Тот, кого не прощают

После матча в гостиной царила странная, тягучая тишина. Не было ни вспышек ярости, ни показных проклятий в адрес Слизерина. Все выглядели… подавленными. Уставшими. Немного разочарованными, но не сломленными. Это был не тот случай, когда несправедливость требовала возмездия. Все знали: Слизерин в этот раз действительно играл лучше. Без чудес. Без жульничества. Просто — сильнее. Пламя в камине потрескивало, заполняя тишину. Кто-то шептался у лестницы, пара третьекурсников играла в шахматы, делая вид, что им всё равно. Ещё кто-то ел печенье — машинально, с пустым взглядом. В гостиной было много людей, но атмосфера была такой, будто каждый находился в своей изолированной комнате, будто мы все существовали параллельно, не пересекаясь. Я сидела в углу, у окна, с книгой, которую, по правде говоря, вовсе не читала. Просто держала её, как щит. Снаружи уже начинало темнеть, и в отражении стекла я видела свои глаза — покрасневшие от усталости, и чуть-чуть — от чего-то ещё. Я слышала, как два шестикурсника вяло обсуждали момент, когда Малфой ушёл в пике, уходя от Бут. Один из них, кажется, по фамилии Ботт, с недовольной гримасой произнёс: — Надо признать, Малфой в этом году чертовски хорош. Чего он там летом делал, тренировался с аврорами, что ли? Второй только фыркнул: — Или с дементорами. В любом случае — это было чёртовски круто. Я чуть приподняла взгляд. Это прозвучало так, будто их это злило, но — и это было новым — они всё равно говорили это вслух. Без злобы. Без попытки принизить. Просто… признали. Таких разговоров я за день услышала немало. Неохотные, сквозь зубы, но честные. Победа Слизерина больше не казалась чем-то, вызванным случайностью или махинациями. Она была выстраданной, выработанной — и, как ни странно, в какой-то мере даже заслуженной. Особенно это было видно по их капитану. Малфой. Его фамилия звучала чаще обычного. Даже без эпитетов вроде «надменный», «подлый» или «змеюка». Теперь говорили «ловкий», «быстрый», «точный». И это… раздражало. Больше, чем если бы его снова ненавидели. Я не знала, как к этому относиться. В памяти всплыла сцена — как он ловит снитч. Его рука, вытянутая в последнем рывке. Его взгляд — сосредоточенный, холодный, нечеловечески точный. Это был не тот мальчишка, что язвил в коридорах. Не тот, что бросался оскорблениями. Это был кто-то… другой. Сильный. Сосредоточенный. Настоящий. А вот кто точно знал, как относиться — это Рон. Он сидел на диване ближе к камину, сгорбленный, руки сцеплены в замок, взгляд в пол. Его форма до сих пор была мятая, волосы — растрёпаны, и от него исходила волна горечи, которую чувствовали даже те, кто сидел в другом углу. Для него это была не просто игра. Это было что-то личное. Как будто проигрыш Слизерину вновь вскрыл старые раны, оставшиеся ещё со школьных лет — и не только школьных. Он не выругался. Не стал обвинять никого. Но тишина вокруг него была красноречивее любой тирады. Он сидел, как человек, которому что-то отняли. Что-то важное. Возможно — веру в себя. Я заметила, как Гарри пару раз пытался заговорить с ним, но получал в ответ только краткое «угу» или кивок. Он, к счастью, не давил. Гарри вообще умел относиться к поражениям с каким-то почти философским спокойствием. У него была улыбка усталого человека, который пережил слишком многое, чтобы злиться на спортивное поражение. — Мы справимся в следующем полугодии, — сказал он, проходя мимо меня и бросая усталую, но честную улыбку. — А пока пусть радуются. Я кивнула в ответ, хотя не была уверена, что кто-то здесь действительно радуется. Даже слизеринцы выглядели не ликующими, а скорее… удовлетворёнными. Это была не вспышка триумфа. Это было что-то выверенное, как хорошо выполненное заклинание. Джинни, напротив, была на грани взрыва. Не агрессии, скорее — раздражения. Не на соперников, а на свою команду. Она ворчала что-то о вялой защите, о плохих тренировках, и о том, что с таким подходом они не выиграют ни одного матча. Не то чтобы я с ней не соглашалась. Она была права — в этом полугодии у команды не было ни дисциплины, ни огня. Только амбиции и старые заслуги. Но что бы ни происходило снаружи — меня куда больше волновало то, что творилось внутри. Отношения с Джинни начали понемногу оттаивать. Она первая заговорила. Просто так, буднично. Попросила передать книгу, стоящую за моей спиной. Мы обе знали, что это был предлог. Это был неловкий, корявый, но шаг. Я его оценила. Не стала улыбаться слишком широко, чтобы не спугнуть. Просто передала книгу и тихо сказала «спасибо». С того момента мы несколько раз обменивались репликами. Всё ещё чужими, суховатыми, но уже не холодными. Словно между нами вновь начала прорастать тонкая, упрямая зелень. Мне было легче дышать, зная, что она меня не сторонится. С Роном всё было иначе. Он держался от меня на расстоянии. Не враждебно, нет. Он не бросал мне колких фраз, не отворачивался demonstratively, не пытался ранить. Он просто… был в стороне. Как будто между нами встал невидимый заслон, тонкий, как заклинание тишины, но непреодолимый. И я не знала, кто из нас двоих наложил его первым. Возможно, это я. Иногда мне казалось, что он ждёт — жеста, взгляда, слов. Что я подойду, объясню, раскроюсь. Но мне нечего было сказать. Слишком многое было не высказано. Слишком многое — уже неважно. Мы оба знали: что-то изменилось. И не факт, что это можно починить. Я не знала, сколько ещё продлится эта хрупкая пауза между нами. И хотела ли я, чтобы она закончилась. Пока же я просто сидела у окна, слушала приглушённые разговоры и думала о том, что Гриффиндор проиграл… но это почему-то не самое страшное поражение, которое случилось за последнее время. Выходные выдались мрачными и липкими. Небо над Хогвартсом с самого утра заволокло тучами, и в течение двух дней замок будто впал в прострацию. То и дело на окна с грохотом налетал дождь, ветер завывал в щелях, а прохладный сквозняк пробирался даже в самые тёплые углы башен. Ни о каких прогулках не могло быть и речи — трава на дворе превратилась в кашу, дорожки были скользкими, а зонт заклинаний срывался ветром так, что студенты возвращались обратно в холл мокрыми до нитки, чертыхаясь и жалуясь на всё подряд. Большинство просто смирилось. В коридорах стало непривычно тихо — каждый занимался чем-то своим: кто-то зарывался в книги, кто-то валялся у камина с настольной игрой, кто-то разгуливал в халате, словно уже начались каникулы. Замок словно переваривал сам себя, медленно, вяло, как после тяжёлой еды. Я большую часть времени провела в спальне, сидя у подушки с открытым учебником, но не в силах сосредоточиться. Мысли текли вязко, как сгущённый мёд, и ни одна из них не приносила облегчения. Где-то за моей спиной девочки вполголоса обсуждали свой цветок из проекта по Гербологии. В комнате пахло свежестью, травами и чем-то сладковатым — магический аромат, который выделяли раскрывшиеся бутоны. Я обернулась. Мой взгляд невольно зацепился за растение Лавинии — её «Sentiflora Coloris» тянулась вверх, стебель был крепким, зелёным, блестящим, а крупный цветок на конце источал мягкое сияние, словно собрал в себя солнечный свет, которого не было уже несколько дней. Он пульсировал в такт её прикосновениям — живой, откликающийся, уверенный. — Потрясающе, правда? — прошептала она Клариссе, и та закивала, заливаясь восторженным шёпотом. Я опустила глаза на свой горшок. И чуть не выронила книгу. Мой цветок… умирал. Нет — он уже почти умер. Листки, некогда яркие и эластичные, скрутились и потемнели на концах. Стебель поник, словно сломался под тяжестью невидимого груза. Бутоны так и не раскрылись. Один из них, высохший и серый, отвалился прямо на подоконник. Я машинально смахнула его, как будто это могло стереть сам факт катастрофы. Мне буквально хотелось расплакаться. Как? Почему? Я ведь ухаживала. Я читала инструкции. Я поливала. Я использовала рекомендованные заклинания. Но это было парное задание. Парное. И цветок, как бы странно это ни звучало, чувствовал это. Чувствовал, что его вторая половина отсутствует. И страдал. Как и я. А моя вторая половина в этом проклятом проекте — Малфой. Чертов Драко Малфой. С которым я бы предпочла никогда больше не видеться. Ни в библиотеке. Ни в коридорах. Ни в кошмарах. Ни тем более в совместных проектах. Я закрыла книгу, обхватила колени и какое-то время просто сидела, уставившись в окно, где дождь оставлял потёки на стекле, как будто сам замок плакал. Срок сдачи проекта — в следующий понедельник. Через семь дней. А мой цветок — живой мертвец. Я перебирала в голове возможные выходы, как перелистываешь страницы справочника в поисках нужного заклинания. Я могла бы, конечно, попытаться оживить растение сама. Сконцентрироваться, выложиться на максимум, использовать зелья стимуляции роста, обереги и всё, что вспомню. Но… это не сработает. Не так. Нужна была парная энергия. Два участника. Две души. Два канала. Это было основным условием проекта. Он не просто отражал рост цветка, он питался связью между участниками. А наша связь… если это вообще можно было назвать связью… была искорёженной, испепелённой, рваной. Как после дуэли без правил. Я бы хотела избежать встречи. Хотела бы. Всем сердцем. Но реальность была беспощадна — цветок умирал, а вместе с ним — и моя оценка. А ещё — моя гордость. Я не могла провалить. Просто не могла. Оставался один вариант. Поговорить с мадам Спраут. Объяснить, что пара изначально была нерабочая. Что в нашем тандеме невозможно ничего хорошего создать. Что, быть может, есть смысл перераспределить партнёрство. Или хотя бы дать мне шанс сдать индивидуальный проект. Хоть что-то. Я даже попыталась прикинуть в голове, как построить разговор. Спокойно. Аргументированно. С уважением. Но… на каком основании? Что я ей скажу? Простите, профессор, я подверглась проклятию, которое вызвало во мне странную тягу к Малфою. Мы с ним переспали, а потом он меня сбежал, унизив? Да она бы вызвала к нам Макгонагалл. Или Целителей. Или экзорцистов. Это всё звучало как гротеск. Как бред. А главное — никакой разумной причины у меня не было. Никакой, которую можно произнести вслух. Я снова взглянула на цветок. Он затрепетал, как будто чувствовал мою боль. Или вину. Или оба. Нужно что-то придумать, — сказала я себе. Занятие по Гербологии началось, как обычно, в душной оранжерее номер четыре. Стены запотели от тепла и влаги, воздух был густой, пропитанный запахом земли, пыльцы и чего-то чуть кисловатого — будто цветы спорили между собой на ароматном уровне. Мадам Спраут, как всегда, была в приподнятом настроении. Она несла плетёную корзину, полную новых образцов, и с воодушевлением рассказывала про каждый листок, бутон и клубень, словно представляла публике не растения, а выдающихся выпускников своей любимой школы. — А это, мои дорогие, Silvatica Virens, — с уважением сказала она, поднимая из корзины растение с узкими, сияющими листьями и серебристо-зелёным стеблем, испускавшим лёгкий, холодный аромат — смесь ментола и чего-то древнего, дикого. — Одно из самых редких целебных растений в магическом мире. Прекрасно работает в зельях восстанавливающего типа, особенно при лечении глубоких травм или истощения магического ядра. Она повернулась к классу, чуть понизив голос. — Оно не выращивается в неволе. Silvatica Virens появляется только в труднодоступных лесах с высокой магической турбулентностью. Обычно — после гроз, сильных бурь или других катаклизмов. И даже тогда — лишь на краткое время. Собирают его исключительно маги-следопыты, прошедшие специальную подготовку. В природе растёт одиночно, часто скрыто, и моментально увядает, если его сорвать без должной подготовки или с нечистыми намерениями. Класс затих. Даже те, кто обычно слушал вполуха, чуть наклонились вперёд. — Именно поэтому оно крайне ценно, — добавила Спраут. — Его невозможно «вырастить» усилием воли или дисциплины. Оно — как напоминание, что не всё в магии поддаётся контролю. Пару учеников переглянулись. Я — нет. Я просто вцепилась в край стола, будто он мог меня заземлить. Я, честное слово, пыталась вникать. Делала вид, что делаю заметки. Даже пару раз кивнула, чтобы мадам Спраут не решила, что я поглощена мыслями. Но внутри у меня всё сжималось от тревоги. Мой проект — мой цветок — был на грани смерти, и я понятия не имела, как это исправить. Провалить. Слово эхом отдавалось в голове. Провалить. Я — Гермиона Грейнджер — провалю практическое задание. Нет. Чёрта с два. Это же будет катастрофа. Всё, что я строила, вся моя репутация, вся моя планомерная, упрямая, структурированная работа — рухнет из-за одного… хаотичного… самодовольного… Малфоя. Я сжала зубы, чувствуя, как поднимается волна раздражения. Он сидел через две парты от меня, как всегда с прямой спиной, с рассеянным вниманием, и с видом, будто всё это ниже его достоинства. Периодически делал пометки в блокноте. Даже чернилами не пачкался — разумеется. Вот он, виновник торжества. Мистер "я испарился из проекта сразу после того, как всё усложнилось". Мистер "давай-ка переспим, а потом я исчезну, будто ты мираж". Мистер "сделаем вид, что ничего не было, а теперь ты сама виновата, Грейнджер". Я уже начала придумывать, как начну разговор с мадам Спраут. Что скажу. С какой интонацией. Возможно, стоит упомянуть, что психологически мы не совпадаем, что магическая связь нестабильна, что я чувствую деструктивное влияние, препятствующее росту растения. Это прозвучит не совсем бредово, если правильно подать. Правда? Но как только я это себе представляла, лицо мадам Спраут в моём воображении принимало выражение лёгкого недоумения и участливого, но беспристрастного скепсиса. Она бы точно спросила, почему я решила заговорить об этом только сейчас, спустя столько времени. Почему цветок умер у нас одних, хотя пары, казалось бы, были куда менее подходящие, чем мы. Даже у Тео Нотта с Невиллом был прогресс. Их цветок был небольшим, угловатым, но вполне живым. Невилл, конечно, смотрел на него с лёгкой тоской — тот явно не блистал, как хотелось бы, — но не вянул. У Гарри с Блейзом вообще вышел гигант — их цветок рос с какой-то пугающей мощью, закручиваясь спиралью и источая запах мяты и ладана. И, честно говоря, я не хотела бы знать, что именно происходило в их оранжерее во время работы. Учитывая характер Забини. У Пенси и Невилла дела шли не так идеально, но они хотя бы взаимодействовали. Я слышала, как Пенси сегодня снова возмущалась, что испачкала маникюр, а Невилл в ответ закатил глаза и заставил её рыхлить землю вручную. Но цветок у них рос. Он отзывался. Потому что они — работали. Вместе. А мы с Малфоем… Мы с Малфоем вообще ничего не делали после той ночи. Ни проекта, ни разговора, ни контакта. Я снова бросила взгляд на него. Он что-то писал, аккуратно чертя схему строения корневой системы нового растения. Как будто ему не плевать. Как будто он вообще участвовал. Мне сжало горло. Нет. Я не позволю ему так просто испариться. Чёрт побери, я не собираюсь провалить проект из-за него. Я не для того пережила войну, не для того восстанавливала дисциплину и порядок в своей жизни, чтобы позволить Малфою разрушить всё — снова. Я заставлю его поговорить со мной. Заставлю вернуться к работе. Если откажется — отлично. Тогда я честно скажу мадам Спраут, что он саботировал проект. И это станет моим прикрытием. Единственным вариантом, при котором я смогу выйти из этого достойно. Я сделаю это. Сегодня. После занятия. Я медленно выдохнула и впервые за долгое время подняла руку, чтобы задать вопрос по лекции. После пары по Гербологии я не пошла со всеми. Сказала, что хочу уточнить что-то у мадам Спраут, хотя на самом деле просто выжидала. Видела краем глаза, как Гарри с Невиллом уже переговаривались, оглядываясь в мою сторону, но я даже не сделала вид, что собираюсь их догонять. Я ждала его. Да, именно его. И дождалась. Он вышел из оранжереи последним — будто тянул до последнего, чтобы не идти рядом с кем-то. Шёл медленно, не торопясь, и, конечно же, в одиночестве. Тео с Забини уже скрылись за поворотом, хохоча над чем-то, а он будто нарочно остался один, как вечно отстранённая тень своего собственного превосходства. Вот и отлично. Я сорвалась с места, почти бегом догоняя его по тропинке, что вела к замку. Трава уже начинала темнеть от вечерней влаги, и ботинки чавкали на ходу, но мне было плевать. Внутри меня с каждым шагом бурлило: раздражение, тревога, бешеная решимость и что-то ещё, дикое, животное — как адреналин перед прыжком в пропасть. — Малфой! — позвала я, хрипловато от напряжения. — Подожди! Нам нужно поговорить! Он остановился не сразу. Будто сначала хотел проигнорировать. Затем медленно обернулся, как будто лениво, без интереса, через плечо, будто не узнал голос. Или сделал вид. — О, Грейнджер. Мы уже разговариваем? — его голос был ленив и ядовит, с тем знакомым оттенком язвы, который цепляет за живое. Он стоял спиной к заходящему солнцу, и золотой свет подчеркивал линии его лица — слишком точные, слишком бесстрастные, будто его уже ничего не касалось. — Малфой, это важно, — я не сбавляла шаг, теперь почти поравнявшись с ним. — Речь о нашем проекте по Гербологии. — Мне насрать на этот сорняк, — бросил он, поворачиваясь ко мне полностью. — Всё. Я почувствовала, как внутри всё скрутило, будто что-то резко оборвалось и закричало. Зубы стиснулись сами собой. — Я не собираюсь из-за тебя получать недопуск к зачёту. Он хмыкнул. — Так это не мои проблемы, Грейнджер. Решай свои сама. Ты же у нас великая, несокрушимая, всё-знающая. Управляй. — Это и твоя проблема тоже, — бросила я. — Или тебе плевать, что ты провалишься? Он шагнул ближе, резко, так, что я чуть не отшатнулась. Его глаза сверкнули, но не яростью — презрительным азартом. — Мерлин, Грейнджер, ну твой же… а точнее уже не твой Уизли как-то доучился до седьмого курса. Думаю, у меня подавно есть шанс выпуститься. Даже без твоего ботанского надзора. Его слова были как пощёчина — без размаха, но с силой. И боль от них пришла мгновенно. Прямая. Колючая. Я моргнула, пытаясь сглотнуть этот глухой ком внутри. Но он был рядом. Слишком рядом. И я чувствовала, как магия проклятия снова реагирует. Но не как раньше — не бешеным вихрем, не внезапной волной, а чем-то… плотным. Давящим. Живым. — Что такое, Грейнджер? — голос его стал ниже, почти мурлыкающим. — Опять ловишь свои маленькие сексуальные приходы? Из-за меня? Я вскинула голову резко, как будто он плюнул мне в лицо. Он видел. Он знал. И, чёрт возьми, ему это нравилось. — Закрой пасть, Малфой, — прошипела я. Внутри всё дрожало от гнева, но лицо держало форму. Почти. — Разве что могу предложить тебе закрыть её моим членом, — продолжил он с холодной усмешкой. — Такой вариант тебя устроит? Мир будто на секунду перестал двигаться. Воздух стал липким, вязким. В голове зазвенело. — Скотина, — выдохнула я. Сердце колотилось в горле. Я развернулась, чтобы уйти, но он продолжил, как будто наслаждаясь каждой своей подлой репликой: — Вижу, пряди твоих волос снова стали нормальными… — его голос был нарочито лёгким. — А вот твои паскудные глазки так и остались зелёными. До сих пор хочешь мой член? Я остановилась. Медленно повернулась. Глаза мои горели. — Я тебе, мать твою, отрежу твое хвалёное хозяйство, Малфой, если ты ещё хоть раз посмеешь что-то подобное выкинуть. — Голос мой был хриплым, но ясным. Спокойным. Зловещим. Он замер. Всего на долю секунды. Не испугался — нет. Но замер. А потом… усмехнулся. Тонко. Почти благоговейно. — Ого… Золотая девочка умеет ругаться. Кто бы мог подумать. — Он шагнул чуть ближе. — А не будешь плакать, если отрежешь? Вдруг привяжешься? Я больше не стала отвечать. Просто посмотрела в его глаза. Секунду. Две. А потом развернулась и пошла прочь. С каждым шагом в груди бурлило. Не просто злость. Что-то звериное. Я хотела его убить. На самом деле. Взмахнуть палочкой, сжечь его до костей. Размазать это самодовольное выражение с его лица. И всё равно… всё равно внутри меня горел другой огонь. Грязный. Тягучий. Тот, от которого невозможно убежать. Если это и есть действие проклятия — оно не просто связывает. Оно уродует. Изнутри. И делает зависимость — проклято вкусной. К концу дня я была выжата, как лимон. И всё же, вместо того чтобы пойти в гостиную и сделать вид, что мне есть хоть малейшее дело до подготовки к зачётам, я свернула влево от лестницы, минуя третий коридор и заклинание дезинфекции, и вошла в заброшенный туалет для девочек. Он давно уже не вызывал у меня тревоги. Унылая плитка, криво висящее зеркало, лужи у порога — всё казалось даже каким-то уютным в своей заброшенности. Здесь было… тихо. И в этой тишине можно было позволить себе быть слабой. Я поставила горшок с растением на один из старых умывальников. Оно выглядело ещё хуже, чем утром. Стебель был вялым и обмякшим, кончики листьев — сухими и обгоревшими, будто растение медленно умирало изнутри. Ни одного признака того, что оно когда-то тянулось вверх, к свету. Будто в нём не осталось ни капли жизни. — Ну же, — выдохнула я, присев рядом. — Давай. Просто… покажи хоть что-нибудь. Я попыталась с ним поговорить. Глупо, наверное, но профессор Спраут говорила, что растения иногда отзываются на голос. Я говорила с ним тихо, стараясь, чтобы в голосе звучала поддержка. Сказала, что понимаю, как ему тяжело. Что всё наладится. Что мы справимся. Ноль. Я осторожно достала пузырёк с отваром омелы и калипсы, который Невилл одолжил мне пару дней назад. Осторожно капнула в почву. Потом добавила каплю собственного настоя ромашки и белой лилии — смесь, которую я рассчитывала как общеукрепляющую. — Пожалуйста… — прошептала я. Ничего. Я вытянула палочку и попробовала несколько лёгких заклинаний — стимулирующих, очищающих, восстанавливающих. Тех, что рекомендовали в методичке по уходу за редкими растениями. Тех, которые работали на лабораторных образцах. И снова — ничего. Пара листьев отвалилась с хрустом. Я почувствовала, как напряглась челюсть. Затем — как руки сжались в кулаки. — Ты издеваешься, да?! — прошипела я, глядя на вялое, безжизненное существо в горшке. — Ты решил сдохнуть именно у меня, да? Отлично. Просто идеально! Я резко встала и… пнула горшок. Он глухо стукнулся о стену и покатился по полу, земля высыпалась крошками, один из обломанных листков прилип к мокрой плитке. Я выругалась. Громко. Даже не на латыни. И начала шагать по туалету туда-сюда, запуская руки в волосы, дёргая пряди, чувствуя, как в груди что-то стягивается. Гнев нарастал с такой скоростью, что мне захотелось швырнуть палочку в зеркало. — Чёртова Спраут! — выдохнула я. — С её вдохновляющими проектами! Чёртова Макгонагалл, которая решила, что «межфакультетская интеграция» — это хорошая идея! Чёртов Малфой с его «мне насрать»! Да тебе всю жизнь насрать, Малфой! Я остановилась и врезала кулаком по стене — не сильно, но достаточно, чтобы ощутить звонкую тупую боль в костяшках. — Джинни. Гарри. Рон. Где вы были, когда я… — Я запнулась. — Когда я падала? Когда всё разваливалось? Где?! Голос сорвался на крик, и он отозвался гулким эхом от плитки. — Где были вы, когда я… когда я теряла себя?! Я опустилась на корточки, дыхание сбилось. Пальцы дрожали, волосы выбились из заколки. Сердце колотилось с безумной скоростью. — Мама… — выдохнула я. — Папа… Но они не слышали. Они не знали. Они не помнили. Я была одна. И это — убивало. Всё во мне сжалось в тугой ком: гнев, боль, бессилие. Я хотела кричать. Хотела разбить что-то. Хотела исчезнуть. Хотела перестать чувствовать. Но не могла. Слёзы подступали к глазам, и я зажмурилась, вцепившись пальцами в волосы. Проклятье. Проклятье, что до сих пор связывало меня с тем, кого я больше всего ненавидела — и к кому, чёрт побери, меня всё равно тянуло. Это была пытка. Не проклятие. Пытка. И я не знала, как из неё выбраться. Я больше не могла. Ноги подогнулись, и я рухнула на холодный каменный пол, прямо рядом с рассыпанной землёй, остатками своего жалкого, никчемного проекта. Слёзы хлынули, как будто внутри сорвалась плотина — неудержимо, с хрипом, с горечью, которую я так долго сдерживала. — НЕНАВИЖУ ВАС! — закричала я, голос срывался, захлёбывался. — ВСЕХ! СПРАУТ! МАКГОНАГАЛЛ! МАЛФОЯ! ГАРРИ, ЧЁРТ ВОЗЬМИ, ТЕБЯ ТОЖЕ! И ТЕБЯ, РОН! Я ударила ладонями по полу, снова и снова, как будто хотела вдавить в него свою ярость. Пальцы скользили по мокрой плитке, по слезам, которые уже капали на землю. — ВСЁ ЭТО… — я всхлипнула. — ВСЁ ЭТО НЕЧЕСТНО! — Ну-ну, — раздался тонкий, растянутый голосок откуда-то сбоку. — Кто это у нас так кричит? Я вскинула голову. Из одной из кабинок выплыла Моющая Миртл, с привычным выражением жалобного злорадства. Глаза её светились, как всегда, но во взгляде было что-то особенно въедливое. — О, Гермиона Грейнджер. Снова ты. Снова ты плачешь. Что, любовь не заладилась? Или цветочек завял? — Она сделала вид, что сочувствует, но я видела — она наслаждается этим. Моей болью. Моим крахом. — Уйди, — прохрипела я, еле узнавая свой голос. — Но почему? — продолжала Миртл, приближаясь. — Мне правда интересно. Ты же всегда была такая правильная, такая умная. Все тебя обожали. А теперь ты тут. Одна. Разбитая. — Я сказала, УЙДИ! — выкрикнула я, вставая на колени, рука инстинктивно дернулась к палочке. — УЙДИ, МИРТЛ, СЕЙЧАС ЖЕ! — Ты думаешь, ты лучше меня? — прошипела она, зависнув совсем рядом с моим лицом. — Думаешь, твоя боль особенная? Я умерла в этом чёртовом туалете! Меня никто не помнил, пока не… — Expulso! — закричала я. Я даже не думала. Просто сорвалось. Заклинание вспыхнуло с резким треском. Миртл издала протяжный визг, и её образ дрогнул, искривился, начал рассыпаться, как дым под ветром. В последний момент она посмотрела на меня… не со злостью. С удивлением. И исчезла. Тишина. Такая полная, что звенело в ушах. Я застыла. Медленно опустила палочку. Сердце билось в горле. Я смотрела в то место, где только что парила Миртл. Там — ничего. Только воздух, пустой и ледяной. Я… я только что уничтожила призрак? — Мерлин… — прошептала я. — Что я сделала? Слёзы снова хлынули. Я села на пол, уткнувшись лицом в ладони, и заплакала так, как не плакала с самой войны. В голос. Без стыда. Как ребёнок. С каждым рыданием меня всё сильнее било внутри — как будто тело больше не могло выдерживать. Меня разрывало. Магия проклятия дрожала в воздухе, давила. Она как будто натягивала все нервы до предела, будто внутри тела шелестели чужие эмоции. Я чувствовала… всё. Гнев Малфоя. Отвращение Пенси. Страх Невилла. Обиду Джинни. Даже унылую, вязкую пустоту где-то далеко — как будто чья-то безысходность пропитала мне кожу. Я вскинула голову — в растерянности, в панике. Это ненормально. Этого не должно быть. И тут… Цветок. Из сломанного горшка доносился едва слышный, но высокий, резонирующий звук — будто лёгкий визг или писк. Я медленно подошла, всё ещё дрожа, опустилась на колени перед ним. Он светился. Не ярко. Но чётко. Пронзительно. Лепестки начали излучать слабое магическое свечение — не тепло, а что-то другое. Пульсирующее. Живое. Цвет изменился — с тусклого серо-зелёного на прозрачный, с отблесками фиолетового и серебра. Внутри, у основания, будто клубился дым. Я протянула руку. — Ты… Ты реагируешь? — прошептала я. — Это… это из-за меня? И в ту же секунду что-то сорвалось. Словно воздух взорвался изнутри. Мощный магический выброс прошёлся по помещению, как ударная волна. Свет в цветке вспыхнул до ослепительного. Я закричала — но звука не услышала. Волна магии ударила в грудь, в голову, в стены туалета. Меня подбросило и отбросило к стене с такой силой, что я не успела даже инстинктивно выставить руки. Последнее, что я почувствовала — это каменная кладка за спиной и оглушающий гул в ушах. Потом — темнота. Голова болела так, будто внутри взорвали фейерверк и забыли прибрать осколки. Простыня казалась слишком жёсткой, свет — слишком ярким, а собственное тело — чужим и тугим, как после глубокой зимней спячки. Я медленно поднялась, сев на постели, и тихо простонала, прикрыв лицо ладонью. — Мисс Грейнджер! Хвала Мерлину, вы очнулись! — воскликнула мадам Помфри, появляясь из-за ширмы, как всегда энергичная, с подносом в руках. На нём покачивались пузырьки и ложка, и по звуку всё это дрожало, как и я. — Как вы себя чувствуете? Я попыталась ответить, но горло было сухим, как пергамент. — Голов… голова очень болит, — хрипло выговорила я. — Только голова? — Она приблизилась, прищурившись. — А кроме головной боли? Звон в ушах, странные видения, онемение конечностей? Я покачала головой и пожала плечами. — Не знаю. Пока только голова… ужасно болит. — Это уже немало, — кивнула она и поставила поднос на тумбочку. — Сейчас дам вам настойку, она снимет спазм. Выпейте всё до капли. Медленно. Я сделала глоток. Горькая жидкость разлилась по горлу, словно мята с огнём, но принесла почти немедленное облегчение. Боль стала приглушённой, как шум дождя за закрытым окном. — Мадам Помфри… как я тут оказалась? — прошептала я, всё ещё не до конца понимая, где заканчивается кошмар, а где начинается реальность. — Вас обнаружили в заброшенном женском туалете. В бессознательном состоянии, — строго ответила она. — Призраки доложили мне, что наткнулись на лежащую без сознания девушку. Это оказались вы. Мы сразу же доставили вас сюда. Вы… помните, что произошло? Я прикусила губу, взвешивая, что сказать. Но врать не было сил. — Да. Думаю… да. — Тогда, пожалуйста, поясните. Почему вы потеряли сознание? Потому что, Гермиона, мы нашли там горшок с цветком. Тем самым. Для проекта старших курсов. Вы что-то делали с ним? — Я пыталась его оживить, — выдохнула я, сжав пальцы в кулак под одеялом. — Он начал вянуть, и я… — Самостоятельно? — в голосе Помфри прозвучало недовольство. — Где ваш напарник? — Он… отказался со мной работать. Просто… бросил проект. — Невероятно, — покачала она головой. — Ваша преподаватель точно должна быть в курсе. Но продолжайте. Что вы пытались сделать? — Я пробовала отвары… заклинания… разговаривала с ним… — слова давались с трудом. — Но ничего не помогло. Я сорвалась. Разозлилась. Очень сильно. И… пнула горшок. А потом всё… вспыхнуло. Мадам Помфри глубоко вздохнула, наклоняясь чуть ближе. — Гермиона, магический всплеск произошёл потому, что растение… отреагировало на ваши эмоции. Цветок чувствует магический фон. Особенно такой нестабильный и мощный, какой был у вас. Он среагировал на волну тьмы и боли. Он… защищался. — Защищался? — я чуть не рассмеялась. — От меня? — От того, что вы носите внутри, — серьёзно сказала она. — Ваш эмоциональный фон сейчас крайне нестабилен. И это опасно не только для окружающих… но и для вас самой. Давайте-ка проведём сканирование. Она отошла к своей полке, взмахнула палочкой, и в воздухе засияла сфера жемчужного света — мягкая, мерцающая, как дыхание светлячков. — Лягте. Не двигайтесь, — мягко скомандовала она. — Detectio Malefica Corpus. Свет медленно опустился, обволакивая моё тело. Я чувствовала, как энергия скользит по коже, проникает внутрь, будто кто-то раздвигает завесу моего существа. Всё шло спокойно… до тех пор, пока свет не достиг груди. Там, где сердце. Он вспыхнул алым. Пульсирующим. Тяжёлым. Помфри нахмурилась. — Что это? — прошептала я. — Энергия в вашем теле в целом стабильна. Не вижу следов опасного проклятия. — Она сделала паузу. — Но… область вокруг сердца… совершенно иная. Там — накопление сильной негативной магии. Это не просто эмоции. Это как… сгусток чужой тьмы, вплетённый в вашу ауру. Я похолодела. — Это… из-за проклятия? — Думаю, это его побочный эффект, — ответила она с тревогой. — Оно как будто адаптировалось. Эволюционировало. Оно не разрушает вас напрямую, а переплелось с вашими чувствами. Словно питается ими… и растёт. Я сглотнула, чувствуя, как в груди сдавливает. — Что мне делать? — Я свяжусь с несколькими коллегами из Сент-Мунго и Алхимической Академии. Мне нужно мнение тех, кто работает с проклятиями, воздействующими на эмоциональную матрицу. Мы что-нибудь придумаем, Гермиона. Обещаю. — Только… не говорите директору, пожалуйста, — прошептала я умоляюще. — Мне не нужен дополнительный контроль. Не сейчас. Помфри медленно покачала головой. — Прости, дитя, но я обязана поставить её в известность. Речь идёт не только о твоём здоровье, но и о безопасности школы. — Чёрт… — выдохнула я, в раздражении падая обратно на подушку. Она ничего не сказала. Просто накрыла меня тёплым пледом, поправила подушку и вздохнула. — Я оставлю вас отдохнуть. Через пару часов, если не будет ухудшений, выпишу. И она ушла, оставив меня одну — в тишине, пронзённой тусклым светом ламп и пульсирующей тенью под сердцем. Когда мадам Помфри всё же отпустила меня, на часах уже близился отбой. Лазарет за спиной казался странно далёким, как будто я провела там не пару часов, а пару жизней. Голова гудела, мысли были туманны, тело словно ватное — каждое движение давалось с усилием. Но хуже всего было не это. Хуже всего — ощущение, будто внутри меня теперь поселилось нечто чужое. Что-то, что дышит рядом с моим сердцем и ждёт момента, чтобы заявить о себе снова. Коридоры были пустыми. Тихо, как в музее после закрытия. Мраморный пол казался ледяным, свет факелов — тусклым и колючим. Я шла медленно, ссутулившись, пряча руки в рукавах, стараясь не думать ни о чём. Вот и прекрасно, — устало подумала я. Никого. До башни Гриффиндора осталось рукой подать. Всё, просто дойти, упасть лицом в подушку и вырубиться… — Грейнджер, время-то уже позднее, — раздался знакомый, лениво-насмешливый голос где-то сбоку. — Ты чего тут бродишь? Опять в библиотеке задержалась? Я остановилась. Только этого не хватало. — Как смешно, Блейз. Я сейчас умру со смеху, — съязвила я, обернувшись. Он облокотился на перила у развилки лестниц, словно специально караулил. — Ох, кто-то, я смотрю, не в настроении, — прищурился он. — Неужели мадам Пинс не дала унести книгу из запретной секции? — Отвали, Блейз. Я не в настроении, — устало повторила я, не выдержав, и повернулась, чтобы идти дальше. Он не отставал. — Ладно, ладно, Грейнджер. Не психуй. Просто хотел поприкалываться, а то патрулировать в тишине — дело скучное. Даже для такого выдающегося слизеринца, как я. — Тогда зачем вызвался быть старостой? — А я не вызывался. Меня выбрало большинство студентов, — ответил он с лукавой улыбкой. — Что мне оставалось? Не мог же я подвести тех, кто в меня верит. — Ясно, — пробормотала я, снова ускоряя шаг. Он на секунду замолчал, затем чуть тише добавил: — У тебя всё хорошо? — Да. — Уверена? Я остановилась. Обернулась. Он стоял чуть поодаль, глядя на меня чуть внимательнее, чем обычно. Без насмешки. — Да, Блейз. С чего вдруг такая забота? Он пожал плечами: — Просто… хотел быть вежливым. Такое иногда случается. Даже со мной. — Ну… спасибо, — выдохнула я, чувствуя, как внутри всё снова сжимается. — Да ладно, не парься. Тогда иди. Беги к своим львам, — снова вернулась лёгкость в голосе, и он развернулся, продолжая свой путь в другую сторону. Я стояла ещё несколько секунд, потом быстро зашагала к портрету Полной Дамы, бросив ей пароль почти на автомате. — Входи, дорогая. Ты сегодня выглядишь неважно, — пробормотала она с беспокойством. Я ничего не ответила. Комната была тёмной, за исключением пары светящихся шаров у кроватей. Девочки уже почти легли. Кто-то листал книгу, кто-то что-то шептал под одеялом. Я прошмыгнула мимо, не оглядываясь, скинула одежду на стул, стянула с себя всё лишнее и нырнула под покрывало, как под воду. Душ? Разговоры? Улыбки и вежливость? Нет, не сегодня. Сегодня я просто… не могла. Я легла на бок, закрыв глаза, но сна не было. Он не приходил. Вместо него в темноте росло ощущение тяжести. Словно что-то сидело на груди, не давая дышать. В ушах всё ещё звенел отголосок магического выброса. А под сердцем что-то шевелилось — будто эмоции, которым не хватило выхода, застряли внутри и теперь тихо, но неумолимо разрастались. Я хотела забыться. Провалиться. Исчезнуть. Но знала — завтра всё это придётся снова пережить. Снова чувствовать. И снова притворяться, что я справляюсь. тро началось неожиданно спокойно. Я проснулась без головной боли — впервые за последние дни. Тело всё ещё казалось тяжёлым, будто простыня была соткана из свинца, а грудь — из камня. Но, в отличие от вчерашнего вечера, эта тяжесть не разрывала, а просто давила — как мокрая ткань после ливня. Я сделала глубокий вдох и села, прикрыв глаза. Жива. Сознание ясное. Уже неплохо. Я не стала долго рассиживаться. От одной только мысли снова остаться без завтрака желудок судорожно сжался. За последние дни я так часто пренебрегала едой, что даже мадам Помфри неодобрительно щурилась каждый раз, когда видела меня. Времени на прическу не было, я просто заплела волосы в небрежную косу, накинула мантию и выскользнула из спальни, стараясь не разбудить девочек. В коридорах было пусто и прохладно, утренние сквозняки тянулися вдоль лестниц, как призраки. Большой зал встретил меня как всегда: гулкий, полный голосов, запахов и утреннего хаоса. Я машинально отметила, кто уже на месте — Джинни махнула мне рукой, Лаванда что-то восторженно обсуждала с Парвати. Гарри молча ел, уткнувшись в тарелку. А Рон… Он сидел в конце стола, дальше всех от меня, и сделал вид, что не заметил моего появления. Даже не мельком взглянул. Я задержалась на секунду, а потом подошла к своей тарелке и села. Спокойно, без слов. Я больше не могла — не хотела — вечно носить на себе ответственность за чужие чувства. Вчера я едва не сгорела от собственного магического взрыва, и если Рон думает, что его демонстративное дутьё — вершина драмы, то ему стоило побывать в том туалете. Я молча ела. Яйцо, хлеб, сок. Всё было пресным, но я заставляла себя пережёвывать, проглатывать, не спеша. Просто потому что жить надо. Иногда — с пустым сердцем. Иногда — с тяжёлой грудью. Но жить. Гарри что-то говорил, Джинни смеялась, я кивала — чтобы не выглядеть полной отстранённой чокнутой. Первым уроком была Защита от тёмных искусств. Это радовало. Блэквуд не терпел жалости, нытья и жалоб. Он держал дисциплину лучше, чем любой преподаватель, и его лекции были пропитаны практикой и реальностью. И сегодня… сегодня мне нужно было именно это. Я пришла на урок одной из первых и заняла место у стены — подальше от центра класса. Когда ко мне подсел Гарри, я вздрогнула от неожиданности. — Всё нормально? — тихо спросил он, садясь рядом. Его голос был ровным, без напряжения. — Ты выглядишь… ну, не так плохо, как могла бы. Я фыркнула и почти улыбнулась. — Спасибо. Комплимент от тебя— целый реликт. — Не привыкай, — спокойно ответил он. — Просто… рад, что ты тут. Я кивнула. Искренне. Иногда его молчаливая лояльность была единственным, что держало меня на поверхности. Когда в класс вошёл Блэквуд, всё затихло. Он появился, как буря — мантия цвета угля развевалась, палочка блестела в руке. Он прошёл к доске, развернулся и крупно вывел на заклинательной доске: MORPHIX адаптивный щит / отражение силы — Сегодня мы изучим нечто, — начал он, глядя поверх нас, — что на экзаменах применять нельзя. Но на войне — необходимо. Щит Morphix поглощает магию противника и возвращает её обратно, усиленной вдвое. Это не просто защита — это стратегическая контратака. И вы, старшие ученики, должны научиться ею владеть. Некоторые зашептались. Я видела, как Дафна с сомнением приподняла бровь, как Забини лениво потянулся, как Тео усмехнулся. Но когда Блэквуд оглядел класс своим пронзительным взглядом, тишина установилась мгновенно. — Морфикс требует силы, — продолжил он. — И контроля. Если вы не в состоянии удерживать собственное магическое ядро в стабильности — не вздумайте применять это заклинание. Оно может взорваться вместе с вами. И, конечно же: — Малфой, вперёд. Вы будете атаковать. Постарайтесь не посрамить свою репутацию. Тот не заставил себя ждать. Медленно, с надменной уверенностью он вышел вперёд. Как всегда — аккуратный, холодный, опасный. В его пальцах палочка смотрелась как продолжение руки. Блэквуд поднял щит — серебристую полупрозрачную сферу, мерцающую, будто сотканную из лунного света. — Начинайте. И Малфой начал. Сначала — аккуратно. Stupefy. Щит поглотил. Ответный импульс — и свет отразился в сторону потолка, заставив нескольких студентов пригнуться. Потом сильнее. Expulso. Incendio. Sectum! — я вздрогнула. Он был зол. Это было видно. Его лицо искажалось от ярости, словно барьер, не дающий пробить себя, — личное оскорбление его гордости. И он пошёл ва-банк. Один, второй, третий — заклинания сыпались как из ведра. Щит пульсировал, отражал, гасил и рвал воздух магией. Блэквуд стоял спокойно, не шелохнувшись. Когда Малфой, в конце концов, выдохся, он почти задыхался. Пальцы дрожали. Губы были сжаты в линию. — Достаточно, — холодно произнёс Блэквуд. — Вы доказали, что сила без расчёта — бесполезна. Малфой резко развернулся и пошёл на место. Щёки его пылали. От стыда, от злости — или от всего сразу. Когда он прошёл мимо меня, я тихо, едва слышно прошептала: — Представляешь, Малфой. Кто-то всё же сильнее тебя. Он бросил на меня взгляд — как нож. Но не ответил. И это, почему-то, удовлетворило меня куда больше слов. — Как вы уже заметили, MORPHIX требует не только силы, но и точности, — произнёс профессор Блэквуд, обходя класс. — Это не просто барьер. Это живая реакция вашей магии. Если вы отдаётесь ярости, страху или сомнению — он рассыпается. Но если вы держите центр… если управляете потоком — щит становится продолжением вас. Он сделал паузу, глядя на нас, как будто ждал, что мы начнём дышать глубже. В классе стояла тишина, нарушаемая лишь скрипом перьев да постукиванием пальцев по дереву. — Сейчас мы разберём техническую составляющую. Смотрите внимательно. Он медленно поднял палочку, и воздух вокруг него начал дрожать, как над раскалённой плитой. Затем, одним плавным движением, он описал вертикальную восьмёрку — и произнёс: — Protego Morphix. Вокруг него вспыхнул щит — не сферой, а скорее в виде переливающейся оболочки, слегка дрожащей и живущей своей жизнью. Она не была идеально гладкой — внутри неё переливались потоки, как дым в бутылке. Профессор шагнул вперёд, и щит шагнул с ним. — Основной момент — не просто сотворение, а удержание. Обратите внимание: я не напрягаю палец до судороги, не сжимаю зубы. Всё должно быть органично. Сконцентрируйтесь на ядре, на контроле потока. Щит вокруг него начал мерцать — от голубого к серебристому, а потом растворился, будто впитался обратно в тело. — Теперь — ваша очередь. Практикуем индивидуально, пока не почувствуете стабилизацию. Потом перейдём к групповому щиту. Мы начали. Класс превратился в рябящее поле вспышек. Всполохи света, неверные попытки. Один щит лопался, как мыльный пузырь. У другого не хватало формы. Мой первый вышел слишком плотным — я чувствовала, как он забирает силу, а потом рухнул сам собой. Но это было… интересно. Я старалась сосредоточиться, вытеснить всё — Рона, цветок, лазарет — и думать только о магии. Спустя минут двадцать практики Блэквуд хлопнул в ладони: — А теперь — добровольцы. Четверо. Мы проведём демонстрацию группового MORPHIX. Щит в паре. Сложнее, но куда практичнее. В классе повисло молчание. Даже самые уверенные слизеринцы смотрели в стол. Мы все только что поняли, насколько сложно это удерживать в одиночку — а тут ещё и делить магический поток с кем-то другим? Профессор хмыкнул: — Что ж, давайте добавим мотивацию. Тем, кто вызовется и выдержит мою атаку хотя бы десять секунд — дополнительные очки факультету. Ну же. Руку поднял Гарри. — Я хочу попробовать. — Превосходно, мистер Поттер. Один есть, — профессор удовлетворённо кивнул. — Осталось трое. — Мы с Малфоем хотим, — раздался голос с задней парты. Забини. — О, как неожиданно. Отлично. Вы — пара номер два. Забини и Малфой с лукавыми ухмылками переглянулись, и Драко поправил мантию, словно выходил на бал, а не в потенциально опасную магическую дуэль. — И кто же четвёртый? Пауза. И вдруг — Рон поднял руку. Медленно, но решительно. — Я. Блэквуд приподнял брови. — Что ж, мистер Уизли. Приятно видеть инициативу. Прошу вперёд. Рон прошёл и встал рядом с Гарри. Я смотрела на него, и во мне боролись чувства — гордость и беспокойство. Он выглядел напряжённым, словно хотел доказать что-то и себе, и всему залу. Или мне. — Напоминаю: ваша задача — сотворить совместный MORPHIX. Поток должен быть синхронен. Не сопротивляйтесь друг другу. Не тяните одеяло. Только тогда щит выдержит атаку. Понятно? Ребята кивнули. — Первые — Малфой и Забини. Встали. По команде. Драко и Блейз вышли вперёд. Их щит появился эффектно — как водяная рябь, разрастающаяся от центра. Он дрожал, но был плотным. Блэквуд начал с заклинаний средней силы: Reducto, Confringo, Impedimenta. Щит держался. Секунда. Три. Шесть. — Expulso! Щит задрожал. — Fulmen! И — треснул. На девятой секунде. Откинул парней назад, но не с силой — больше как предупреждение. — Очень достойно, — сказал профессор. — Отличный контроль потока. Немного практики — и сможете держать его дольше. Блейз усмехнулся, вытирая щеку. Драко был мрачен. Его явно раздражало, что щит не выстоял. Но он ничего не сказал. — Теперь — Поттер и Уизли. Они встали. Гарри сдержан, сосредоточен. Рон — напряжён до предела, как струна. Они сделали всё правильно: движение палочками, синхронизация. Но щит вышел… рваным. Неровным, как заплата. Блэквуд не стал жалеть. — Stupefy. — Щит дрогнул. — Diffindo. — Трещина. — Confringo! И всё — щит взорвался. Гарри отлетел на бок. Рон рухнул на колени, поджав ногу. В зале раздались испуганные вздохи. Профессор шагнул вперёд и поднял руки, демонстрируя, что бой окончен. — Неудача — это тоже результат, господа. Щит развалился на пятой секунде, но для первого раза это не катастрофа. Гарри уже поднялся и протянул Рону руку. Тот не ответил сразу. Сидел, насупившись, сжатый в ком. Я видела, как он стиснул кулаки. Щёки горели. Для него это было унижение. Блэквуд снова обратился ко всем: — Магия — это искусство. И не каждый художник сразу пишет шедевры. Мы будем практиковать MORPHIX до конца семестра. И я хочу, чтобы каждый из вас попытался создать его. Даже если вы думаете, что не сможете. Он посмотрел на меня. В упор. — Даже если вы боитесь. Я отвела взгляд. Боялась ли я? О да. Но теперь боялась не того, что у меня не получится. Я боялась, что у меня получится слишком хорошо. Блэквуд прошёлся перед классом медленно, с видом охотника, высматривающего следующую жертву. Его взгляд скользил по рядам, будто он видел нас насквозь — с нашими страхами, сомнениями и несказанными мыслями. — Думаю, у нас есть время для одной последней демонстрации, — произнёс он с ленивой задумчивостью. — Кто осмелится? В классе повисла тишина. Все смотрели в пол, в стол, в потолок — куда угодно, только не в глаза профессора. Даже Забини вдруг сделался очень занятым тем, чтобы проверить чистоту своих ногтей. Я подняла руку. Это было почти автоматически — без долгого раздумья. Не потому что хотела очков или славы. Просто... почувствовала, что должна. Блэквуд приподнял бровь и заговорил с оттенком насмешки: — Ну конечно. Мисс Грейнджер. Кто бы сомневался. Он сделал шаг вперёд, сцепив руки за спиной. — Хорошо. Встаньте, пожалуйста, в пару с... мистером Малфоем. В классе будто зашумел ветер. Головы повернулись в нашу сторону, кто-то фыркнул, кто-то ахнул. Малфой застыл. Я тоже, на долю секунды. Но потом просто поднялась и пошла — не глядя на него, не позволяя себе замереть. — Посмотрим, — продолжил Блэквуд, — смогут ли два небратских факультета выстроить магический щит, достаточный, чтобы выдержать настоящее давление. Малфой уже открыл рот, готовясь, видимо, что-то возмутительно отпарировать, но я не дала ему времени. Я подошла и встала рядом. Плечом к плечу. Он чуть скосил глаза на меня — в них плескалось раздражение, но и что-то ещё. Недосказанность. Может, вызов. Может, интерес. — Итак, — голос Блэквуда стал жёстче, — помните, что мы с вами обсуждали. На счёт три я начинаю. Десять секунд. Начинайте, когда будете готовы. Мы молча кивнули. Оба подняли палочки. Я сосредоточилась. Вдох. Выдох. — Один… два… три. — Protego Morphix! Магия вспыхнула между нами. На долю секунды щит казался зыбким — как если бы два разных ритма пытались совпасть. Но затем — словно кто-то щёлкнул тумблером — поток стабилизировался. Перелился. Уравновесился. Щит окружил нас плотной, текучей оболочкой. Он светился мягким бело-серебристым светом, немного пульсировал, как сердце. И Блэквуд начал. С первой же атаки стало ясно — это была не та лёгкая рутина, что досталась Поттеру и Забини. Его заклинания не просто били — они взрывались. Летели с остротой ножа. Confringo. Bombarda. Glacius. Порывисто, точно, хищно. Щит дрожал. Но держался. — Держи, Малфой, — прошипела я сквозь зубы. — Не умничай, Грейнджер, — отозвался он, крепче сжав палочку. — Я держу. В какой-то момент магия щита изменилась. Я это почувствовала — в груди, в позвоночнике. Как будто поток пошёл не от нас, а через нас. Щит начал отражать заклинания. И не просто отражать — возвращать с усилением, как у Блэквуда на демонстрации. Его Reducto отлетел назад, пробежав по полу и вспыхнув золотыми искрами у его ног. Он приподнял брови. Incarcerous — щит проглотил, и вместо верёвок в сторону профессора метнулась волна цепей, которые он, конечно, моментально обезвредил. — Семь… восемь… — считал кто-то из студентов. — Девять… десять… — голос уже звучал взволнованно. Но Блэквуд не остановился. Expulso. Fulmen. Incendio Maxima. Щит вспыхнул жаром, отдался вибрацией в ладонях. Малфой стоял, как вкопанный, плечом к плечу со мной. Я чувствовала, как напряжены его мышцы — но он не отступал. Не отводил палочку. — MORPHIX RESONANS! — выкрикнул профессор. Щит вспыхнул ярче, и на мгновение я увидела себя — и его — отражёнными в нём, как в искривлённом зеркале. Наши лица — одно выражение. Сосредоточенность. Гнев. Отвага. Всё переплетено. И вдруг — тишина. Блэквуд опустил палочку. Шагнул назад. Улыбнулся. Впервые — по-настоящему. — Прекрасно, — произнёс он. — Великолепно. Мисс Грейнджер. Мистер Малфой. Он хлопнул в ладоши. — Не припоминаю за годы работы в аврорате, чтобы кто-то удержал MORPHIX так. Особенно на первой практике. Ваш щит не просто выдержал, он отражал. И усиливался. Это было... — он сделал паузу, — потрясающе. Я сделала шаг назад, чувствуя, как колотится сердце. Малфой стоял молча, не глядя на меня. Но плечи его дрожали — от усталости или... чего-то другого. — Пятьдесят очков Гриффиндору. Пятьдесят очков Слизерину, — объявил профессор. — Заслуженно. В классе раздались аплодисменты. Нерешительные — сначала. Потом — громче. Я краем глаза заметила, как Гарри хлопает, с лёгкой улыбкой. Даже Забини что-то прошептал Драко с лукавым видом. Малфой посмотрел на меня. — Неплохо, неплохо, Грейнджер… как для грязнокровки, — бросил Малфой вполголоса, почти не поворачивая головы. Его интонация была спокойной, как будто он хвалил погоду, но каждое слово било как кнутом. Во мне что-то мгновенно обрушилось. Как будто все то напряжение, что копилось последние недели — бессонные ночи, проклятие, Рон, усталость, страх, боль — выстрелило наружу. Я даже не осознала, что делаю, пока палочка уже не была у меня в руке. — Depulso! — рвануло с губ почти с хрипом. Вспышка. Воздух сгустился. Волна силы ударила Малфоя в грудь и отбросила его назад. Он рухнул на пол, с громким стуком, зацепив ногой одну из парт. Несколько студентов вскрикнули. Стало глухо — будто воздух из комнаты выкачали. — Мисс Грейнджер! — резко окликнул профессор Блэквуд, подступая ближе. — Дуэль окончена. Что вы творите? Я развернулась к нему, сжимая палочку так крепко, что побелели костяшки. — Он назвал меня грязнокровкой, — выплюнула я, не пряча ярость. — Думаю, он заслужил. Блэквуд прищурился, и на секунду в его лице не отразилось ничего — только изучающее молчание. Он обвёл взглядом класс, затем снова перевёл глаза на меня. — Мистер Малфой, это правда? — произнёс он ровно, но голос стал куда холоднее. Малфой поднялся, отряхивая мантию. Лицо его было искажено злостью, но губы плотно сжаты. Он не ответил. Ни слова. — Мистер Малфой? — повторил Блэквуд, строже. — Я ничего не говорил, — процедил он, не глядя ни на меня, ни на профессора. Я фыркнула, даже не скрывая презрения. — Лжец, — тихо бросила я. — Довольно, — жёстко остановил нас Блэквуд. — Здесь не улица и не школьный двор, а академическая дисциплина. Я не позволю, чтобы вы превращали мой класс в арену для личных разборок. Он повернулся ко мне: — Мисс Грейнджер, независимо от обстоятельств, применение заклинаний против однокурсников вне рамок учебной дуэли — нарушение. Вы останетесь после урока. Затем к Малфою: — И вы, мистер Малфой. Если обвинение подтвердится — последствия последуют. Вы оба — останьтесь. Остальные — к работе. Класс медленно вернулся к своим записям, но шёпот и напряжённые взгляды не исчезли. Я опустилась на скамью, злая и дрожащая, но даже несмотря на выговор, внутри бурлило мрачное удовлетворение. Потому что, в отличие от всех других раз, сегодня я не позволила Малфою уйти от слов безнаказанно. Класс опустел, дверь за последним учеником мягко закрылась. В воздухе ещё витало напряжение, как будто само заклинание всё ещё дрожало в стенах. Я стояла неподвижно, сжимающая в пальцах палочку, а Малфой — в стороне, злопамятно молчащий, со сжатыми челюстями. Профессор Блэквуд подошёл к нам неспешно, будто намеренно выдерживая паузу, чтобы дать каждому из нас прочувствовать тишину. — Прекрасно, — спокойно сказал он, хотя в голосе сквозила сталь. — Именно так выглядит дисциплина на моём уроке? Нападение на сокурсника? Публичные оскорбления? Он обвёл нас взглядом, тяжёлым, спокойным, как перед бурей. — Мистер Малфой, вы позволили себе высказаться непозволительно. Вы прекрасно знаете, что подобное не просто недопустимо — это преступает грань. И то, что вы сделали, не имеет оправдания. Малфой молчал, глаза его потемнели, но ни один мускул не дрогнул. — Мисс Грейнджер, — повернулся ко мне Блэквуд, — нападение заклинанием в классе вне демонстрации — это нарушение всех правил. Вас провоцировали? Возможно,но вы прекрасно знаете, что подобное нельзя оставлять без последствий. Я кивнула, не говоря ни слова. Во мне всё ещё кипела ярость, но я заставила себя дышать ровно. — Минус тридцать баллов с факультета Слизерин, — произнёс он строго. — И ещё десять — с Гриффиндора. В следующий раз, если подобное повторится, я вынужден буду доложить директору и инициировать разбор инцидента на педагогическом совете. Поверьте, последствия будут куда серьёзнее. Для вас обоих. Он выдержал паузу, давая словам осесть. — Мисс Грейнджер, вы свободны. Я медленно кивнула и повернулась к выходу. Не глядя на Малфоя. Почти. Но, проходя мимо, краем глаза я всё же увидела, как он смотрит. Прямо на меня. Его взгляд был тяжёлым, пронизывающим — не злым, нет. Скорее… смутно обиженным. Или уязвлённым. Но я не позволила себе остановиться. Вышла из кабинета, прикрыв за собой дверь. И только тогда позволила себе выдохнуть.

***

Как только дверь за Грейнджер закрылась, Блэквуд резко обернулся ко мне. Его взгляд не просто обжигал — он пронзал, как лезвие, раз за разом. — Какого, чёрта, вы творите, Малфой?! — прошипел он, как змея перед броском. Я сжал челюсть. Хотелось сказать «ничего», но это было бы смешно. Поэтому я промолчал. — Зачем вы снова ступили на эту дорожку? — его голос зазвучал ниже, опаснее. — Оскорблять маглорожденных? Вы всерьёз не понимаете, что сейчас подобные инциденты будут караться на уровне Министерства? Или вам проблем мало? — Профессор, — прохрипел я. — Я не подумал, когда сказал это. Это… не повторится. — Не делайте из меня идиота, — процедил он, подходя ближе. — Вы прекрасно всё понимали в тот момент. Слова — не случайные вспышки. Особенно такие. Объясните, зачем? Я сжал кулаки. — Может, потому что это правда? — выдавил я. — Потому что она и правда… — Немедленно прекратите это, — перебил он, и в голосе впервые за всё время сорвался металл. — Вы, чёрт побери, загубите своё будущее этими выходками! — Жаль, что теперь нельзя просто говорить правду, какая она есть, — выдохнул я со злой усмешкой. — Видимо, в новом мире и думать не положено, если твои мысли кому-то не нравятся. Он подлетел ко мне, и я не успел даже моргнуть, как его рука сжала ворот мантии и впечатала меня в холодную стену. Я вздрогнул от неожиданности, но взгляда не отвёл. — Ты, чёртов идиот, — прошипел он так, что у меня заложило уши. — Эта девушка, как ты её только что назвал, спасла тебе жизнь. Она, Поттер и Уизли — все они. Они, твою мать, свидетельствовали в защиту твоей семьи, когда ваш фамильный дворец хотели снести до фундамента. — Я об этом не просил, — процедил я сквозь зубы. — Конечно, не просил. Слишком гордый, чтобы просить, да? Но принял! — он тряхнул меня. — Ты вообще понимаешь, где был бы сейчас твой отец, если бы не они? А ты?! В камере, по соседству с ним. Максимум — в изгнании. А минимум — в Азкабане. Ты понимаешь это? Я отвернулся. Он был прав. Проклятье, как же он был прав. Но внутри что-то клокотало. Не позволялось признавать этого. Не вслух. Не так. Он ослабил хватку, но не отошёл. — Ты хочешь быть лучше своего отца или просто хочешь носить его маску до конца жизни? — тихо спросил он. Я не ответил. Не мог. — Думаешь, тебя съели эмоции? — голос его стал глухим. — Не смеши меня. Это не эмоции. Это привычка. Яд, который ты сам глотаешь изо дня в день, потому что не знаешь, кем быть без него. Он разжал пальцы, и я, наконец, почувствовал, как могу дышать. — Убирайся. Но знай — ещё одна подобная выходка, и я сам отведу тебя к директору. И на этот раз я не стану защищать тебя. Никто не станет. Ни я. Ни твоя мать. Ни даже Грейнджер, если бы захотела. Я не стал спорить. Просто опустил глаза, выпрямился, одёрнул мантию и медленно вышел из кабинета, не оборачиваясь. Но в голове звучали его слова. Оглушающе громко. Словно каждый был заклятием, что пронзает без шанса на блок. "Никто не станет защищать." Я вышел из кабинета Блэквуда с таким чувством, будто на мне проехались всеми колёсами Хогвартсского экспресса. Унижение пульсировало в висках — тяжёлое, вязкое. Я шагал по коридору быстро, резко, как будто мог вытрясти из себя всё это ощущение. Но всё только начиналось. Чертовы гриффиндорцы уже успели разнести новость. Конечно. Едва я вышел из класса, по замку, должно быть, уже летали версии в духе: «Малфой обозвал Гермиону, а она снесла его заклинанием» — и ведь не соврали же. Так и было. В коридорах на меня пялились. Кто-то с любопытством, кто-то с презрением. Некоторые старшекурсники из Гриффиндора попытались было преградить мне путь, особенно около зала трансфигурации. — Ну ты и мразь, Малфой, — процедил один из них, низкий широкоплечий парень, кажется, Джордан. — Уйди с дороги, — спокойно сказал я. Он не шелохнулся. — Или что? Я наклонил голову чуть вбок, почти дружелюбно: — Или тебе потом понадобится помощь мадам Помфри, чтобы достать твою палочку из того места, куда я её засуну. Парень открыл рот, но его друг, сжав плечо, тихо втянул его назад. Все знали: после войны мои способности только усилились. Уроки с личными преподавателями, домашнее обучение, защита на выживание… Я тренировался не ради игры в дуэли. И сейчас никто не рискнул стать первым, кто проверит, на что я способен, когда в бешенстве. Но я знал — найдётся такой. Рано или поздно. Кто-то не вытерпит и решит сыграть в героя. За честь Грейнджер, конечно. Ведь она теперь их золотоносная корона, святой Грааль, символ всего «нового светлого Хогвартса». Меня трясло. От злости. От ярости. От самого себя. Я игнорировал все взгляды, от которых жгло кожу. Пропускал мимо ушей даже голос Тео, который пару раз что-то окликнул, но я просто прошёл мимо. Блейз тоже пытался меня остановить на лестнице, но я не посмотрел в его сторону. Никого. Не сейчас. Ко времени последнего звонка я чувствовал себя как в железной клетке. Я сорвался. Спустился в подземелья, переоделся молча, на ходу, натянул старую спортивную мантию, выбежал наружу, игнорируя ветер. Серая погода. Морось. Холодно до костей. Вот и прекрасно. Хоть что-то совпадает с моим внутренним состоянием. Никого не было. Никто, кроме идиота, не выйдет бегать в такую погоду. Только я. Я и мои мысли, что выедали меня изнутри. Я бежал вдоль Чёрного озера, дыхание рвалось через зубы, словно я его ненавидел. Каждый шаг — как удар, как попытка выколотить из себя ненависть, ярость, бессилие. Как она посмела? Грейнджер. Напасть на меня. Снести меня заклинанием, прямо при всём классе. И все ещё аплодировали ей. Какой чёрт. Какой чёрт она позволила себе такое? Хотя… Я стиснул зубы. Я же первый начал. Я же знал, что слово «грязнокровка» — это не просто слово. Я же знал, что делаю. Хотел ударить. Хотел уколоть. Хотел снова почувствовать власть — хотя бы словом. Хотел… А что в итоге? Блэквуд, орущий на меня, как на ребёнка. Слова о том, что я обязан ей. Что я был бы в Азкабане, если бы не она. Если бы не Поттер. От этого хотелось выть. Я не хотел быть обязанным. Не хотел быть слабым. Не хотел, чтобы кто-то, особенно она, имел власть надо мной — такую, что мне приходится стыдиться. Я пробежал круг, потом ещё один. Брызги грязи под ногами. Капли дождя. Всё вперемешку. Снаружи — осень. Внутри — ураган. Меня нахрен всё бесило. И хуже всего то, что я сам это всё разворошил. Я бежал быстро, будто за мной гнались дементоры. В груди клокотал яд — смесь ярости, стыда и какой-то дикой злобы, направленной на всех и на неё особенно. На Грейнджер. На её выверенные фразы. На то, что она ударила меня. На то, что я позволил себе старую привычку — и тут же пожалел. Ветер хлестал по лицу, одежда прилипала к телу. Когда я обогнул западный склон, почти свернув к озеру, я вдруг заметил силуэт под старым вязом. Даже издалека я узнал её — та самая распущенная грива, сидящая фигура, колени прижаты к груди. Почему она вообще здесь? Я уже собирался свернуть влево, уйти другой тропой, как она вскинула голову и — конечно — заметила меня. Я почти свернул влево, намереваясь обогнуть её стороной, как будто мы в разных мирах. Но, увы, вселенная снова решила, что мне суждено быть наказанным. — Хэй, Малфой! — раздался её голос. — Надеюсь, ты получил по шее от Блэквуда. Великий наследник Слизерина, униженный перед всем классом… Приятно видеть справедливость. Я остановился. Лицо натянуто, пальцы судорожно сжимают ткань мантий. Сделал шаг к ней, хотя сам себе этого не прощаю. — Ты наслаждаешься, да? — прошипел я. — Тебе, конечно, мало, что вся школа уже на ушах. Хочешь, чтобы меня ещё и линчевали? — Я хочу, чтобы ты понял, насколько отвратителен, когда открываешь рот, — парировала она. — Хватит ныть. За свои слова надо отвечать. Я рассмеялся — глухо, с ехидцей. — Забавно слышать это от тебя, Грейнджер. А как же твоё святое терпение и добродетель? Или ты теперь стала мстительной? Тебе напомнить, как ты защищала меня на Визенгамоте? Или лучше напомнить, как ты… — Не смей, — перебила она резко. — Не вздумай это использовать. — Почему? Потому что правда? — прошипел я. — Потому что грифиндорская принцесса позволила себе кое-что "недостойное"? — Ты правда не понимаешь, что ты сам себя топишь, Малфой? — голос её сорвался, но она взяла себя в руки. — Всё, что ты делаешь — это убегаешь. От последствий. От чувств. От всего. У тебя хватает дерзости язвить, но не хватает мужества признать, что ты хотел этого так же сильно, как и я. Я почувствовал, как сжались челюсти. — Я не нуждаюсь в твоей жалости, Грейнджер. — Это не жалость, — сказала она. — Это отвращение. Потому что ты продолжаешь притворяться, что тебе всё равно. Ты делаешь больно и надеешься, что это скроет твою собственную боль. Но знаешь, в чём разница между нами? Она сделала шаг вперёд, прямо ко мне. — Я хотя бы могу признать, что совершила ошибку. И нести за неё ответственность. А ты? Ты только и умеешь прятаться за своими колкостями и фамильной гордостью. Ты как трусливый ребёнок, который боится, что если покажет, что ему не всё равно — его разоблачат. Её слова пронзили. Как нож. Потому что часть меня знала — она права. Я отвернулся. — Закончи спектакль, Грейнджер. Ты здесь ради аплодисментов? — Нет. Я здесь, потому что впервые вижу, насколько ты жалкий, когда остаёшься один. «Жалкий», — бросила она, будто плевок в лицо. Я застыл. Это слово всегда резало по живому. Оно пахло отцом. Унижением. Бессилием. И сейчас оно раздалось из её рта — холодно, без жалости, с презрением, словно она знала, в какое именно место ударить. Меня переклинило. В следующее мгновение я уже подошёл вплотную и резко поднял её на ноги, прижал к дереву. Ни крика. Ни испуга. Только стальной взгляд. — Что ты хочешь, Грейнджер? — прошипел я, уставившись в её лицо. — Чтобы я признал, что мне понравился трах? Она даже не вздрогнула. Только дышала чаще, глядя прямо мне в глаза. — Да, мне понравилось. Было охренительно, — процедил я. — Но больше не будет. Плевать мне на твои проклятия и на твою тягу. Разбирайся с этим сама. Я выхожу из игры. Мне хватит. Я отступил на шаг, с яростью — готов уйти. Но она врезалась в меня с такой силой, что на мгновение мы снова оказались в том огненном водовороте. Она потянула меня к себе, губы впились в мои. Не с желанием. С яростью. С ненавистью. Это был не поцелуй — это был удар. Я растерялся ровно на секунду. Потом резко оттолкнул её, и почти закричал: — Что ты творишь?! Грейнджер с трудом дышала. Щёки пылали, глаза вспыхивали, в голосе звучал надрыв: — Хочу, чтобы ты охренел так же, как я. Чтобы у тебя внутри всё вывернулось наизнанку. Чтобы ты задыхался от собственных реакций. Чтобы ты хоть на секунду перестал контролировать всё вокруг себя. Она подошла ближе, вплотную: — Мне не нужно, чтобы ты что-то «осознал» или «раскаялся». Мне нужно, чтобы ты перестал прятаться. Чтобы почувствовал, что значит терять над собой контроль. Каково это — когда внутри всё рвёт, а ты должен держаться. Это то, что со мной происходит. И я хочу, чтобы ты в этом погорел тоже. Я молчал. Потому что она — чёрт возьми — попала в точку. — Так это ты хочешь, Грейнджер? — прошипел я. — Хочешь, чтобы я слетел с катушек? Чтобы потерял контроль? Она молчала. Только смотрела. Упрямо. Исподлобья. Без страха. Во мне все кипело. И прежде чем успел остановиться, я шагнул к ней, подхватил под колени и прижал к дереву. Резко. Грубо. Ее спина ударилась о ствол, но она даже не поморщилась. Только губы дрогнули в усмешке. Наглая. Хищная. Она не сказала ни слова, но мне не нужно было — я видел всё в её взгляде: «Слабо?». Я накрыл её рот своим. Не мягко — нет. Это был почти вызов. Гнев. Вспышка. Реакция на это её проклятое спокойствие, на её самодовольную, ледяную выдержку. Она потянула меня за волосы. Не нежно — как будто пыталась забрать власть. Я сжал её сильнее. Нам обоим было тесно в этой сцене. Слишком тесно. Я оторвался от неё, тяжело дыша. — Не лезь ко мне, Грейнджер, — выдохнул я. — Не втягивай меня в этот бред. Я сказал — я выхожу из игры. Но она не отступила. — Что ты от меня хочешь? Что тебе нужно? — сорвался я, слова рвались с голосом, как из раскалённого нутра. — Я и так уже живу в аду. Или ты хочешь стать моим личным палачом? — Заманчиво, — холодно бросила она, прищурившись. — Судя по тому, как ты себя ведёшь, тебе кто-то давно должен был надрать задницу. — Грейнджер... — Нет, не смей меня останавливать. — Она сделала шаг вперёд, её глаза вспыхнули. — Ты думаешь, я забыла, как ты ушёл тогда? Как ты смотрел на меня, будто я — ошибка? Ты сбежал, Малфой. Словно под тобой была не живая женщина, а что-то грязное. А потом вёл себя так, будто ничего не было. Будто я — никто. Ты хоть представляешь, что это было для меня? — Это всё... всё слишком... — я шагнул назад, но она не дала мне отступить. — Слишком что? Слишком реально? Слишком сильно? Или слишком не по сценарию твоего трусливого, контролируемого мирка, где ты всегда сверху и всё по правилам? Я молчал. Я действительно хотел сбежать. Хотел, чтобы она замолчала. Потому что каждое её слово било точно в цель. — Ты трахнул меня, Малфой, а потом развернулся и испарился. Даже не посмотрел мне в глаза. — Её голос дрожал, но не от слабости. От ярости. — А теперь ты стоишь здесь, весь такой благородный слизеринец, и делаешь вид, что всё под контролем? Что ты не терял голову? Что тебе не было чертовски хорошо? Я сглотнул. Внутри всё сжалось в ком. Она была права. — А самое мерзкое, — продолжала она, — ты сделал вид, будто это я — какая-то пустая, доступная, будто это я пришла к тебе на коленях. Хотя ты сам... — Она замолчала, но в её глазах всё было видно. Огонь. Гнев. Боль. И что-то ещё. Что-то тёмное. Проклятие, вырывающееся наружу. — Знаешь, что хуже всего, Малфой? — Она резко толкнула меня в грудь. — Ты даже не осмелился признать, что хотел меня. Что тебе было хорошо. Что я не просто свела тебя с ума — я заставила тебя забыть, кто ты. И ты этого испугался. Я отшатнулся, но её пальцы вцепились в край моей мантии, как когти. — Ты — трус. Не из-за войны. Не из-за отца. А потому что, когда ты впервые почувствовал что-то настоящее, ты выбрал бегство. — Хватит... — выдохнул я. — Нет, Малфой. — Её голос стал почти шёпотом, но в нём было больше угрозы, чем в крике. — Теперь ты меня выслушаешь. Ты втоптал меня в грязь. Сделал вид, будто я не значу ничего. А теперь хочешь снова сбежать? Так вот, не выйдет. Я заставлю тебя вспомнить каждую секунду. Каждое своё желание. Я хочу, чтобы твой мир перевернулся так же, как мой. Чтобы ты тоже не знал, где кончается ненависть и начинается тяга. Мы стояли близко, слишком близко. Моё сердце грохотало в ушах, а в горле стоял вкус металла. Я чувствовал, как всё выходит из-под контроля — но не мог отступить. Не хотел. Её взгляд, её голос, её дыхание — всё это было как яд, но я глотал его добровольно. — Хорошо, Грейнджер. Я понял. Я чертов мудак. Урод, который растоптал твою честь, выставил тебя... той, кем ты не являешься. Я это знаю. Я это, чёрт побери, чувствую. — Мой голос дрожал от злости, но не на неё. На себя. — У меня нет маховика времени, чтобы всё откатить. Если бы был — клянусь, я бы его использовал, лишь бы не допустить этого. Она смотрела прямо в меня. Без страха. Без жалости. С какой-то ледяной ясностью. Такой взгляд ломает, если не готов. — Ошибка, — повторила она и усмехнулась. — Вот как ты это называешь. Ошибкой. Не «сознательным выбором», не «желанием», не «страстью». Просто... сбой системы? Что, Малфой, не понравилось, что трахнул Грейнджер, а не свою привычную слизеринскую игрушку? Я сжал кулаки. Пальцы побелели. — Что ты хочешь, чтобы я сказал? Признание в любви? — выплюнул я. — Этого не будет. Ты мне не нравишься. Не как девушка. Не как... кто-то, с кем я бы выбрал быть. Я просто поддался соблазну. Проверил, чем может закончиться притяжение. Я не хотел этих последствий. Чёрт возьми, я не хотел тебя так помнить. Её глаза вспыхнули. Буря. Ветер до крови. — Нет, Малфой. Ты просто не хочешь себя помнить. Тем, кем был тогда. Потому что тебе понравилось. Потому что ты хотел. А теперь бежишь, как всегда. Потому что в тебе нет ни капли храбрости. Потому что ты всегда отступаешь, когда дело доходит до настоящего. Я шагнул к ней. Слишком близко. — Заткнись. — Почему? — прошептала она. — Больно слышать правду? Я хотел заорать. Разбить кулак об стену. Исчезнуть. Но просто стоял. И смотрел. Потому что всё, что она сказала — правда. Потому что в ту ночь, когда я её целовал, когда вжимал в себя — я не был под проклятием. Не был под чарами. Я просто был ею поглощён. — Ты хочешь правды? — выдохнул я, чувствуя, как слова рвутся изнутри, будто ножом. — Хорошо. Ты её получишь. Я сделал шаг ближе, настолько близко, что мог различить каждый оттенок в её глазах. Они были полны злости, недоверия, боли. Но она слушала. Не перебивала. — Когда я впервые влез в твою голову… я не ожидал увидеть этого. Тот сон, Грейнджер. С моим участием. С нашим... — я сглотнул. — Сексом. Я нервно провёл рукой по волосам. — Меня это поразило. Я был в шоке. Не потому, что ты видишь такие сны. А потому что в нём всё было не так, как я привык. Не как у меня. Ни грязи, ни жёсткости, ни борьбы за контроль. Там было… тепло. Близость. Какая-то почти невозможная мягкость. Я замолчал, но она молчала тоже. Поэтому я продолжил: — Меня это заинтриговало. Да, я не сразу понял, почему это сидит у меня в голове. Почему я возвращаюсь к этому днём и ночью. Сначала я думал — просто дикая случайность. Потом — что это проклятие. А потом понял, что это я сам. Что мне хочется это почувствовать. Я рассмеялся сухо, без радости. — И тогда в ванной… когда ты прикоснулась ко мне с той нежностью, я будто сорвался. Я не думал. Я не просчитывал. Я просто хотел почувствовать то, что ты мне показывала в этом сне. Хотел почувствовать, на себе. Ту самую тёплую, живую Грейнджер, которая существует только в твоих грёбаных снах. Потому что в реальности ты была другой. Потому что ты меня ненавидела, и, наверное, была права. Я сглотнул, посмотрел в сторону. Потом снова на неё: — Да, мне хотелось ощутить то тепло и ласку, что ты там излучала. Это не про секс, Грейнджер. Это про… про то, что я не знал, что такое вообще возможно. Что кто-то может ко мне так прикасаться. Без страха, без отвращения. Без фальши. Я опустил голос: — И я знаю, что потом всё испортил. Я слинял, я бросил, я сделал вид, что ничего не было. Потому что мне стало страшно. Потому что я не привык, чтобы меня желали не из страха, не ради игры, а по-настоящему. Потому что я испуганный ублюдок, который не умеет с этим справляться. Я резко выдохнул. Тишина обрушилась между нами, как камень в воду. — Вот тебе и правда. Можешь теперь добить, если хочешь. Она всё ещё молчала. Но выражение лица у неё изменилось. Не ярость. Не злость. Что-то другое. Сложное. Глубокое. Так будто внутри неё сломалась ещё одна шестерёнка — Это, наверное, самый честный ответ, который любой Малфой когда-либо мог бы выдать, — сказала она, не оборачиваясь. Голос её был спокойным, но в этом спокойствии таилась буря. Я застыл. Не знал, что сказать. Эти слова... они не были ни упрёком, ни одобрением. В них звучала констатация. Сухая, почти научная. Словно она смотрела на меня под микроскопом — и всё-таки не могла решить, что же за существо перед ней. — Поздравляю, — продолжила она после паузы. — Вы перешли на стадию «почти-человека». Я усмехнулся. Не громко. Просто уголок губ дрогнул. Чёртова Грейнджер. Даже когда я весь наизнанку, даже когда признался в том, чего сам от себя не ожидал, — она всё равно держит высоту. И колет словами больнее, чем любое проклятие. — Тебе полегчало? — спросил я. Голос звучал глухо. Она обернулась. Лицо её было удивительно спокойным. Ни злости, ни ярости, только усталость и что-то вроде тихого разочарования. — Нет, Малфой. — Она пожала плечами. — Ничего уже не облегчает. Просто теперь я хотя бы понимаю, с кем имела дело. Не с монстром. И не с героем. А с тем, кто сам не знает, что делать со своей болью. Я стиснул зубы. Вот оно. Слова, обнажающие до костей. — Ты думаешь, я жалок, да? — Я шагнул ближе. — Думаешь, мне легко быть в этом чертовом аду? Думаешь, я не чувствую, как всё разваливается — внутри, вокруг? Она только смотрела. Спокойно. Без страха. Без презрения. Будто видела меня — не как врага, не как мальчишку с чистокровными замашками, а как человека. Это раздражало. Пугало. И притягивало. — Я не жалею о том, что случилось, — сказал я наконец. — Жалею только, что не смог справиться с этим достойно. Боль ударила резко, будто кто-то изнутри вонзил раскалённый крюк под рёбра. Драко выругался сквозь зубы и, шатаясь, опустился на землю, сгорбившись. Воздуха не хватало, сердце колотилось, как у загнанного зверя. — Малфой? — Голос Гермионы был резкий, но не крикливый. — Что с тобой? Он не ответил сразу. Только сдёрнул с себя мантию, дёрнул за ткань свитера, задрав её до груди. Кожа сначала была чистой, но через пару секунд начала бледно светиться — как будто проступала изнутри. Надпись. LUX INFIRMITAS. — Это что за хрень? — нахмурилась Гермиона, делая шаг ближе. — Проклятие? — Подарок, — хрипло выдохнул он. — От Беллатрисы. Я говорил, помнишь? Гермиона не ответила. Он и не ждал. Большинство не помнит такие детали, если они не касаются лично. Но у него под кожей это сидело уже который год. — "Свет слабости", — продолжил он, не глядя на неё. — Латинь. Надпись всплывает, когда я чувствую себя жалким. Ломаюсь. Когда становится особенно… херово. Он провёл рукой по груди — надпись слегка обожгла пальцы, как нагретый металл. — Не снять, не спрятать. Появляется, когда ты меньше всего хочешь, чтобы кто-то это видел. Идеальное напоминание, не так ли? — Он усмехнулся, коротко, безрадостно. — У Беллатрисы был странный вкус в искусстве. Гермиона продолжала молчать. Он знал, что она смотрит. И знал, что скажет потом. Или не скажет — впрочем, было уже всё равно. — Я не драматизирую, Грейнджер. Не ищу сочувствия. Просто вот оно — физическое доказательство того, что я не тот хладнокровный гад, за которого ты меня держишь. Я бы и сам сжёг это, если бы мог. Но оно здесь. Всегда здесь. Потому что, в отличие от тебя, я свои ошибки не могу вытолкнуть из головы. Он уронил рубашку обратно, прикрывая надпись, но боль всё ещё пульсировала. — Всё просто, правда? — произнёс он тихо, почти устало. — Ты хотела правду. Вот она. Не подавай мне её обратно красиво запакованной. Мне хватит. Он сел на землю, не заботясь о том, что холод пробивает сквозь ткань. Грудь полыхала изнутри, как будто под рёбрами гнездо из раскалённого металла. Он сжал челюсти, втянул воздух и выругался сквозь зубы. Надпись под кожей — пульсирующая, предательская — снова дала о себе знать. LUX INFIRMITAS. Свет слабости. Сука. Он опустил голову, закрыв глаза, чтобы просто отсечь всё — боль, воспоминания, лицо Грейнджер. Но тень упала на него прежде, чем он успел зарыться в себя по уши. Вес. Колени. Кто-то сел прямо на него. Он распахнул глаза. Грейнджер. Смотрела сверху, как будто имела на это право. Уверенно, бесстыдно, почти раздражающе спокойно. Он хотел что-то ляпнуть — но боль в груди так вдарила, что он лишь зашипел, скривившись. — Малфой, — её голос был резким. — Собери себя в кучу. Ты же вроде как высокомерное говно, которому всё нипочём. Где это всё теперь? Он дернул уголком рта. Усмешка вышла кривая, злая. — Там же, где и остатки моего достоинства. В пепле. Она схватила его за лицо, как будто хотела встряхнуть. — Не смеши. Ты можешь быть кем угодно, но не жалкой кучей страданий на полу. Если ты решил сдохнуть — делай это в одиночестве. А если нет — собери себя, чёрт возьми. — Прости, Грейнджер, — хрипло сказал он. — Но тот Малфой, которого ты ненавидела, скорее всего, уже сдох. А этот... — он махнул в никуда, — остатки. — Тогда двигайся хоть на этих остатках. Потому что если ты сейчас свернёшься клубком и будешь ждать, когда всё пройдёт — то ты не только слабак, ты жалкий ублюдок. А таких я презираю. Он не ответил. Просто смотрел. И что-то в её лице — в этом выражении презрения, стиснутой челюсти и разочарованного злого огня — вдруг больнее полоснуло, чем надпись на груди. — Ты хочешь, чтобы я снова стал тем, кого ты могла с лёгкостью ненавидеть? — выдавил он. — Удобным врагом? — Я хочу, чтобы ты стал тем, кто не прячется за острыми фразами и обвинениями. Кто способен признать, что проебался — и встать. Без героизма, без пафоса. Просто встать, чёрт побери. — Мотивирующе, — прохрипел он. — Может, пойдёшь работать к Блэквуду? Его ученики сейчас плачут где-то в коридоре от твоей искренности. — Плевать. А если ещё раз назовёшь меня грязнокровкой — выбью тебе зубы. Он дернул щекой, почти по-звериному. — И ты говоришь, что хочешь, чтобы я выжил? — Я хочу, чтобы ты жил, а не вонял саможалостью и старыми страхами. На секунду он закрыл глаза. Боль внутри чуть отступила. Совсем чуть. Но достаточно, чтобы вспомнить, кто он, — и кого он почти утратил. Она встала с его колен. — А если тебе всё ещё кажется, что ты один в этом — то ты либо дурак, либо слепой, — бросила она и развернулась. Он всё ещё сидел, сжав ладонью рёбра, чувствуя, как под кожей пульсирует проклятая надпись. Глаза прищурены от боли, губы сжаты в тонкую линию. Но он не сдвинулся с места, даже когда понял, что Грейнджер не ушла. Она стояла рядом. Молча. Как-то слишком тихо. В этом молчании было больше смысла, чем в половине их диалогов. И вдруг — движение. Едва слышный шорох ткани. Она опустилась рядом, приподнялась на колени, наклонилась к нему. Её ладонь легла ему на щёку. Осторожно, но без колебаний. Он поднял взгляд — и встретился с её глазами. Никакой ярости. Никакой бравады. Только какая-то глубокая, странно упрямая мягкость. Губы Гермионы коснулись его губ так, как это бывало только в его снах — неторопливо, почти несмело, с той самой невыносимой лаской, которая однажды свела его с ума в душной ванной старост. Когда всё было зыбким, будто границы между сном и реальностью стёрлись. Он затаил дыхание, не двигаясь, будто боялся разрушить этот хрупкий момент. Но потом пальцы его сами скользнули в её волосы. Он обхватил затылок, притянул к себе сильнее. Поцелуй стал глубже. Настоящим. Ни драмы. Ни отчаяния. Только тяжёлый воздух между ними и то, что так давно тянулось, но не получало разрешения. Когда они отстранились, он всё ещё держал её за затылок, пальцы всё ещё путались в её волосах. Она посмотрела на него снизу вверх, глаза блестели. — Чисто для справки, — сказала она спокойно. — Я хотела тебя поцеловать. Он моргнул. — Неужели, — хрипло выдохнул он. — Вот это поворот. Она не ответила. Только уголки губ едва дрогнули — не в улыбке, а в чём-то гораздо более сложном. Потом она медленно встала, но не отошла. Осталась рядом. Близко. Не рядом с его болью — а рядом с ним. И впервые за долгое время Драко Малфой не почувствовал себя полностью один.