез, едва мы вошли. Они знали, что это наша территория. — Ну, и где тут магия? — протянул Блейз, открывая один из буфетов. — Ах, вот же она. — Он вытащил бутылку — матовая, глубокого зелёного стекла, на которой не было этикетки. Только клеймо на пробке. — Уверен, её хранили для особого случая, — хмыкнула Пенси, — ну, значит, как раз сегодня. — Как раз — послевкусие победы, — фыркнул я, принимая бокал. Мы разлили вино по бокалам, делая вид, что поступаем сдержанно. А на самом деле — хотелось чего-то резкого, крепкого, обжигающего. Чего-то, что напомнило бы: мы ещё живы. — Мне можно? — Астония уже тянулась к бокалу, но Дафна взяла её за руку. — Тебе шестнадцать. Нет. — Это было бы шокирующе, если бы я не пила в гостиной у Гринграссов каждый второй ужин, — буркнула та, закатывая глаза. — Тогда можешь подождать до завтра. Блейз, не моргнув, незаметно долил ей буквально на донышке. Астония просияла и шепнула ему что-то с улыбкой, но Дафна всё видела. И, по-хорошему, должна была бы взорваться. Но она только устало прикрыла глаза и сделала глоток. — Я сегодня слишком утомлена, чтобы тебя воспитывать, — вздохнула она, опираясь спиной на край столешницы. — Мы все утомлены, — поддакнула Пенси. — Мир утомляет. Люди утомляют. Вечерины утомляют. Дафна вдруг вздохнула и сказала: — Жаль, что Тео не с нами. — Думаю, ему сейчас в замке не скучно, — заметил я, глядя в бокал. — Скорее всего, развлекается со своей целительницей. Может, даже делает вид, что ему плохо. Дафна кинула в меня предупреждающий взгляд. — Ох, Дафф, перестань быть святошей. У тебя вообще-то первый… — Пенси, прошу, — сказала Дафна негромко, но с тем особым оттенком в голосе, после которого воздух в комнате чуть сгустился. Пенси тут же замолчала, осознав, что сболтнула лишнее. Она виновато посмотрела на подругу. Дафна одними губами сказала: «Всё в порядке», — и Пенси чуть расслабилась, хотя глаза у неё оставались виновато расширенными. — Я бы отдал прилично денег, чтобы посмотреть сейчас на рожи Уизли и Поттера, — сказал Блейз, откидываясь на стул и вращая бокал в пальцах. — Могу прямо видеть, как они сидят в гостиной, и Поттер вяло бубнит что-то о «чести команды», а рыжий втыкает в стену. — Не думаю, что Поттер предаст этому особое значение, — пожал я плечами. — Для него этот матч — способ отвлечься. Глоток воздуха. Он уже видит себя будущим главой аврората, так что проигрыш в квиддиче — не его трагедия. — А вот Уизли, небось, ревёт в три ручья, — фыркнула Пенси. — Последние недели у него явно идут не по плану. Сначала Грейнджер его бросила — что, прямо скажем, не удивительно. Теперь — проигрыш. С такими темпами он скоро в петлю полезет. — Пенс, — пробурчал Блейз, — хоть раз можешь не говорить вслух то, что думаем мы все? — Уж извините, — развела она руками. — У меня нет встроенного фильтра. — Мы заметили, — отозвалась Дафна, но голос её был уже мягче. Я хмыкнул и сделал глоток. Вино оказалось тёплым, с пряным послевкусием и неожиданной горечью в конце. Как всё хорошее. Шум за дверью нарастал, словно кто-то пытался вбить хаос в идеально выстроенную симфонию. Выкрики — приглушённые, срывающиеся, злые. Глухие удары, будто кто-то неуклюже задел мебель. Хлопки — возможно, от разлитого напитка или резко захлопнутой двери. Всё это звучало почти сюрреалистично на фоне расслабленной, почти ленивой атмосферы на кухне, где воздух ещё хранил аромат выпечки и дубового вина. Повисла тяжёлая пауза. — Что это было? — первой подалась Пенси, нервно вздёрнув голову. — Слышали? — Слышим, — кивнул я и поставил бокал. — Девочки, оставайтесь здесь. Мы с Блейзом проверим. — Ты же ещё в состоянии идти? — прищурился я на Забини, который медленно поднимался, разминая плечи и покачивая головой. — Поверь, я и наследника сейчас в состоянии заделать, — лениво бросил он, усмехаясь и поигрывая бровями. Впрочем, походка у него была вполне ровная — только слегка замедленная, как у человека, который просто очень расслаблен, а не пьян. — Забини, хорош выёбываться, — фыркнула Пенси, закатив глаза. — Иди уже, герой. Мы вышли в коридор, и шаги наши прозвучали глухо по мраморному полу, как барабанный бой перед раскрытием занавеса. Звук за дверью стал громче, будто мы настраивали фокус. Отрывистые голоса, взволнованные, перекрывающие друг друга. Кто-то топнул — или оступился. Где-то вдали звякнул бокал — и его звон отдался во мне, как предвестие катастрофы. — Звук из той комнаты, куда ушли родители, — тихо сказал я, и Блейз кивнул, сразу посерьёзнев. Мы подошли к массивной дубовой двери. Я положил ладонь на прохладную бронзовую ручку, выдохнул — и толкнул створку. Она отворилась медленно, с негромким скрипом, словно колебалась, стоит ли впускать нас в это зрелище. И зрелище действительно стоило того. В центре комнаты, слегка пошатываясь, словно корабль, потерявший якорь, стоял Александр Риколети. Он яростно жестикулировал, пытаясь достучаться до мадам Забини — до неё одной, видимо, оставшейся ещё способной его выслушать. Рядом, словно якорь, но уже живой, его крепко держал отец Дафны. Лорд Гринграсс выглядел как человек, который не просто вышел из терпения — он его закопал. Аккуратно. С церемонией. Но без сожаления. Валентина стояла чуть поодаль. Её осанка была идеальной, как будто она всё ещё позировала для портрета. Но в глазах — в глазах копилась буря. Она держалась только на силе воли и, как мне показалось, на ярости. Не той, что кричит, а той, что сдерживается до последнего, потому что уже не верит в перемены. — Мам? — окликнул я, делая шаг вперёд. — У вас всё нормально? Нарцисса обернулась ко мне с безупречной грацией, как будто всё это безумие вокруг — просто легкий сбой в сервировке. — Ох, Драко, дорогой, — сказала она почти устало. — Да всё в порядке. Просто мистер Риколети… несколько переоценил свои возможности в области дегустации. — Мисс Малфой… — подала голос Валентина. Тихо, но с металлическими нотками, прорывавшимися сквозь извиняющуюся вежливость. — Я искренне прошу прощения за поведение моего мужа. Он знает, что не должен… — она бросила короткий, ледяной взгляд на Александра, — но не остановился. Мне ужасно неловко. Я… — Валентина, — прервала её моя мать, с той самой мягкостью, которую она берегла для случаев почти интимных — когда нужно утешить, но не показать жалость. — Пожалуйста, не извиняйтесь. Он никого не обидел, не нагрубил. А вино с такой выдержкой иногда делает с людьми неожиданные вещи. Поверьте, в этом доме умеют отличать вульгарность от… лёгкой потери равновесия. Валентина чуть кивнула. Но губы её остались сжаты. — Всё равно… — начала она, но голос дрогнул. — Я думаю, что нам стоит трансгрессировать домой. Чтобы не мешать вечеру. Я знаю Александра… когда он такой… — Ох, дорогая, — встряла мадам Забини с каменной вежливостью, — вы можете остаться у нас. Я велю домовикам подготовить спальню. Поверьте, сейчас не лучшее время ни для каминов, ни для магических порталов. С его… — она изящно обвела рукой пространство, как будто хотела сказать «состоянием», но решила, что это слишком прямолинейно. — Мисс Малфой, я сердечно благодарю, — Валентина склонила голову. — Если мы не будем вам в тягость… — Конечно, не будете, — сказала Нарцисса, а потом повернулась к домовику: — Золи, проводи мистера Риколети в гостевую. Проследи, чтобы его уложили. И пусть с ним будет кто-то, но, прошу, не Цилла. Её последние попытки оказания помощи закончились падением в сервировочную тележку. — Да, мисс, — чётко ответил домовик. Тут же в дверях возникли ещё трое эльфов — слаженно, как часовой механизм. Александр пытался что-то пробормотать в сторону Валентины, но язык его заплетался, а взгляд уже плыл. Домовики с поразительной ловкостью — и почти нежностью — обхватили его с двух сторон, третий держал перед собой подушку, на случай если «дегустатор» решит вдруг прилечь не по плану. И ещё один сзади — на случай непредвиденных кульбитов. — Ещё раз прошу прощения, — прошептала Валентина, и впервые за весь вечер её голос был действительно слабым. Я молча кивнул. Мне нечего было сказать. Внутри всё будто медленно расслаивалось — как идеальный соус, который вдруг свернулся прямо на глазах. Остатки изысканности, утончённости и светского лоска расползались, как винные капли по белоснежной скатерти. Я смотрел, как их уводят. Как за спиной матери плавно закрывается дверь. Как всё, что задумывалось как торжество, постепенно превращается в фарс. — Ну что, — наклонился ко мне Блейз, хрипло, почти весело, — пари я выигрываю? Я же говорил, что этот ужин не обойдётся без спектакля. Я выдохнул, чуть качнув головой: — Думаю, ты даже занижал ставки. Он усмехнулся: — Знаешь, Малфой, у нас с тобой просто талант притягивать хорошо одетый позор. — Или просто — хорошо припрятанную правду, — отозвался я, всё ещё глядя в закрывшуюся дверь. — Что, по сути, одно и то же. И на мгновение в комнате стало особенно тихо. Тихо, как бывает только перед бурей. Или перед тем, как всё окончательно сходит с ума. — Пошли в сад, — вдруг сказал Блейз, поднимаясь с мягким ворчанием. — Надо проветриться. И покурить. У тебя, надеюсь, остались? Я кивнул. Слишком громко в доме, слишком душно — нужно было выбраться. Мы прошли мимо кухни, где всё ещё слышался звон бокалов и голос Пенси, возмущённо спорящей с Астонией, пересекли стеклянный коридор, ведущий в оранжерею, и вышли в сад. Там, под тёмным небом, стало легче дышать. Воздух был прохладным, терпким, пропитанным влажной зеленью, дымом каминов и остатками осенних роз. Небо висело низко и не спеша затягивалось тучами. Где-то за деревьями стрекотал ночной зверёк. Мы остановились под беседкой. Блейз щёлкнул пальцами, извлёк сигареты и зажигалку. Секунда — и пламя на миг осветило его скуластое лицо. — Видимо, я недооценил стерву, — начал он сразу, без прелюдий. — Она точно что-то сделала с Александром. — Ты это серьёзно? — я посмотрел на него искоса. — Вот прям "сделала"? Заколдовала, отравила? Может, ему порчу наслала? — Не шути. Ты, похоже, забыл, кто такой Александр Риколети. Он друг моей матери уже лет тридцать, Малфой. Не первый приём, не первое вино, не первый вечер. И он всегда, слышишь, всегда держал себя в руках. Выпьет — да. Захмелеет — бывает. Но чтобы вот так, с одного вечера, свалиться как мешок картошки? Это не похоже на него. — Может, просто стареет? Ты видел его? У него уже волосы седые. Он принёс это креплёное вино — сам — и выдул почти всё один. Ну и понесло. Ничего мистического. — Пф, стареет. — Блейз затянулся, выдохнул медленно. — Он бы ещё летос мог выпить бочку и потом сыграть на фортепиано «Марш Гоблинов» носом. А сегодня — еле на ногах стоит и чуть не лапает мою мать. Я тебе говорю — Валентина что-то подмешала. — Ты параноик. — Я мотнул головой. — С чего ей это делать? — Потому что она такая. Игрок. Манипулятор. Ты думаешь, она просто пришла сюда поужинать? Просто так появилась на матче, засветилась перед министром, устроила улыбочки твоей матери? Да у неё наверняка всё это по плану. Она, может, хочет влезть в семью. Или в доверие. Или в постель. Любую постель. Ты правда думаешь, что её остановит муж? — Она даже не знает, где моя спальня, — буркнул я, хотя уже знал, что этот аргумент слаб. — Она тебя по запаху найдёт, Малфой. Или по отражению в чайной ложке. Уверяю, она из тех, кто и под оборотным зельем сможет соблазнить зеркало. — Забини, хватит. — Я резко повернулся к нему. — Прекрати говорить о ней так. Не нравится — не общайся. Но не надо её оскорблять. — Я не оскорбляю. Я тебя предупреждаю. — Он скрестил руки, сигарета дымилась между пальцами. — Я знаю таких, как она. Это не просто женщина. Это беда в дорогом белье. И если ты не очнёшься, то сам не заметишь, как окажешься в ловушке. — Лучшая помощь с твоей стороны — это заткнуться, — ответил я тихо. — Я справлюсь. Мы стояли в тишине. Листья под ногами чуть шуршали от ветра. Из дома доносились приглушённые звуки — где-то поставили музыку. Я втянул холодный воздух. — Если она хоть попытается, — вдруг сказал Блейз, не глядя на меня, — я всё равно буду рядом. Учти это. Я ничего не ответил. Но знал — он не блефует. Мы замолкли. Несколько минут просто курили и слушали сад. Потом где-то за спиной раздался щелчок — открылась дверь, и на ступени вышла Серена Забини. Она была в длинной шёлковой накидке, сигарета уже тлела в пальцах, а на лице играла полуулыбка. — А что это вы тут делаете, мальчики? — наигранно строго спросила она. — Неужели курите? — Мам... — простонал Блейз, опуская взгляд. — Ох, не переживайте. — Она рассмеялась и подмигнула мне. — Драко, твоей матери я ничего не скажу. Ты уже большой. А вот ты, Блейз... даже не думай присаживаться на эту гадость. — Мам, ты же сама куришь, — фыркнул он. — Вот такой пример ты мне подаёшь? — Дорогой, — с достоинством сказала она, затягиваясь, — я всех вас переживу. Вот уж поверь. Я ещё помню времена, когда сигареты зачаровывали на аромат фиалок. Был стиль. Не то что теперь. — Поверь, мам, мы тебе верим, — хмыкнул Блейз, и мы переглянулись. — А что это с Александром сегодня? — спросил Блейз, выдыхая. — Честно, я его не узнала. Он же всегда был стойкий. Сколько мы с ним пережили... — Да, он вёл себя странно, — осторожно заметила Серена. — Я даже не знаю… — Мы с ним пили на равных столько лет. Хотя твоя мамочка, конечно, всегда побеждала его в этом деле. Но сегодня он прямо сдал. Возраст, видимо, берёт своё. — Может, тогда тебе тоже пора сбавить обороты, мам? — усмехнулся Блейз. — Ох, не учи маму. — Она шутливо погрозила ему пальцем. — Без тебя сорок лет прожила, и ещё столько же проживу. Это ты лучше думай, как бы мне внуков подарить. — Просто сказал, — пожал плечами он. — И что вы тут обсуждали, а? Девушек? Или, может, мальчиков? — Мам! — хором выдохнули мы. — Блейз, ты как твой отец — ни одной юбки не пропустишь. Это гены. Тут всё понятно. А вот ты, Драко… Есть у тебя кто-то интересный на горизонте? — Ничего такого, Серена, — сказал я, стараясь не улыбнуться. — Ох, ну и жаль. Будь я хоть на десять лет моложе — ты бы точно был мой. С этими скулами... — Мама, пожалуйста, — взвыл Блейз. — Не позорь меня. — Не мешай маме строить личную жизнь! — с усмешкой вставил я. — Мам, найди себе другую жертву, а не моего лучшего друга, — добавил он. — Какой ты собственник, Блейз, — протянула она игриво. — А может, ты неравнодушен к Драко? А? Мы рассмеялись. Щёки у Серены порозовели — вино, сигареты и осенняя ночь делали своё дело. — Мам, прошу. Иди в дом. — Ох, Блейз… — вздохнула она. — Твой отец был не занудой. Он жил с размахом. Любил пробовать всё. Помню, как он привёл к нам одну пару, и мы... — МАМА! Ради Мерлина, иди в дом! Выпей воды. Лучше — ложись спать. — Хорошо, хорошо. Может, ты и прав. Вино, правда, было крепким. Спокойной ночи, мальчики. — Она докурила, стряхнула пепел, бросила окурок в урну, игриво мне подмигнула и удалилась, легко покачивая бёдрами. Мы остались вдвоём. — Если я хоть раз стану таким же, пристрели меня, — сказал Блейз. — Без вопросов, — ответил я. Когда мы с Блейзом вернулись на кухню, там всё было по-прежнему — мягкий свет, пустые бокалы, девчонки, обмякшие в креслах, с ленивыми улыбками и слегка покрасневшими щеками. Пенси потягивала остатки вина с таким видом, будто это был эликсир бессмертия. Дафна уже скинула туфли и сидела, поджав ноги, устало прислонившись к стене. Астония тихонько хихикала чему-то на ухо старшей сестре. — И долго вы там совещались, командиры? — съязвила Пенси, не поднимая взгляда. — Всё под контролем, — ответил я, подходя к столу. — Участник вечернего шоу изолирован, как и положено особо ценным экспонатам. — А Валентина? — подняла брови Дафна. — Уже ушла спать, — ответил Блейз, бросив взгляд в сторону двери. — Или растворилась в тенях, чтобы вернуться под утро в новом обличье. — О, заткнись, — отозвалась Пенси с ленивой усмешкой. — Ты уже бредишь. Ещё бокал — и ты начнёшь взывать к древним духам дома Малфоев. — Эти духи сегодня и так перебрали, — пробормотал я, усаживаясь обратно. Мы провели ещё полчаса за неспешной болтовнёй, вспоминая нелепые истории с бала, делая ставки, кто первым заснёт в гостевой, и в каком состоянии проснётся Александр. Смех был немного натянутый, но всё же искренний — как будто мы пытались компенсировать ощущение зыбкости, нависшее над вечерним домом. Мысли упрямо возвращались к одному: всё слишком напоминало бурю перед чем-то большим. Когда девочки, одна за другой, начали подниматься, мы с Блейзом вызвались проводить гостей. Нарцисса, уже в тонком кашемировом палантине, элегантно подала руку лорду Гринграссу. Серена, сияющая в лёгком опьянении, проскользнула рядом, касаясь плеча сына с материнской многозначительной нежностью. Мы спустились вниз, к порталу у библиотеки, откуда семья Гринграссов трансгрессировала первой. — Прекрасный вечер, — сказал лорд Гринграсс, кивнув мне. — Надеюсь, в следующий раз он пройдёт без таких… внезапных кульминаций. — Как знать, — усмехнулся Блейз. — Может, это и есть новая норма. Когда ушли и Пенси с матерью, и младшие, в доме снова стало тихо. Даже слишком. Мы с Блейзом с Нарциссой стояли на пороге главного холла, будто медлили. Я заметил, как мать бросила взгляд вверх по лестнице, к своим покоям, потом на меня. — Думаю, вам стоит немного отдохнуть, — сказала она. — Вечер был… насыщенным. Я попрошу эльфов убрать всё утром. Спокойной ночи, мальчики. — Спокойной, — кивнул я. — Спасибо за то, что… держалась. Она мягко коснулась моей руки и ушла. Остались только мы с Забини. — И всё-таки, — заговорил он, когда мы свернули к лестнице, — ты, блядь, серьёзно не собираешься наложить чары на дверь? — Блейз… — Нет, серьёзно. Ты видел, как она на тебя смотрела? И как она не сказала ни слова весь этот час? Это не женщина, это ядовитая змея, которая ждёт, когда ты моргнёшь. — Она не будет рисковать. Домовиков тут больше, чем гостей. Плюс спальня моей матери в двух шагах. Поверь, Валентина не настолько безрассудна. — Ага. И если она вдруг залетит от тебя? Что потом? Вести будущую миссис Малфой в Министерство на учёт? Или что — дяде Блейзу всё разруливать? — Всё будет нормально. Утром они уедут. И всё забудется. — Вот ты так и говоришь, как будто ты уже был в этой ситуации. — Он покачал головой. — Ты всегда был чертовски наивен, когда дело касалось женщин старше тебя. Особенно тех, которые смотрят, как будто хотят тебя съесть. Целиком. Без соли. — Забини, — вздохнул я, — спасибо за заботу. Правда. Но сейчас мне просто нужно спать. Он не ответил сразу. Только остановился на ступени выше, оглянулся. — Если что — ори. Я рядом. Но не жди, что буду гладить её по голове, когда она будет сожрать тебя пытаться. — Принято. Он покачал головой в последний раз и скрылся в коридоре. Я остался один на лестничной площадке. В доме было тихо. Слишком тихо. И в этой тишине я вдруг понял, что ни голосов, ни шагов Валентины я с момента возвращения больше не слышал. Ни звона бокалов, ни шелеста ткани. Только ощущение… как будто кто-то всё ещё здесь. Как будто кто-то наблюдает. Я мотнул головой, отбросил эту мысль и направился в свою комнату. Будучи уже в своей комнате, я проигнорировал всё, что наговорил мне Блейз. Ну действительно, какая чушь. Валентина не настолько глупа, чтобы лезть ко мне в спальню. Дом полон домовиков, комнаты близко, мать — буквально через стену. Даже если бы у неё был какой-то дьявольский замысел, она не стала бы рисковать. Это же Малфой-манор, а не мотель на окраине. Я не стал накладывать чары. Просто переоделся, бросил на кресло рубашку и плед, лег в кровать и, немного полистав книгу, задремал. Глубокая, усталая дрема — такая, в которую проваливаешься мгновенно, будто отключают свет. Проснулся я не от звука. От ощущения. Кровать немного прогнулась. Кто-то сел на край. Сонная часть мозга ещё боролась за право остаться в покое, и я, не открывая глаз, проворчал: — Забини, иди к чёрту. Дай поспать. — Ну вот, а я надеялась на чуть более тёплый приём, — прозвучал знакомый, низкий, тёплый женский голос. Глаза открылись сами. Я резко сел, и в следующую секунду сердце упало куда-то в живот. В конце кровати, спокойно, как будто это её место, сидела Валентина. Распущенные волосы спадали на плечи, на ней был тонкий, почти прозрачный пеньюар, в котором больше было намерения, чем ткани. В полумраке комнаты её кожа казалась мерцающей, как у призрака с магического портрета — слишком живая, чтобы быть сном, и слишком дерзкая, чтобы быть реальностью. — Привет, сладкий. — Она чуть наклонила голову и улыбнулась. — Давненько не виделись так… с глазу на глаз. — Валентина… — выдохнул я, так и не веря до конца, что проснулся. — Что, чёрт возьми, ты тут делаешь? — Не говори так грубо, — мягко протянула она и сделала движение вперёд. — Я просто… зашла на минутку. По старой памяти. — Это безумие. Ты понимаешь, где мы находимся? — Конечно. — Она провела пальцами по краю подушки. — В спальне твоего детства. Где ты наверняка когда-то мечтал о взрослых вещах. Сильно изменилось с тех пор? Я сжал челюсть, потому что не знал, смеяться или сорваться. — Ты не должна была… — начал я, но она перебила. — Я не должна была? Драко, милай, я ничего не «должна». Мы давно не в том возрасте, чтобы говорить друг другу, что делать. Я захотела увидеть тебя. И вот — я здесь. Всё просто. — Ты даже не знаешь, где моя спальня, — попытался слабо возразить я. — Не будь наивным. — Валентина улыбнулась, не меняя позы. — У женщин моего поколения есть свои способы. Кроме того… — она провела рукой по пеньюару, — разве я могла ошибиться дверью? Я молчал. Потому что всё внутри было странно: не страх, не вожделение, не смущение. Это было ощущение ловушки, в которую я вошёл сам. Слишком красиво, слишком гладко, слишком… предсказуемо. — Я просто скучала, — произнесла она уже тише. — Не думай, что я пришла с какой-то великой миссией. Я не прошу ничего. Только минуту. Только взглянуть. Только напомнить тебе, что ты — живой. И, может быть… что ты мне нравился немного больше, чем должен был. Я чувствовал, как с каждым её словом мои мысли становятся мягче, мутнее. Это был не флирт. Это было искусство, отточенное, старинное, в нём не было суеты — только плавность и ядовитая честность. — Валентина… — сказал я почти сдержанно. — Ты должна уйти. — И я уйду, — пообещала она. — Обязательно. Через минуту. Если ты попросишь. Она поднялась на колени. Двигалась легко, уверенно. Пеньюар сполз с плеча, обнажив ключицу. Она подошла ближе, так, что я мог чувствовать её дыхание на своей шее. — Но скажи честно, Драко. Ты ведь подумал обо мне раньше, верно? Я молчал. Потому что ответ — уже был в воздухе. — Ты ведь подумал обо мне раньше, верно? — повторила она, чуть склонив голову, как будто разговаривала с провинившимся мальчишкой. Я не ответил. Просто сидел, не двигаясь, как будто любое движение может всё разрушить. Или, наоборот, запустить что-то, к чему я не был готов. — Конечно, подумал, — сама же и ответила она, пальцами касаясь покрывала между нами. — Ты всегда был слишком гордым, чтобы признать, что скучаешь. Но ты скучаешь. Я знаю этот взгляд. У твоей матери такой же, когда она пытается сделать вид, что её не волнует, почему отец в сотый раз не вернулся вовремя. Эти глаза, Драко, слишком честные для лжи. Я тяжело выдохнул. Всё это было неправильно. Дико. Но чёрт возьми, как она говорила. Как будто медленно разворачивала шелковую нить — и душила ей. — Ты женатая женщина, — выдавил я наконец. — Я? — Валентина рассмеялась, тихо, но с оттенком горечи. — Милай, я — витрина. Красивая, дорогая, изысканная. Но за стеклом пусто. Мы с Александром уже давно живём как два дипломата, а не как муж и жена. И он это знает. Так что не мучайся своей благородностью. Ты мне не изменяешь — ты просто... вспоминаешь, каково это, когда к тебе тянутся не по статусу, а потому что ты нужен. Я опустил глаза. Потому что её слова слишком точно били в слабые места. Во всё то, что я сам себе запрещал даже осознавать. — Перестань, — прошептал я. — Валентина, хватит. — Что именно? — она снова приблизилась, медленно, как хищница. — Говорить правду? Или делать то, что тебе самому хочется? Её рука легла мне на плечо. Лёгкий, почти невесомый жест, но я будто ощутил вес заклятия. Она знала, как дотрагиваться — так, чтобы это невозможно было игнорировать. Ни один нерв не остался без реакции. — Я скучала по твоей кожей, по твоему запаху. Ты стал крепче, взрослее. Уже не мальчик. Но, знаешь, — она наклонилась ближе, — внутри ты всё такой же. Неотёсанный, бешеный, сжимающий зубы, когда не можешь признаться себе, что тебе приятно. Я сжал кулаки. Всё внутри будто билось в клетке. — Ты не имеешь права… — Не имею? — прошептала она и скользнула пальцем по моей скуле. — Я не имею права желать тебя, когда ты сам — вот он, сидишь, не отстраняешься, не зовёшь никого… Не ври, Драко. Я тебе нравлюсь. Даже сейчас. Даже здесь. Я поднял глаза. Да, во взгляде было всё — страх, гнев, желание, замешательство. Потому что она была права. По-своему. Чёртовски права. — Ты использовала меня, — сказал я. — Нет, — голос её стал тихим, почти ласковым. — Я просто взяла то, что ты сам протянул. В те ночи на Сицилии ты тоже был взрослым, Драко. Ты знал, что делаешь. И тебе это нравилось. Не притворяйся, что забыл. Молчание повисло между нами. Она не давила — теперь просто смотрела, как я сам себя грызу изнутри. Валентина умела ждать. Умела разжигать не действием, а паузой. Я отвернулся. Но её ладонь скользнула по моей груди, тонко, почти мимолётно. И сердце заколотилось быстрее. — Я уйду, если ты скажешь это. Без истерик. Без уговоров. Только скажи, что не хочешь меня. Я открыл рот — но слова застряли. Горло пересохло. — Ну вот, — прошептала она. — Вот и всё, что мне нужно было услышать. И медленно, мучительно медленно, подтянулась ближе. Я чувствовал её дыхание на своей коже. А потом — её губы у самого уха: — Не бойся себя, Драко. Самое страшное ты уже сделал. Ты дал мне войти. Она прижалась ближе, и её бёдро мягко скользнуло по простыне. Пеньюар, если это вообще можно было назвать одеждой, чуть сполз с плеча, обнажая изгиб ключицы и начало груди — аккурат настолько, чтобы не дать забыть, что под ним нет ничего. Я сжал зубы. — Скажи мне «нет», — снова прошептала она. — Один раз. И я уйду. Но ты же не можешь. Потому что скучал. Потому что тебе не хватало меня. Я хотел отстраниться. Честно. Хотел — и не смог. Она знала каждый миллиметр моей слабости, каждую трещину. И пользовалась этим мастерски. Как опытный дирижёр — моими рефлексами, моей тоской, моей памятью. — Скучал по мне, Драко? — её губы скользнули по моей шее, чуть коснувшись челюсти. — По тому, как я изгибаюсь? Как стону? По тому, как я знаю, чего ты хочешь, ещё до того, как ты сам успеешь это понять? Я судорожно выдохнул. Её ладони уже были на моей груди, под тканью, скользили вниз, по животу, к поясу брюк. Никаких лишних слов. Только дыхание. Только жар. — Ты ведь ни с кем так и не смог, да? — шептала она, обхватывая меня ногами, прижимаясь ближе. — Потому что всё остальное казалось пресным. Не мной. Не этим. Я хотел закричать, что она манипуляторша. Что это ошибка. Что это не должно было произойти. Но тело предало меня первым. Я поймал её лицо, сжал, будто пытаясь затормозить, заткнуть — но вместо этого впился в губы. Жадно, грубо, словно голодный. Она застонала — коротко, удовлетворённо, и ответила с такой же страстью. Мы поцеловались так, как целуются только те, кто слишком долго делал вид, что не вспоминает. Валентина легко перекинулась надо мной, оседлала, её волосы упали мне на грудь, а пеньюар, наконец, окончательно сполз с плеч. Я провёл руками по её спине, по бедрам — и чёрт возьми, я скучал. До боли. До ломоты в пальцах. Я сорвал с себя рубашку. Её руки уже срывали ремень, брюки, дыхание стало резким, неровным. Она наклонилась, провела языком по моей ключице и прошептала: — Вот так, Драко. Дай мне всё, что ты копил. Всю злость. Всю тоску. Всю нужду. Когда она опустилась на меня, я задохнулся. Это было не нежно. Это было яростно. Это было как тогда — в жарких сицилийских ночах, когда между нами не было ни морали, ни обязательств, только голод и безумие. Она двигалась с хищной грацией, изогнутая, сводящая с ума. Её ногти оставляли царапины на моей коже, а голос — отпечатки в сознании. Я вцепился в её бёдра, в её талию, в реальность. Она качалась на мне, как будто танцевала. Как будто дразнила даже в этом. В каждом движении было превосходство. Опыт. Власть. Я потерял контроль. И это было чертовски хорошо. Я не знал, как долго это длилось. Время распалось — на дыхание, на движения, на касания. Её кожа была горячей, гладкой, пахла грехом и восточной парфюмерией, которую она, наверняка, наносила специально. Только на эту ночь. Только для меня. Она не просто двигалась — она вела. Командовала. То ускоряя темп, то вдруг замирая, заставляя меня стиснуть зубы и выгнуться к ней навстречу. Она умела быть жестокой — в том, как оттягивала удовольствие, как усмехалась в полумраке, будто знала, что я уже её. Всю жизнь знал, как выглядят роковые женщины — читал о них, видел в театрах. Но только с ней понял: они существуют. — Смотри на меня, — прошептала она, и её ладонь легла мне на щёку. — Не смей закрывать глаза. Я хочу видеть, как ты ломаешься. И я ломался. С каждой её волной, с каждым стоном, с каждым плавным изгибом её спины. Пальцы скользнули в её волосы, я притянул её ближе, целуя яростно, как утопающий хватается за воздух. Она чуть отстранилась, прикусила мою нижнюю губу и выдохнула прямо в рот: — Всё ещё думаешь, что мог бы забыть? Я не ответил. Только резче вжал её в себя, вдавил пальцы в её бёдра, рванулся навстречу. Она ахнула — этот звук ударил сильнее, чем любой заклинательный всполох. Не женщина — огонь. Преступление, за которое хотелось сдаться без суда. Валентина откинулась назад, опираясь руками мне в грудь, выгибаясь, как кошка в жару. Грудь её покачивалась в ритме движений, пеньеар уже был где-то на полу. В свете лунного света через окно она казалась почти нереальной — как иллюзия, мираж, безумие. — Да, вот так… — прошептала она. — Дай мне то, что прятал. Что боялся отдать. Что копил на других. Я перевернул её. Схватил за бёдра, вжал в постель. Теперь я двигался — яростно, глубоко, как будто хотел стереть память, а наоборот — делал её ярче. Её пальцы вцепились в простыни, губы издавали тихие, рваные стоны. Она больше не командовала. Она принимала. Когда всё кончилось — долго, медленно, раздирающе — мы лежали молча. Потные. Раскалённые. Переплетённые. Слишком близко. Она первой нарушила тишину: — Скажи мне, что не соскучился. Я не ответил. Потому что чертовски соскучился. Не по ней — по этому. По себе таким — без тормозов, без границ, без морали. И это пугало меня больше всего. Я проснулся один. Одеяло было скинуто на край кровати, простыни спутаны, подушка всё ещё хранила чужой запах. Я лежал на животе, уткнувшись лбом в ту самую подушку, и пару секунд просто дышал. Пусто. Тихо. Никакой Валентины. Пальцы машинально сжались в ткани — и я поймал себя на том, что снова перебираю в голове детали. Шея, голос, то, как она шептала моё имя… Чёрт. Я выругался про себя и перевернулся на спину. В потолке, как назло, не было ни одной трещины, за которую можно было бы зацепиться взглядом. Быстро взглянул на часы. Почти десять. Поздно, как для утреннего подъёма в родительском доме, особенно если учитывать, что половина гостей осталась с ночёвкой. Но я не мог встать раньше. Не хотел. Телу было всё равно. А мозгу — слишком не всё равно. Я натянул домашние штаны, футболку. Привёл себя в порядок в ванной, не глядя в зеркало — не потому что боялся увидеть себя, просто не хотелось встречаться взглядом. Своим же. Спускаясь по лестнице, я услышал голоса. Смех. Гул посуды. Значит, я не один такой ленивый. Остальные тоже только-только проснулись и спустились на завтрак. В столовой уже сидели. Я поцеловал мать в щёку и негромко поздоровался со всеми: — Доброе утро. — Драко, что это на тебе? — тут же прошипела мама, оглядывая мой наряд. — Где твои манеры, юноша? У нас, между прочим, гости. — Улыбка — тоже часть манер, — сказал я с ленцой и занял место за столом. По правую руку от меня сидел Блейз. Он был помят, как салфетка после пира, с полузакрытыми глазами и кружкой чёрного кофе в руках. Его мать, напротив, выглядела на удивление бодро и уже читала какую-то колонку из «Пророка», пока одновременно отчитывала сына: — Ты слышал мисс Малфой? Приличный человек, даже если ему плохо, спускается к завтраку с лицом, а не с похмельной тенью. — Да-да, мама, прости, что не привёл с собой фанфары, — пробормотал Блейз. — Просто хотел выпить кофе, а не получать утренний суд. — Манеры, Блейз, манеры, — отрезала она, не отрываясь от чтения. — Всё хорошо, — вмешалась Нарцисса, — твоя мама просто не успела допить свой кофе с коньяком. Поэтому и ворчит. — Ох, ну где же твои домовики, Нарцисса, — вздохнула Серена, театрально посмотрев на потолок. — Я же просила подать мне кофе ещё десять минут назад. — А вот и он, — сказала мама, когда в арке появился Золи с подносом. Домовик чинно поставил перед Сереной чашку, поклонился и исчез. — Блаженство, — выдохнула Серена, сделав глоток. — Хоть кто-то в этом доме ценит истинные потребности женщины. — Ну что, матушка, отлегло? — подначил Блейз. — Юноша, если ты думаешь, что раз ты уже взрослый, то я не выпарю тебя за неуважение к матери… — Пей кофе, мам. Пока ты его не допьёшь, ты общаешься как угроза международной безопасности. — Так не мешай наслаждаться, сынок, — улыбнулась она в чашку. Я переглянулся с мамой — она, как всегда, сохраняла сдержанную грацию, но уголки губ дрогнули. Эти пререкания между Сереной и Блейзом всегда были чем-то вроде традиции. Нам с матерью оставалось только молча наблюдать. В нашем доме подобной открытости не поощряли, но Серена была слишком давней подругой, чтобы кто-то всерьёз возражал. Я бросил взгляд влево. Валентина сидела, не отрываясь от своей чашки. Она выглядела безупречно — как будто не она кралась этой ночью в чужую постель, как будто не она шептала мне в темноте то, от чего кровь пульсировала в висках. На ней было утреннее платье цвета слоновой кости, волосы аккуратно собраны. Ни одного взгляда в мою сторону. Ни намёка. Ни воспоминания. Как будто ничего не было. И чёрт возьми, в этом была её главная сила. Александра за столом не было. Наверное, всё ещё спал. Или не мог встать. Мама, тем временем, отпив чаю, обратилась к присутствующим: — Итак, дорогие гости. Надеюсь, вы хорошо выспались этой ночью? — Да, спасибо, мисс Малфой. Спал как убитый, — отозвался Блейз. — Манеры, Блейз, — сразу же отреагировала его мать, как будто включили сигнал тревоги. — Прошу прощения за вольность, — бросил он, не скрывая усмешки. — Всё хорошо, — кивнула мама. — Просто утро — время благородной тишины, а не крикливых остроумий. — Ага, особенно когда на завтрак кофе с морализаторством, — пробормотал Блейз в кружку. Я тихо усмехнулся. Снаружи, за окнами, сад заливал солнечный свет. Слуги шуршали по дому, перенося посуду, подавая тосты, кофе, холодные закуски. Дом снова жил своей размеренной, аристократической жизнью. Но внутри меня что-то ещё пульсировало. Вечерняя тень. Ночная тишина. То, чего не было. Или то, что никто больше не должен был знать. В скрипнувшей тишине за дверью послышались неспешные шаги, и через несколько секунд на пороге появился Александр Риколети. Выглядел он, мягко говоря, как жертва неудачного эксперимента зельеварения. Глаза покрасневшие, под ними — тяжёлые мешки, кожа бледная, будто его всю ночь выворачивало. В руке он держал бутылку минералки с этикеткой «Санпеллегрино», полупустую — явно доставленную домовиком в экстренном порядке. Его мантия была застёгнута криво, волосы растрёпаны, а походка… скажем так, он больше плыл, чем шёл. — Всем… доброе утро, — прохрипел он и с тяжким стоном опустился на стул рядом с Валентиной. Она, не подняв глаз от газеты, неспешно кивнула: — Доброе утро, дорогой. И продолжила читать. В её голосе было ровно столько холодной вежливости, чтобы Александр почувствовал себя ещё хуже, чем выглядел. Мама обернулась к нему с вежливой тревогой: — Как вы себя чувствуете, Александр? — Да, как ты себя чувствуешь, старый башмак? — без тени сочувствия добавила Серена, откидываясь в кресле с кружкой кофе в руке. — Мама, — покачал головой Блейз, но при этом прыснул в кулак, не сдержав смех. Александр потёр виски, как будто хотел стереть из памяти всю прошлую ночь: — Благодарю за беспокойство… уже лучше. Но голова всё ещё мутная, будто мне её вчера вытащили и взбили в миске. Не представляю, как так вышло. Он взялся за минералку, сделал осторожный глоток и понизил голос: — Дамы, позвольте принести свои глубочайшие извинения за вчерашнее. Я… мало что помню, но очень надеюсь, что не вёл себя… неподобающе. — Всё хорошо, Александр, — сдержанно ответила мама. — Вы пошли спать, и домовики проводили вас в гостевую спальню. Без эксцессов. — Ох, хорошо… хорошо, — пробормотал он с облегчением. — Всё равно… мне ужасно неудобно, Нарцисса. Я совершенно не хотел доносить вам ни малейших неудобств. Благодарю за гостеприимство… и за то, что позволили переночевать. Мама изящно улыбнулась и отставила чашку: — Поверьте, Александр, стены этого дома видели такое, что вчерашний вечер — сущая прелюдия к обычной пятнице. И уж точно — вы вчера были предельно сдержанны. Никто не в обиде. — Вообще-то я в обиде, — хмыкнула Серена, бросив на него насмешливый взгляд поверх чашки. Александр побледнел ещё больше — если это вообще было возможно. — Обожаю, когда ты так начинаешь, — пробормотал он и понуро уткнулся в бутылку. — Нет, ты мне объясни, — продолжила Серена, ни капли не сдерживая ехидства. — Как так получилось, что мы с тобой двадцать пять лет пили бок о бок, на приёмах, на раутах, на дипломатических ужинах — и всегда держались. А тут — бац. Ты сражён первым же тостом. Что, стареешь? — Ох, Серена, — взмолился он, прижав руку ко лбу. — Прошу тебя, избавь меня от своих колкостей. Мне и так нехорошо. — Так может, тебе и на утреннюю прогулку под ручку со мной не стоит идти? — продолжила она с лукавой улыбкой. — Мама, — встрял Блейз, — ты же обещала не добивать гостей до полудня. — Я? — округлила глаза Серена. — Ничего подобного. Я лишь пытаюсь выяснить, почему мой многолетний собутыльник вдруг решил, что его организм теперь слабее коньяка. Разочаровываешь, Александр. Тот только вздохнул и отпил ещё минералки. Валентина всё это время молча листала газету, но уголки её губ едва заметно дёрнулись вверх — то ли от довольства, то ли от чего-то иного. Я, между тем, наблюдал за ней из-за чашки чая. И вновь — ни одного взгляда в мою сторону. Как будто этой ночью она не оставила на мне ни следа. Ни царапины. Ни поцелуя. Ничего. Стерва. Но дьявольски искусная. Александр медленно приходил в себя. Домовики начали подавать тёплые булочки и джемы. Разговоры вернулись в русло: обсуждали, куда поедут на неделе, когда вернутся в Лондон, и неужели в этом году опять собираются в замок Эйвери на бал. Всё привычно, буднично… слишком обыденно, чтобы отражать то, что было ночью. И только я — всё ещё чувствовал под кожей её пальцы. Мы провели в поместье ещё пару ленивых часов: утренний чай, сборы, обмен вежливостями. Валентина исчезла сразу после завтрака — якобы отдыхать, но мне казалось, что она просто не хочет светиться перед остальными. Блейз хмурился, почти не отпускал шуточек, что было для него нетипично. Серена то и дело посматривала на нас — как будто что-то подозревала. Когда вещи были собраны, а матушка благословила нас на дорогу с традиционным «не сдохни раньше выпускных экзаменов», мы вышли за ворота и, чуть отойдя от защитных чар, трансгрессировали к окраине Хогсмита. С хлопком оказались на тропинке, ведущей к замку. Серая хмурая погода будто чувствовала наше настроение. Шаги Блейза звучали слишком настойчиво рядом со мной. Я знал, что он не выдержит и заговорит. — Малфой… — начал он, голос был слишком осторожным. — Прошу, скажи мне, что ты сегодня ночью не трахнул эту дьяволицу. Я ничего не ответил. Только бросил на него короткий взгляд и продолжил идти. Тишина, как и ожидалось, сказала за меня всё. Он остановился. Я услышал, как он выдохнул сквозь зубы: — Драко… ты чертов кретин. Я медленно обернулся. — Я предупреждал тебя. Я просил тебя, умолял наложить чары. Что, блядь, случилось? Какого хрена ты этого не сделал? — Потому что я не хотел страдать этой твоей параноидальной хернёй, — отозвался я холодно. — Я не думал, что она и правда придёт. Думал, что это всё в прошлом. — И что? — взорвался он. — Она просто материализовалась на твоей кровати, как в лучших историях о фатальных ведьмах? — Я ошибся. — Я пожал плечами. — И знаешь что? Не жалею. — Ты… — он закашлялся от собственного возмущения. — Ты просто клинический идиот, Малфой. Я хмыкнул: — Увянь, Забини. Эта ночь была потрясающей. — Малфой, — голос у него сорвался, — ты головой ударился? Ты хоть понимаешь, что сейчас в эпицентре собственной гигантской задницы? Я усмехнулся: — Поверь, задница, в которой я сегодня был ночью, была великолепной. — Фу, блядь, прекрати! — с отвращением отмахнулся он. — Не нужны мне твои обтекаемые эротические сравнения. Ты влип. Серьёзно влип, чувак! Ты же мог оставить это. Закрыть. Забыть. — Мог. — Я пожал плечами. — Но не захотел. И не жалею. Она… она напомнила мне, каково это. Когда тебя трогают не потому что надо, а потому что хотят. Страстно. Без тормозов. И как она… — И как она чертовски властная, манипулятивная, опасная стерва, — перебил он резко. Я остановился. Медленно повернулся. Голос у меня был ледяной: — Так. Забини. Я тебя предупреждаю. Ещё одно оскорбление в её адрес — и я тебе врежу. По старинке. Без палочки. Он поднял руки, как бы отступая: — Хорошо. Окей. Успокойся, не кипятись. — Тогда заткнись. — Я развернулся и пошёл к замку, не оборачиваясь. Лес стал гуще, над Хогвартсом нависла привычная тяжесть серых туч. Шаги мои были резкими, злость гудела в ушах. Он прав. Он всегда был прав, когда дело касалось опасностей. Но сейчас — он ничего не понимал. Потому что я не просто хотел её. Я скучал по этому ощущению — запретному, опасному, живому. Она знала каждую линию моего тела. И каждую линию моей вины. Я вошёл в замок, как будто возвращался в другую реальность — в ту, где всё это нельзя. Где всё это придётся скрыть.

***

Я остался стоять на месте. Не пошевелился, даже когда шаги Малфоя растворились в сыром утреннем воздухе. Просто стоял, переводя взгляд с тропинки на землю, на серые деревья, на небо, затянутое облаками. Чёрт. Он влип по полной. Я надеялся, что он всё это оставил. Что закопал, похоронил, выкинул. Что он, наконец, понял — Валентина опасна. Не в смысле «сломает тебе сердце» — нет, она куда хуже. Она ломает тебя, и ты даже этого не замечаешь. Но Малфой, как всегда, не смог устоять. Ему обязательно нужно пойти по острию ножа, всадить себя в пламя, в омут, в проклятую тьму — лишь бы не чувствовать пустоту. Вечно этот идиот находит приключения на свой идеально отутюженный зад. Я выдохнул и прикрыл глаза. В голове пульсировала одна мысль: «Что теперь делать?» Потому что если оставить всё как есть, он будет скатываться глубже. Валентина его не отпустит. Она засосёт его, как трясина. А если он попадёт в беду — я, мать его, опять буду тем, кто вытаскивает. Кто прикрывает. Кто врет. Кто чистит следы. Кто объясняет его поступки перед матерью, перед деканами, перед собой. Я не хочу снова быть этим человеком. Надо что-то делать. Нужно сбить прицел. Перенаправить фокус. Сместить внимание. Он снова сильно увлёкся этой стервой, я это видел. Видел по глазам, по голосу. Он не игрался — он снова в ней утонул. Значит, я должен сунуть ему под нос что-то, что будет для него хотя бы меньшим злом. Я зашёл на территорию замка и медленно пошёл по коридору, всё ещё переваривая произошедшее. Варианты перебирались один за другим. Драко не пойдет на что-то лёгкое. Ему нужно сопротивление. Уровень. Драма. Огонь и лёд в одном флаконе. И тут меня накрыло. Грейнджер. Да. Да, чёрт возьми. Это оно. Это его спасение. Малфой давно о ней не говорил. Подозрительно давно. Даже когда я пытался шутить, вбрасывать, аккуратно намекать — он либо молчал, либо мгновенно обрывал тему. Значит, что-то осталось. Значит, всё ещё тлеет. И если уж выбирать между этой властной ведьмой с Сицилии и грязнокровкой-заучкой, то пусть лучше будет Грейнджер. Да, она ему мозги проколупает, доведёт до инфаркта, выведет на чистую воду. Но она хотя бы не превратит его жизнь в политический шантаж и постельный террор. Он упоминал как-то, что она, возможно, проклята. Что с ней что-то не так. Что её тянет к нему не просто так. Так вот. Пусть тянет. Пусть хоть на этом фоне возвращается. Я даже начал мысленно молиться, чтобы эта милая проклятая Грейнджер ещё не совсем излечилась. Чтобы ей всё ещё снились кошмары, где он её спасает. Чтобы её, как и его, разрывала внутренняя тоска и непроговорённое желание. Да, это может быть больно. Неловко. Некрасиво. Но это лучше, чем Валентина. Намного лучше. Если получится — если я смогу их аккуратно сблизить… Если он хотя бы начнёт думать о ней снова — это будет первым шагом. Первым шагом к спасению и его, и себя. Я ускорил шаг. Чёрт возьми, пора спасать этого идиота.