Слабость в твоих руках
8 августа 2025 г., 15:24
После того как Гермиона сказала, что хочет всё закончить... у меня внутри что-то провалилось. Нет, дыра там была и раньше — просто теперь она стала бездонной. До дна, до глухого звона внутри черепа. Она как будто расползлась, захватила всё — грудь, живот, горло. Я не мог вдохнуть. Я просто сидел и смотрел в пустоту, как полный идиот, пока мозг судорожно пытался осознать, что это произошло на самом деле. Что она ушла. Что это не просто ссора.
Я знал, что всё шло к этому. Я чувствовал. Даже тогда, когда мы ещё были вместе — уже была трещина. А теперь — как будто меня разломало пополам. Но я даже не удивился. Как будто всё было предрешено. Всё, к чему я прикасался, рано или поздно разрушалось.
Я был в стрессе ещё до войны. Вечно в тени. Вечно как будто ненастоящий. А потом — Фред. Я до сих пор слышу, как он смеётся. Я иногда просыпаюсь ночью от его смеха. Или от того, как мама плачет. Или как папа молчит за ужином, сжав вилку так, что костяшки белеют.
Иногда я думал, что, может, мы все умерли тогда, в битве. А это просто один длинный, затянувшийся посмертный бред. Как в старых рассказах, где души не могут уйти, пока не отпустят. А я не отпускал. Не умел. Не знал, как.
Иногда я стоял на Астрономической башне и думал — а если просто шагнуть? Один шаг. Легко. Без боли. Без крика. Просто тишина. Просто — ничего. Но каждый раз возвращался. Ради мамы. Ради Джинни. Ради Гарри. Ради тех, кого не вернуть, — потому что я должен был жить. Хоть и не знал зачем.
Я продолжал ходить к школьному психологу. Эта женщина была странно спокойная. Иногда казалась даже равнодушной. Но именно это и помогало. Она не осуждала. Не пыталась меня "починить". Она просто... слушала. Я мог сказать ей всё. Даже самые гадкие, страшные мысли, которые не имел права произносить вслух. Про то, как мне иногда хотелось исчезнуть. Про то, как я завидовал Гарри. Про то, как я злился на Гермиону. И про то, как я боялся остаться один.
И всё равно я остался.
Джинни сократила общение с Гермионой. Я это видел. Она злилась. Не говорила в лицо, но держалась от неё холодно. Мне было больно. Потому что я знал — они были ближе, чем сёстры. Они прошли через ад вместе. А теперь... теперь и это трещит по швам. Из-за меня. Из-за моего жалкого разбитого сердца. Я не хотел этого. Я хотел, чтобы они всё наладили. Чтобы у них всё было по-прежнему. Но этого "по-прежнему" уже не будет.
Гарри пытался поговорить со мной. Несколько раз. Подходил, спрашивал, намекал, предлагал пойти прогуляться, побросать камни в озеро, вспомнить, как раньше. Я отнекивался. Я не мог. Это было слишком. Слишком больно, слишком стыдно. Он же знал нас как "Ромиону", как шутил Сириус когда-то. А теперь я был просто... лишний. Третий. И если бы я открыл рот — я бы разрыдался. Или начал орать. Или всё сразу. Так что я молчал. А он больше не настаивал.
Я даже родителям ничего не сказал. Чего ради? У них своих бед хватает. Что им до моего любовного краха?
На занятиях я вцепился в учёбу, как в последнюю соломинку. Особенно в Защиту. Блэквуд — тип жёсткий, конечно. Говорит, что думает. Даже когда не стоит. Иногда задевал до крови, но, чёрт возьми, он был настоящим. Не лгал. Не подлизывался. Если ты лажал — он говорил это в лицо. Но потом — объяснял, как не лажать. Не сдавался. Даже когда я сам готов был на себя крест поставить. Он не ставил. Просто хмурился и кидал в меня проклятие посильнее.
И я рос. Я чувствовал это. Хоть каплю уверенности. Хоть иллюзию того, что я могу чего-то стоить.
Конечно, я видел, как он смотрит на Малфоя и Забини. Эти двое были его любимчиками. Особенно этот змей с платиновыми волосами. Блэквуд был слишком умен, чтобы это показывать прямо, но я замечал. Взгляд. Улыбку. Реакцию на сложные заклинания. И меня выворачивало. Но когда Блэквуд врезал Малфою по самолюбию, обрезал его подколки или отправлял в отлет на тренировке — я испытывал мерзкое, сладкое удовлетворение. Маленькая победа. Крошечная, но моя.
На одном из занятий мы с Гарри оказались в паре. Мы справились. Неплохо. Блэквуд даже похвалил. Но я знал — на фоне Малфоя с его отточенными движениями и манерой держаться, мы выглядели, как дворовые мальчишки с палками. И, может, дело было не в Гарри. А во мне. Если бы с ним была Гермиона, они бы выжгли весь зал до основания. Потому что она — сильная. Сильнее нас всех. А я... просто был рядом.
Когда Блэквуд сказал, что есть время на одну последнюю пару, я затаил дыхание. Гермиона вышла вперёд. Неуверенности — ни грамма. Чистое спокойствие. Собранность. Уверенность. Я посмотрел на неё — и сердце сжалось. До боли. Потому что я скучал. Потому что она всё ещё была для меня самой родной. Потому что я знал, что не могу даже сказать ей "привет", не чувствуя, как что-то внутри крошится.
И Блэквуд, как назло, снова ставит её с Малфоем. Почему всегда он? Почему именно он?
Они начали. Щит. Уверенный, ровный. Он держится. Блэквуд атакует. А они всё держат. Слаженно. Ловко. Не просто как союзники — как единое целое. Щит не только поглощал удары — он начал отражать их. Я слышал, как кто-то ахнул позади. И я тоже хотел ахнуть. Но не от восхищения. А от боли. Потому что это было красиво. Потому что она была прекрасна. Потому что кто-то другой был с ней — наравне. А не я.
Я всегда знал, что Гермиона сильнее меня. Это не было новостью. Но теперь — я видел, что она может быть с кем-то, кто её не тянет назад. И это ломало меня. Возможно, она ушла потому, что устала тащить. Потому что ей надоело быть сильной за двоих. А я… Я всегда был тем, кого спасали. Кто догонял.
Когда они сняли щит, и Блэквуд начал их хвалить, мне хотелось встать и выйти. Прямо сейчас. Без объяснений. Просто уйти. Но потом — Малфой что-то сказал. Я не услышал слов. Но я увидел выражение его лица. Увидел, как дёрнулся уголок его рта. Увидел, как изменилась Гермиона.
И она — без предупреждения — шарахнула по нему таким заклинанием, что он отлетел на пол. Блэквуд рявкнул, потребовал объяснений. В классе была мёртвая тишина.
И тогда она сказала:
— Он назвал меня грязнокровкой.
Я не помню, как встал. Не помню, как воздух стал липким. У меня перед глазами всё покраснело. Я слышал, как кровь стучит в ушах. Хотел наброситься. Хотел врезать. Хотел убить. Ав Ада Ке… — Гарри вцепился в мою мантию и оттащил. Только он мог. Только он.
Блэквуд орал, чтобы все вернулись к работе. Что разберётся. Что потом.
Но я уже не слышал. Я смотрел на Малфоя. Как на цель. Как на то, через что можно высвободить весь этот кипящий гнев. Он мог быть кем угодно — умным, сильным, лучшим в чёртовом зале. Но для меня он навсегда останется тем, кем был в поезде, в коридоре, в темнице. Тварью.
И в этот момент я впервые за долгое, очень долгое время знал, чего хочу по-настоящему.
Я хотел, чтобы ему было больно. Чтобы он почувствовал хоть на мгновение ту ярость, ту беспомощность, ту ненависть, с которой я живу каждый чёртов день.
Остаток дня я ходил, как на иголках. Не слышал ни слов, ни голосов. Все вокруг было размытым, словно кто-то натянул на мир пелену злости и яда. Я шагал по коридорам и вынашивал план. Каждый уголок в голове был занят одной мыслью: как бы мне подстеречь Малфоя. Где. Когда. Как. Не просто ударить — уничтожить. Не в переносном смысле. Я хотел, чтобы он рассыпался в пыль. Чтобы ему было так же больно, как Гермионе. Как мне.
Гарри это почувствовал сразу. Он не отставал от меня ни на шаг. Даже не лез с вопросами — просто тянулся рядом, молча. Его молчание было громче любого «остынь». Он знал, что я на грани. Он знал, что я могу пойти дальше, чем должен. Но не говорил. Потому что понимал — я бы не послушал.
И всё равно он был рядом. Где бы я ни оказался — в библиотеке, на лестнице, в общей гостиной — он был неподалёку. Как тень. Как напоминание о том, что есть ещё те, кто держит меня на этой стороне.
Но к вечеру мне удалось улизнуть. В какой-то момент он отвлёкся — и я ушёл. Просто растворился в толпе, как бывало во время войны. Спустился по лестнице, прошёл мимо пустых коридоров, не оборачиваясь.
Я остался один.
И вот тогда мысли обрушились всей своей отвратительной силой.
Я хотел его смерти.
Не драки, не спора, не урока. Смерти.
Я представлял, как он смотрит на меня в последний момент, понимая, что это конец. Что он не выкрутится, не отшутится, не отпрыгнет. Представлял его страх. Его сломанное лицо. Как он зовёт маму или молит, чтобы я остановился. И я не останавливаюсь.
Я знал, что это больно. Я знал, что это неправильно. Я знал, что если бы Гермиона сейчас оказалась рядом, она бы посмотрела на меня с ужасом. Как на монстра. Как на того, кем я поклялся не становиться.
Но в ту минуту мне было плевать.
Я хотел, чтобы он почувствовал. Хоть толику того, что чувствовали мы все эти годы. Что чувствовала Гермиона, когда его семья, его отец, его тётя, его идеология превращали её жизнь в ад. Что чувствовал я, когда терял брата. Когда слышал, как её оскорбляют. Когда видел, как она собирается с силами, чтобы не разрыдаться при всех.
Я сидел в тени, прижавшись спиной к холодному камню стены, и в сотый раз прокручивал всё в голове.
Потом я встал на ноги и вышел на каменный балкон, чувствуя, как под подошвами отзывается холод плиты. Вечер был свежим, почти ледяным. Где-то вдалеке звенели шаги, смех, кто-то щёлкал пальцами, перебрасываясь шуточками на лавке. Во внутреннем дворе всё шло своим чередом: парочки, друзья, сдержанный гул живого, послевоенного, будто восстанавливающегося мира. Я смотрел на них, как будто с другой планеты. Как будто это они живые, а я — пустая оболочка, чучело с рваной душой, которое просто болтается в стенах замка, потому что больше некуда идти.
Я собирался развернуться, уйти обратно в стены, в полумрак, к своим мыслям, которые душили. Но тут взгляд зацепился за движение у ворот. Сначала — просто силуэт. Потом — походка. Прямая, как у тех, кто всегда чувствует, что имеет право быть выше других. Даже после всего.
Он шёл медленно. Неторопливо. Словно специально.
Малфой.
Светлая башка, идеальная осанка, руки в карманах. Даже в темноте он был — как мишень. Чёткий. Раздражающе выделяющийся. Будто над ним свет падал по-другому.
Что-то внутри меня дёрнулось. Щёлкнуло. Взорвалось.
Я не подумал. Я не колебался. Я сорвался. Всё, что копилось, хранилось, сдерживалось — вырвалось наружу. И я полетел вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступени, цепляясь за перила, глотая воздух.
Нет — я не просто шёл на него. Я гнался. Как за дементором. Как за тенью, которая годами пожирала всё, что я любил. Я шёл, потому что знал: если не сейчас — я сойду с ума.
Он был уже почти у ворот, когда я вылетел во двор. Я пересёк его молча, быстро, с палочкой в руке. Она сама легла в ладонь, словно чувствовала моё намерение. Я чувствовал, как дрожат пальцы, но знал — это не страх. Это ярость. Такая, от которой закладывает уши.
Он услышал шаги и повернулся. Не спеша. Улыбнулся. Как всегда. Как будто всё это было представлением.
— Вечер добрый, Уизли, — произнёс лениво. — Что, подрабатываешь швейцаром? Охраняешь ворота от отбросов вроде меня?
Я не стал отвечать на подколку.
— Ты — чудовище. Ублюдок. Как ты посмел назвать её так?
Он нахмурился. Лицо стало строже. В глазах мелькнуло что-то... не страх. Скорее, усталость. Безразличие. Но потом снова включилась привычная ледяная маска.
— А, об этом. Слушай, Уизли. Опусти палочку. Мне не нужны лишние проблемы.
— А мне — плевать. — Я шагнул ближе. — Сегодня ты заплатишь за всё. Ты сегодня сдохнешь, ублюдок.
Я атаковал без предупреждения. Заклинание сорвалось с губ прежде, чем я осознал, что делаю. Это было не волшебство — это был инстинкт, крик боли, материализованный в свете.
Он отскочил, вытащил палочку, щит вспыхнул перед ним, и заклинание рвануло по воздуху, ударив в камни. Земля задрожала. Камни треснули.
— Ты ебанулся? — рявкнул он. — У тебя, блядь, совсем мозги вытекли?
— Ты не заслуживаешь жить! — Я был вне себя. Голос срывался на хрип. — Ни ты, ни твоя поганая фамилия. Вы жили, унижая других. Мучили, убивали, грабили. А теперь ходишь тут, как будто ничего не было?
— Остынь. — Его голос стал ниже. — Или я остужу тебя сам.
— Попробуй.
Я выпалил второе заклинание. Ещё мощнее. Я хотел разрушить его щит, к чёртовой матери. Хотел, чтобы он почувствовал. Он снова отбил, но с трудом. Отпрыгнул, ударился о стену. Щека в крови. Ловкость ещё осталась — но дыхание стало сбивчивым.
— Ты — ничтожество, Малфой, — бросил я. — Не потому, что слизеринец. А потому, что, когда людей убивали, ты стоял и молчал. Смотрел. Понимал. И не сделал ни-че-го.
— А ты — слепой фанатик, — выдохнул он. — Думаешь, что если будешь орать громче — правда изменится?
Он поднял палочку.
— Что, Уизли? Твой брат сдох. Хочешь повторить?
— Заткнись!
Я метнул «Depulso». Он не успел. Щит треснул. Его швырнуло в сторону, он грохнулся спиной о стену, поскользнулся и упал.
Он застонал. Но тут же поднялся. Пыль с плеч. Кровь у губ. И снова — стоял. И снова — смотрел.
— Это всё? — прохрипел он. — Вот на что хватило твоей святой ярости?
— Я ещё не начал, — выдохнул я, сжимая палочку до боли.
Мы сошлись. Лоб в лоб. Я обрушивал шквал заклинаний — не думая, не анализируя. Просто бил. Он — чётко, точно, сдержанно. Но злость уже просачивалась в его движения. Он начал отвечать резче, жёстче. Мы не были больше учениками. Мы были выжившими. И сейчас пытались друг друга добить.
— Прячешься, как в Маноре! — заорал я. — Щитами, отговорками! Жалкий ублюдок, продукт семьи, которая должна была сгореть!
И тогда я сказал это.
— И твоя мать — только и умеет, что покупать тебе прощение и унижаться перед Поттером, лишь бы не забрали её драгоценного сына!
Он застыл. Секунда тишины. Он перестал дышать.
Щит исчез.
Он поднял палочку. Заклинание ударило меня в грудь, как таран. Я взлетел, ударился о землю. Камни в спину, дыхание вышибло, в глазах потемнело. Голова гудела. Всё плыло.
Он шагнул ко мне. Навис. Его лицо было бледным, почти статуей. Губа рассечена, бровь кровоточит.
— Можешь говорить обо мне что угодно, Уизли. Можешь плевать в сторону моего отца. Мне плевать.
Он склонился ближе.
— Но если ещё раз откроешь свой рот про мою мать — я вырву тебе язык. Ты не выйдешь отсюда живым.
Я сжал палочку. И толкнул его.
Он отлетел назад, не ожидая атаки. Упал. И я бросился сверху. Не думая. Не колдуя. Просто — как зверь.
Мы сцепились. Как маглы. Без магии. Без правил.
Кулак. Локоть. Удар. Снова. Грязь летит в стороны. Камни под спинами. Пыль в лёгких.
Я попал по скуле — с размаху. Он — по рёбрам. Потом по животу. По лицу. Всё рвалось, всё горело. Мы не дрались. Мы — рвались уничтожить друг друга.
Ненависть хлестала, как кровь. Он ударил. Снова. И снова. Мир начал растворяться. Я пошатнулся. Ещё один — и я рухнул.
Голова кружилась. Всё закружилось. Я видел только небо. Расплывчатое. И его лицо.
Он тяжело дышал, губы в крови. Сел рядом. Склонился ко мне.
— Ещё раз ты, мать твою, попытаешься на меня напасть, Уизли... — голос был глухим, рвущимся. — Я не оставлю тебя в живых.
Я не ответил. Я не мог. Всё расползалось. Даже ярость
Я лежал на земле, дыша тяжело и рвано, будто только что вынырнул из ледяной воды. Грудная клетка ходила ходуном, воздух жёг лёгкие, а в ушах стоял настойчивый звон. Каждое биение сердца отдавалось болью в висках — глухо, как удары молота. Губы рассечены, ладони в ссадинах. Всё тело болело, ныло, протестовало.
Малфой нависал надо мной, тяжело дыша сквозь стиснутые зубы. Его лицо было в крови, в пыли, разбито, словно его водили головой по гравию. Но пальцы всё ещё были сжаты в кулаки, плечи напряжены, взгляд в упор. Он держал себя. Сдерживал. Но в нём кипело то же, что и во мне — и мы оба это знали.
Между нами оставалось одно движение. Один импульс. Одна последняя капля — и всё могло закончиться. Он мог добить. Или я… если бы у меня остались силы. Но я выжат был до дна.
И вдруг —
— Что здесь происходит?!
Голос был как удар грома в ночи. Разрезал пространство. Пронёсся по двору, как вспышка молнии. Холодный, властный, не терпящий возражений.
Мы оба вздрогнули.
Я чуть повернул голову, сквозь мутную боль и гул в ушах. Малфой тоже замер.
На арке, ведущей из замка во двор, стояла профессор Макгонагалл. Ветер развевал её тёмную мантию, серебряные волосы выбивались из строгой причёски. В руке — палочка, уже наготове. Глаза сверкали как сталь, без тени колебаний.
За её плечом — профессор Флитвик, невысокий, но хмурый, как раскат грома. Чуть в стороне — профессор Селвин с Кафедры проклятий, высокая женщина с острым профилем и огненным взглядом. А рядом с ней — Блэквуд. Его лицо было напряжено, челюсти сжаты, глаза налиты тёмным — он смотрел так, будто перед ним не ученики, а преступники, застигнутые с поличным.
— Protego Maxima! — выкрикнула Макгонагалл.
Волна магии ударила по двору, как взрыв. Не разрушая — отталкивая. Меня отбросило на спину, воздух вылетел из груди. Малфоя отшвырнуло в противоположную сторону. Мы рухнули, как куклы, чьим нитям приказали распасться. Между нами вспыхнуло светящееся поле — жёсткое, пульсирующее, непроходимое.
Макгонагалл встала между нами. Как стена. Как приговор. Плечи расправлены, глаза горят яростью, которую она даже не пыталась скрыть.
— Вы двое совсем с ума сошли?!
Слова резали воздух. Они не требовали ответа. Они били по нервам. Мы молчали. Я с трудом поднялся, ухватившись за колено, сгибаясь от боли. Всё болело. Мышцы дрожали. В горле — металлический привкус.
Малфой сидел, опираясь на руку, волосы слиплись от крови. Он щурился, тяжело дыша, но молчал.
— Мистер Уизли. Мистер Малфой, — произнесла она, растягивая слова, как лезвия. — Что вы, позвольте узнать, делали во дворе школы в половине десятого вечера, с палочками в руках, обливая друг друга заклятьями и с таким выражением, будто готовы убивать?
Секунды тянулись, как вязкая патока. Я сглотнул. Воздух был как ртуть — тяжёлый, вязкий, колючий. В голове — хаос: грязнокровка, мать, крик, удары, кровь. Всё смешалось.
— Я задал вопрос, — резко повторила она. — Немедленно.
— Он напал первым, — сказал Малфой глухо, вытирая кровь с губ. — Без предупреждения. Просто атаковал. С заклинания.
— Ага, конечно, — выдохнул я с насмешкой. — Потому что ты — бедный белокурый ангелочек, да? Может, сразу скажешь, что и Гермиону ты не оскорблял? Что слово «грязнокровка» — это из учебника?
— Иди к чёрту, Уизли, — выплюнул он, с ядом.
— Тихо!
Голос Блэквуда ударил по ушам, как пощёчина. Он шагнул вперёд. Его мантия шелестела по гравию, палочка по-прежнему в руке. Он смотрел на нас, как смотрит аврор на задержанного.
— Вы устроили незаконный поединок. Внутри территории школы. Без свидетелей. Без дуэльного круга. Использовали боевые заклинания, перешли к физической драке. Позволили себе опуститься до… до… — он замолчал, будто не хотел произносить слово «животные».
— Он оскорбил мою мать, — сказал Малфой. Его голос дрожал — не от страха. От ярости. — И я не собирался слушать дальше эту грязь.
— А ты оскорбил Гермиону, — огрызнулся я. — И не впервые. И не в шутку. И не случайно.
— Это не оправдание, — холодно сказала Макгонагалл. — Ни для одного, ни для другого. Вы оба нарушили устав. И сделали это с такой свирепостью, что я всерьёз сомневаюсь, понимаете ли вы, где находитесь.
Она перевела взгляд с одного на другого.
— Вы оба сейчас же отправляетесь в лазарет. После этого — дисциплинарное разбирательство. Я лично сообщу об этом в Совет. И поверьте, мистер Малфой, мистер Уизли, если вы хотя бы подумаете о повторении подобного — я найду способ, чтобы вы выясняли свои отношения где-нибудь в каменном изоляторе. Без палочек. Без свидетелей. Без поблажек.
Профессор Флитвик тяжело вздохнул. Его голос, обычно мягкий, сейчас звучал почти обречённо:
— Это не просто нарушение. Это — предательство доверия. Внутренний двор. Вечер. А если бы рядом прошли младшие ученики?
— Вы уже пострадали, — добавил Блэквуд, глядя на нас обоих. — Своей репутацией. Своим положением. И, смею предположить, вы не поняли даже половины того, что натворили.
Малфой, шатаясь, попытался подняться. Отряхнул пыль с формы. Лицо его дёргалось, руки тряслись. Он хотел сказать что-то, но сдержался.
— Я сам справлюсь, — выдавил он. Макгонагалл метнула в него взгляд, от которого замирают даже взрослые маги.
— Вы не пойдёте никуда, пока вас не осмотрит мадам Помфри, — отрезала она. — И это — не обсуждается.
Затем она повернулась ко мне. Её голос был чуть тише. Но хуже от этого не стало.
— Мистер Уизли. Если вы считаете, что имеете право вершить личное правосудие, то, возможно, вам не место в Хогвартсе. Вы были в состоянии убийственного аффекта. Если бы я не появилась — один из вас мог бы не встать. Вы этого хотели?
Я молчал. Не от страха. От того, что не знал, как ответить. Внутри всё кричало: он это заслужил. Но я видел себя со стороны — избитый, вымазанный в пыли, с сорванным голосом и трясущимися руками. Я и правда выглядел как дикарь. Как тот, кто перешёл черту.
Макгонагалл сжала губы. Её глаза вдруг потускнели. Как будто она видела не нас — а руины того, что было школой, безопасным местом, семьёй.
— Профессор Флитвик — отведите мистера Уизли. Профессор Блэквуд — мистера Малфоя. Всё должно быть зафиксировано. До последней детали.
Она посмотрела на нас в последний раз. Долго. Испепеляюще.
— Позор. — И отвернулась.
***
Я задержалась во дворе дольше, чем планировала. После разговора с Малфоем всё внутри дрожало — не от холода, а от какой-то странной, вязкой тревоги. В груди сидела неразбериха: обида, злость, смущение, непонятное напряжение, которое то отступало, то снова захлёстывало с головой. Его слова — сдержанные, холодные, колючие — продолжали звучать в голове. Мне хотелось... я даже не знала чего. Крикнуть на него. Или, наоборот, дотронуться. Заставить его быть искренним, сбить с него маску. А потом — просто уйти и не оглядываться. Я медленно вернулась к замку. Шаги по гравию были глухими, как удары по барабану. В окна уже пробивался тёплый свет, слышались отдалённые голоса, кто-то смеялся, кто-то спешил на встречу. Школа жила своей жизнью. А я будто двигалась в другой реальности. Всё было нереальным. И в какой-то момент я поняла, что устала. До ломоты в груди. До подташнивающего изнеможения. Я просто хотела в башню. В плед. В молчание. Прошла через холл, поднимаясь по ступеням, и только подошла к портрету Полной дамы, как в меня буквально врезался Гарри. Он вылетел из прохода, как ураган, с мрачным лицом и растрёпанными волосами. — Гарри? — выдохнула я, схватив его за плечо. — Что случилось? Почему все такие взвинченные? Что-то произошло? Он посмотрел на меня, и в его взгляде не было сомнений. Только боль. — Малфой и Рон подрались. Мир застыл. Всё остальное — звуки, свет, воздух — исчезли. Осталось только это предложение, ударившее по сознанию, как ведро ледяной воды. — О боже… — Я отступила на шаг. — Рон… он… он в порядке? Как это вообще случилось? Я едва не спросила «А Малфой?», но в последний момент прикусила язык. Не время. Не перед Гарри. Он провёл рукой по лицу и выдохнул, напряжённо. — Рон напал на Малфоя. Из-за того, что тот тебя сегодня назвал грязнокровкой на занятии. Он затаил это, я видел — как он смотрел, как сжимал кулаки. Я… — Гарри на мгновение зажмурился. — Я знал, что он что-то такое решит учудить. Знал. Но вечером он исчез. Я подумал, что он просто ушёл в библиотеку или к психологу. А потом Невилл прибежал и сказал, что их разняли во дворе… Я опустилась на первую попавшуюся ступеньку. Ноги подогнулись. Словно всё внутри оборвалось. — О Мерлин… — прошептала я, сжимая пальцы на висках. — Это… это моя вина. Всё из-за меня… — Нет, — резко сказал Гарри. — Это не ты. Это он. Рон. Он взрослый человек, и он сделал свой выбор. — Но я знала, что он на взводе… Я должна была что-то сказать, предупредить… Он же всегда... когда злится... он не думает. — Мы оба знали. Мы оба упустили его из виду. И это случилось. — Гарри посмотрел на меня серьёзно, устало. — Я сейчас иду в лазарет. Нужно знать, что с ним. С ними. Профессора всё ещё вне себя. Невилл сказал, что Макгонагалл будет делать дисциплинарное разбирательство. И Блэквуд тоже был там. Всё серьёзно. — Ты думаешь, его… могут исключить? Гарри ничего не ответил. Только сжал челюсть. Это молчание было хуже любого «да». — Мы должны помочь Рону, — сказал он. — Сейчас. До того, как школа примет решение. До того, как это зайдёт слишком далеко. Я кивнула. Неуверенно. Я чувствовала себя в каком-то дурном сне. Но знала одно — сидеть сложа руки я не смогу. — Пошли в лазарет, — выдохнула я. — Скорее. Мы шли молча. Коридоры сжимались вокруг нас, будто замок пытался вытолкнуть нас обратно, не пуская туда, где болит. Каждый шаг был отголоском вины, тревоги, страха. Я слышала только своё дыхание, глухие шаги Гарри сбоку и собственное сердце — бешеное, не в ритм. Всё, что происходило вокруг, было размытым. Только путь вперёд — будто узкий туннель, ведущий к одной единственной двери. В лазарет. Когда мы миновали группу третьекурсников, кто-то шепнул: «Грейнджер». Кто-то замер с раскрытым ртом. Кто-то отвернулся. Но мне было всё равно. Всё, что имело значение, — это то, что случилось. И то, что я — опоздала. Дверь в лазарет была открыта. Изнутри лился ровный, слишком правильный свет. Тепло. Тишина. И под этой тишиной — что-то тяжёлое. Как перед грозой. Я замедлила шаг. Гарри бросил на меня короткий взгляд. Я кивнула. Хоть внутри всё сводило. Будто меня вывернули, свернули душу в узел, подожгли — и отправили смотреть на последствия. Мы вошли. Первое, что ударило — запах: зелья, железо, трава, кровь. Второе — тишина. Ни стонов. Ни слов. Только напряжение. У дальней стены — две койки. На одной сидел Рон. Его лицо было бледным, как простыня. Ссадины. Кровь под носом. Распухшая губа. Левый глаз — почти не открывался. Рубашка разодрана, на боку темнело пятно — то ли ушиб, то ли что-то серьёзнее. Мадам Помфри что-то приговаривала, обрабатывая гематому, и её лицо, всегда полное терпения, казалось натянутым, как струна. Её помощница рядом подносила зелья и бинты, глядя на нас с укором, словно это мы всё устроили. На другой койке — Малфой. И тоже не в лучшем виде. Над бровью — запёкшаяся кровь, губа разбита, под глазом — характерный фингал. Но он сидел ровнее. Держался иначе. Спина прямая, подбородок — чуть выше, чем нужно. Его рубашка была распахнута, одно плечо обнажено, пока помощница мазала синяк зелёным эликсиром. Под кожей на ребрах — тень от сильного удара. Но он не морщился. Только сжал челюсти и молчал. Я почувствовала, как ком поднимается в горло. И вместе с ним — волна вины. От которой не скрыться. Рядом с ними стояла Макгонагалл. Скрестив руки, упрятав палочку под локоть, она выглядела как каменная статуя. Глаза — стальные. Щёки вогнуты от сдержанной ярости. — Поттер. Грейнджер, — сказала она, повернувшись к нам. — Что ж, полна картина. — Профессор, — Гарри шагнул вперёд, — мы только что узнали. Мы хотим знать, как Рон. И… Малфой тоже. — Они живы, — голос Макгонагалл был ровным, но напряжённым. — Но с последствиями придётся разбираться долго. Я кивнула. Медленно. Как будто голова принадлежала не мне. — Простите, — сказала я. — Я… не думала, что Рон пойдёт на такое. Я должна была понять. Предотвратить. — А вы думали, что ваши действия не влияют на других? — произнесла она с печальной твёрдостью. — В Хогвартсе всё — как круги на воде. Ни один поступок не проходит бесследно. Я хотела что-то сказать, но в этот момент по коридору раздались быстрые шаги. Дверь с грохотом распахнулась, и внутрь ворвался Блейз Забини. — Где он?! — почти выкрикнул он, обводя взглядом палаты. Его волосы были растрёпаны, мантия сбита с плеча, на лице — шок и злость. Он увидел Малфоя и бросился к нему: — Чёрт… Ты в порядке? Малфой только отмахнулся. Губа чуть дёрнулась. — Жив. И то уже достижение. Забини встал рядом, глядя на него и Рона попеременно, будто пытаясь не закричать. Потом повернулся к Макгонагалл: — Я хочу знать, кто первым… — начал он, но та подняла руку. — Ваша забота понятна, мистер Забини. Но сейчас — не время. Мы ждём заключения мадам Помфри и объяснений от самих участников. До этого момента ни один из вас не будет вмешиваться. Она перевела взгляд на меня: — Мисс Грейнджер… Мне нужно уточнение. Правда ли, что сегодня мистер Малфой назвал вас… непростительным словом? Я почувствовала, как кожа на затылке стягивается. Как-то сразу стало холодно. Я взглянула на Малфоя. Он не смотрел на меня. Лицо — камень. Даже не дрогнул. — Да, — сказала я тихо. — Это правда. Макгонагалл медленно выдохнула. — Этого достаточно, — сказала она. — Совет по дисциплине соберётся завтра. Мадам Помфри подняла голову: — И Рон, и мистер Малфой получили множественные ушибы, рассечения и гематомы. Но серьёзных внутренних повреждений нет. Однако оба останутся под наблюдением как минимум до утра. Макгонагалл кивнула, взглянула на всех нас поочерёдно, и её голос стал чуть тише: — Иногда я думаю, что война научила нас лишь тому, как продолжать сражаться. Но не как жить. Она ушла к двери. Мы остались — разбитые, молчащие, каждый в своей клетке. Рядом — Рон. Его рука в моей. Её я не отпускала. Через проход — Малфой. Его плечо в зелёном зелье. Его взгляд — усталый, потухший. А между нами — магическая пропасть, полная слов, боли и всего, чего не сказали. И тень войны. Всё ещё с нами. Всё ещё живая.***
Коридоры после разбирательства казались особенно длинными. Хогвартс молчал, но я чувствовал — стены шепчутся за моей спиной. Будто у камней вдруг выросли уши. Будто портреты за спинами преподавателей сделались особенно болтливыми. Каждый взгляд в спину — с прищуром. Каждый шаг по лестнице — как по раскалённому железу. Малфой снова стал тем, кем от него ждали: заносчивым, мерзким, предсказуемым. Змеиным мальчиком с гнильцой под кожей. Что ж, поздравьте меня — я не разочаровал. Я шёл медленно. Синяки болели, но раздражало не это. Раздражала тишина. Тишина после «вы, оба, виновны». Тишина, в которой всё звучало громче — каждый стук сердца, каждый шорох мантии. Рядом, как преданная собака с перерезанным терпением, шагал Забини. Он молчал. Очень demonstratively. И это молчание било по ушам громче любого его сарказма. — Ну что, доволен? — буркнул он наконец, когда мы свернули за угол. Я не оглянулся. — В полном восторге. Всё прошло просто идеально. Не хватает только оваций и праздничного фейерверка. — Ты, конечно, гений. Акт первый — ты полон достоинства и внутренней борьбы. Акт второй — обзываешь Грейнджер так, что весь факультет съёживается. Акт третий — сцена в духе греческой трагедии. Что теперь? Самоубийство в Большом зале? — Заткнись, — сказал я сладко. — Пока я не наложил на тебя проклятие «Медузы». Говоришь, как мой внутренний голос. Только с раздражающим тембром. — А ты ведёшь себя, как идиот. Причём хронический. Тебе ведь дают шанс. Да хоть каждый день по новому — бери, пользуйся, измени хоть что-то в своей грёбаной жизни. Но нет. Ты не можешь. У тебя чешется язык, и руки тянутся к самоуничтожению. Я остановился, резко. Развернулся к нему: — Я знаю, Забини, — прошипел я. — Я облажался. Я сказал то, что говорить нельзя. И получил за это по морде. Довольны все, кроме меня. Всё. Хватит. История закончена. — Только не для Грейнджер. И не для тебя. Ты вообще понимаешь, как это выглядело? — О да, прекрасно, — ухмыльнулся я. — Малфой снова стал Малфоем. Все счастливы. В мире восстановлен баланс. Он прищурился: — Ты серьёзно сейчас? — Нет. Я просто устал, Забини. Устал от всех. От этих моральных трибуналов. От героини с тёмными кудрями, которая всё терпит, а потом смотрит так, будто я монстр. Устал от Уизли с его клоунскими обидами. От тебя, который вечно думает, что может меня спасти. От себя, если уж начистоту. Да, я сказал гадость. Да, я не имел права. Нет, я не ищу прощения. Всё ясно? Он сжал губы. Но не отступил. — Тогда хотя бы запомни это. Потому что в следующий раз даже я тебя не вытяну. Ни ты, ни твоя фамилия, ни весь род до седьмого колена. — Как трогательно. Ты звучишь почти как мой крестный. Только с меньшим обаянием. — Драко… — в его голосе впервые появилась щемящая усталость. — Грейнджер ведь… Она дала показания. В твою защиту. По сути — удержала тебя от полного провала. Я посмотрел на него. Долго. Холодно. — А что ты хочешь, чтобы я сделал? Пришёл к ней с цветами и песнями благодарности? Наклеил себе на лоб «реформированный слизеринец»? — Нет, — рявкнул он. — Я хочу, чтобы ты хотя бы иногда думал, прежде чем открываешь рот. Особенно когда рядом те, кто всё ещё, чёрт побери, не плюют тебе в лицо. Я снова двинулся вперёд, не глядя на него. — Прекрати. Просто… прекрати. Я не хочу об этом говорить. Не сейчас. Не вообще. — Конечно, — кивнул он за моей спиной. — Малфои ведь не обсуждают. Они только взрывают всё вокруг, а потом гордо смотрят, как тлеют руины. Я не обернулся. Но эти слова оставили ожог. Да. Я облажался. Назвал её тем словом. Тем самым. Не потому, что хотел. Не потому, что думал, что она его заслуживает. А потому что старые привычки умирают медленно. Особенно, когда тебе больно. И вот это — хуже всего. Он не стал ждать, пока Блейз добьёт его очередной лекцией. Как только они свернули к лестнице, Драко резко повернул в сторону — вниз, к боковому коридору, ведущему к заброшенному классу алхимии. Забини что-то крикнул, но Драко не обернулся. Его мантия метнулась за ним, как чёрное крыло. Он просто ушёл. Бросил всё — эти взгляды, слова, тяжесть. Ушёл, потому что иначе бы взорвался. Он сам не знал, куда идёт. Шаги эхом отдавались по пустым переходам. Мимо пролетели статуи, закрытые драпировками, пустые доспехи, старые гобелены. Всё вокруг было знакомым, родным, но от этого только хуже. Хогвартс дышал в затылок, как будто знал — он снова не справился. «Вот и как мне теперь жить тут дальше?» — ворчал он себе под нос. Он свернул в тупик, остановился, упёрся лбом в холодный камень стены. От него шёл сырой запах, как из склепа. Драко сжал кулаки. Глупо. Всё глупо. Что за цирк. Что за проклятая школа. Что за… Он оттолкнулся от стены — резко, зло. Развернулся, шагнул — и тут заметил её. Дверь. Просто появилась. На ровном месте. Посреди каменной стены. Без таблички, без ручки. Просто… ждала его. — Ах, вот ты где, — усмехнулся он про себя. — Старушка Выручай-комната. Скучала? Он шагнул внутрь. И сердце дрогнуло. Это была она. Его старая спальня в Малфой-мэноре. Каждая деталь: тяжёлые тёмно-зелёные портьеры, резное кресло у камина, дубовый книжный шкаф с выстроенными в идеальный порядок томами. Даже серебряная чаша с костяными ручками на столике — та самая, из которой он когда-то тайком пил огдноголова после экзаменов. Комната пахла так, как пах детский сон. Пыль, чернила, немного ладана. И пустота. Он остался стоять у порога. — Серьёзно? — пробормотал он, глядя на изогнутую спинку кровати. — Даже постель заправлена? Комната не отвечала. Только пламя в камине мягко потрескивало, будто давно ждало его возвращения. Он закусил губу. Часть его хотела развернуться и уйти — к чёрту всё это. К чёрту ностальгию, вымученные аллюзии на былое. Но другая часть… устала. Устала притворяться, что не болит. Он прошёл внутрь. Ткнул пальцем в корешки книг на полке. Провёл по ним ладонью. Снял один том — «Тонкости проклятий и их подавления. Том II». Старый, затёртый, весь в пометках отца. Драко хмыкнул. Конечно. Эту книгу он выбрал неосознанно. Он сел в кресло. Положил книгу на колени. Не открыл. Просто сидел. Смотрел в огонь. Делал вид, что всё нормально. Что это — просто день как день. Что его не рвёт на части изнутри. Что он не сожалеет. Что он не назвал Гермиону этим словом. Что он не видел, как она кивнула в ответ, подтверждая перед всеми. Что в её глазах не было боли. Только тишина. Он провёл рукой по лицу. Глубоко вдохнул. — Ты идиот, Малфой. Комната молчала. Не спорила. Он остался сидеть. Один. В комнате, которую создала его собственная память. Как в мэноре. Только теперь — без Валентины. Без отца. Без войны. И всё равно — слишком похоже на тюрьму. Он не знал, сколько времени прошло. Сидел там, уставившись в пламя, словно пытаясь раствориться в его свете. Мысли, как дым от влажного дерева, клубились и метались в голове. Всё в нём было напряжено, как струна, но внешне — полная тишина. Только шорох пламени, отголоски его мыслей, и редкий скрип старых деревянных панелей под ногами. Комната, как и он, была поглощена мгновенным затмением, забытой пустотой, которая накрыла его с головой. Щелчок. Тихий, почти неуловимый. Внезапный и предвестие того, что что-то сейчас изменится. Он вздрогнул, подняв голову. Пульс скакал, как будто его выдернули из какой-то глубокой, беспокойной задумчивости. И вот — дверь. Открылась. На пороге стояла она. Гермиона. С её растрёпанными волосами, чуть влажной от бега кожей, с лёгким румянцем на щеках. Мантия сбилась на плечах, как всегда. Глаза — полные удивления, но в них была и растерянность. Но в этом выражении скрывалось нечто большее, нечто, что Драко сразу не смог бы уловить, но почувствовал всем своим существом. Он не сдвинулся с места. Просто смотрел. Пожилкой в горле, глухим, мутным взглядом. — Серьёзно? — его голос был хриплый, едва слышный, как если бы он не мог поверить в то, что видит. — Выручай-комната, ты издеваешься надо мной? Теперь ещё и галлюцинации? Он театрально хлопнул ладонью по подлокотнику кресла, отпуская раздражение в пустое пространство. — Что дальше? Иллюзии с Поттером в платье? Она сделала шаг вперёд. Всё ещё стояла в полумраке. Тот самый полумрак, в который так часто погружался, когда ему хотелось скрыться от мира. — Я настоящая, Малфой, — её голос был твёрдым, но по краям проскользнула усталость, как дрожь на последних нотах. — Ты вообще в своём уме? Драко резко выпрямился в кресле. Почти как натянутая струна. Каждое движение словно наполнено скрытой яростью. — Как ты вообще… — его шёпот вырвался, и он замолчал, чувствуя, как дыхание сбивается. — Как ты здесь оказалась? Это моя комната. Мой мир. Что тебе тут нужно? Она сделала шаг, чуть замедлила его бег, но не переставала смотреть на него с таким же непониманием. — Не тебе одному нужно было укрытие. Он злобно хмыкнул, но с каждого её слова его раздражение только росло. — И комната решила, что идеальным укрытием для тебя будет моя спальня? — Поверь, я тоже не в восторге, — ответила она с отчаянием в голосе. — Я просто шла по коридору, думала… Просто думала. А потом открылась дверь. И — вот ты. Он встал. Медленно, как хищник, который не был готов просыпаться, но теперь ему не оставалось выбора. Лицо его оставалось холодным и непроницаемым, но пальцы начинали немного дрожать. — Ну да. Магия — вообще много чего за нас решает. Влюбляет, сталкивает, таскает за шиворот на уроки, в одну и ту же комнату. Может, министерский пост ей уже пора дать? — Может, ты заткнёшься наконец? — устало, но твёрдо бросила она. — Я не за этим пришла. Точнее, я вообще не собиралась сюда. Но раз уж так вышло… — …то ты уйдёшь? — он показал в сторону двери, но стоял как вкопанный, не двигаясь. Она уже повернулась, но его слова остановили её. — Стоять, Грейнджер. Она замерла. На его лице не было ни зла, ни того холодного презрения, которое она так часто видела. Он просто смотрел на неё. Долго. Слишком долго. Словно пытался понять, настоящая ли она, или это очередная игра в её голове. — Ты пришла сюда, в моё убежище, — продолжал он, — и собираешься просто уйти? Без очередной лекции? Без заклинания? Без гневной тирады о том, какой я мерзавец? — Я устала, Драко, — выдохнула она. Его имя прозвучало так, как если бы он был уже не врагом, а чем-то более важным, более личным. Но он замер. Это было не просто слово. Это было признание, и он почувствовал это всей кожей. — Я не пришла сражаться, — продолжила она тише. — Я пришла забыться. Хотя бы на минуту. А комната… она решила, что нам стоит забыться вместе. Пауза. Тянущая, сковывающая, тяжёлая пауза. Он встал, медленно шагая мимо неё к камину, но не мог не бросить: — Странная ты, Грейнджер. То дерёшься, то целуешь, то прячешься от меня в моей собственной голове. — А ты — предсказуемый, — ответила она. — Говоришь гадости, чтобы скрыть то, что не хочешь чувствовать. Он повернулся. Боль в глазах исчезла, но это не значило, что она ушла. Она была всё здесь, прямо перед ним. — Ты, значит, читаешь мысли теперь? — Нет. Просто знаю, каково это — ненавидеть себя. Комната замолчала. Всё вокруг притихло, как если бы и сама магия замерла в этот момент. Пламя, что колыхалось в камине, приглушилось, поглощая каждое слово. Он отвернулся. Взялся за спинку кресла и сжал её так, что побелели костяшки. — Делай что хочешь. Комната теперь общая, видимо. Она не ответила сразу. Просто сделала шаг и подошла к другому креслу. Села напротив него. Словно для того, чтобы ещё раз проверить — действительно ли они оба теперь здесь, в этой тени, в этом пространстве, которое было уже не только его. Они долго сидели молча, как если бы оба надеялись, что комната их проглотит. Или, наоборот, выкинет. Но ни того, ни другого не происходило. Тишина висела в воздухе, тяжелая и густая, а каждое их слово, каждое движение становилось частью этой странной тягучей паузы. Он сидел неподвижно, словно изо всех сил пытаясь удержать контроль над собой, над тем, что происходило внутри. Гермиона, напротив, тоже не могла сдвинуться с места, хотя внутренне была на грани. Она была первая, кто нарушил молчание. Её движение было плавным, почти замедленным, когда она поднялась. Беззвучно, как тень, она подошла к нему. Ближе, так близко, что огонь в камине осветил её лицо мягким янтарным светом, придавая её выражению лица некую неуловимую нежность. Пламя подчеркивало её черты, как в старинной картине, но сама она выглядела такой живой, такой реальной, что Драко едва не потерялся в этом моменте. — Тебе неплохо досталось, Малфой, — сказала она, наклоняя голову, как будто действительно оценивая его синяки с каким-то почти научным интересом. Она не говорила это с жалостью или насмешкой, только с легким оттенком удивления и, возможно, даже сочувствия. Уголки её губ слегка дрогнули, как будто пытались проявить что-то, близкое к улыбке, но быстро скрыли это, под давлением её собственного самообладания. Он приподнял бровь и фыркнул, как будто его не тронуло ни малейшее слово. — Ох, ты бы лучше видела морду Уизли. Вот кому реально досталось. Я бы даже повесил портрет, если бы не боялся, что он треснет от одного моего взгляда. Она не смогла не качнуть головой, сдерживая что-то почти незаметное в выражении лица. — Я просто… до сих пор не могу поверить, что вы действительно подрались, — сказала она, как если бы не могла это осознать. — Сколько лет прошло, а вы всё равно не можете остановиться. — Ну, учитывая, что у Уизли проблемы с контролем и с головой, — лениво отозвался он, — я вообще не удивлён. Он с первого курса мечтал мне врезать. — А ты, конечно, святой, — съязвила она, сдерживая усмешку. Он усмехнулся, едва заметно, только глазами. — Святой Драко Первый, покровитель бестактности. Она не отступала. Пауза затянулась, и их взгляды встретились. Она стояла напротив, глаза сузились, а голос стал тише, но всё равно жестче. — Ты хотя бы жалеешь, что назвал меня так? Он застыл, как будто её слова ударили куда-то глубже, чем он ожидал. Пламя между ними вдруг колыхнулось, как будто почувствовало резкий порыв чего-то невидимого — злости или вины, но это было нечто большее. Он молчал. — Или ты покаялся чисто для директрисы? — продолжила она. — Чтобы смягчить наказание? Ты ведь умеешь всё просчитывать, Малфой. Её слова как бы вытолкнули его из этого тягучего молчания. Он не сразу ответил. Просто смотрел в огонь, как если бы пытался выудить оттуда ответ на её вопрос. — Грейнджер… — Скажи, Малфой, — перебила она, её голос становился всё тише, но напор был ощутим. — Просто скажи. Я не прошу извинений, мне не нужно твоё раскаяние. Я хочу знать, был ли в том хоть грамм… правды. Или это просто… привычка? Он сжал челюсть. В его глазах мелькнуло что-то неуловимо человеческое, что-то усталое, пустое. Он почувствовал, как каждый момент этой тишины давит ему на грудь. Он был совершенно открыт перед ней, как никогда ранее. Время тянулось, и он начал понимать, что ещё ни разу не был так честен с кем-то. — Я действительно сожалею, — сказал он наконец. Это не было эмоциональным, как на разбирательстве. Это не было театрально. Он сказал это без пафоса, просто, но его слова, возможно, что-то всё-таки значили. — Не настолько эмоционально, как это звучало на разбирательстве. Без театра. Но всё-таки… я сожалею. Он взглянул на неё прямо. Без защиты, без оправданий, просто — она и он, в тени огня. — Это была не правда. Это было… тупо. И грязно. Старое. Я сказал это, потому что это первая гадость, которая приходит в голову, когда ты хочешь ударить посильнее. Это не про тебя. Это про мою тупую память. Она молчала. Всё, что она могла сделать — это слушать его, ощущая, как эти слова медленно вливаются в её сознание. Он усмехнулся, но эта усмешка не была язвительной, скорее самой настоящей, как если бы он отдал себе отчёт в своём собственном падении. — И да. Вспышка покаяния перед Макгонагалл — это не про меня. Я сказал, как есть. Я не оправдываюсь. Просто… мне надоело быть человеком, который говорит такие вещи. Гермиона стояла рядом, теперь её взгляд был не таким острым, не таким яростным. Он стал тише, менее воинственным. Она была всё ещё рядом, но её выражение было изменено, что-то внутри неё тоже слегка сдвинулось. — Иногда мне тоже надоедает быть человеком, который всё прощает, — сказала она тихо, почти задумчиво. — Но, видимо, это тоже привычка. — Бесполезная, — пробормотал он, как всегда, поддаваясь привычке говорить это с недовольным оттенком. — Возможно. Но она всё ещё лучше, чем привычка гадить всем, кто ближе трёх метров. Они оба не сдержали кривых полуулыбок, и вдруг воздух в комнате стал легче. Напряжение, которое висело между ними, наконец-то немного ослабло. Даже если их разговор не решал ничего кардинального, он был настоящим. Пламя в камине вдруг щёлкнуло, и этот звук, как неожиданное встряхивание, отозвался в самом центре Гермионы. Она дернулась, отвела взгляд, как если бы ей было страшно, что ещё немного — и она не выдержит. Не ему, не моменту, а себе. Каждое слово, каждый взгляд в её сторону словно обрушивался на неё, добавляя тяжести в сердце. Она почувствовала, как мир сжимается вокруг неё, и как мало осталось сил, чтобы сопротивляться. Драко прищурился. Что-то в её взгляде насторожило его, заставило его задержать дыхание. Это не была обычная злоба, не привычное раздражение, которое он всегда замечал в её глазах. Это было нечто другое — что-то глухое, бесконечно тяжёлое, как пустота, заполнившая пространство между ними. Пустота, которая затаилась в её глазах и не позволяла ей быть собой. Он встал, подошёл ближе. Его шаги были осторожными, почти неслышными, будто он боялся потревожить её, нарушить этот момент. Он не насмехался, не искал повод для подколки. Он понимал, что сейчас — не время для шуток. — Грейнджер, — произнёс он тихо, словно боясь, что его голос может быть слишком громким для её хрупкого состояния. — Ну же. Держись. Это же ты. Благодаря тебе Поттер выжил. И, считай, вся магическая Британия. Её тело слегка качнулось вперёд, но она не ответила. Глаза её не открылись, но он видел, как её веки слегка дрожат, как пальцы сжались в кулаки, пытаясь удержать в себе всё, что она чувствовала. Вся её боль, вся усталость — скрытая под тяжёлым молчанием. — Знаешь, Малфой… — её голос был хриплым, как будто каждый звук давался ей с трудом. — Тяжело вечно держаться. Тяжело, когда все ждут от тебя, что ты всегда соберёшь всех, спасёшь, придумаешь решение. Даже когда тебя рвёт изнутри. Он не попытался её утешить. Не попытался перевести всё в шутку. Он лишь тихо наклонил голову, пытаясь понять её. Пытаясь найти в её словах не слабость, а правду. — Ну, такая у тебя роль в этом мире, Грейнджер, — произнёс он, и в его голосе не было издёвки, как раньше. — У кого-то — пафосные титулы, у кого-то — фамильные мантии и кольца. А у тебя… ты просто стала тем, на ком всё держится. Потому что ты не можешь по-другому. Он сделал шаг вперёд, вытянул руку и, не зная почему, провёл пальцем по её щеке. Это было так мягко, что, казалось, воздух мог рассеяться, если бы он прикоснулся сильнее. Он боялся, что её хрупкость, её тонкая оболочка из боли и усталости может треснуть под этим прикосновением. Но она не отстранилась, она не ушла. Просто закрыла глаза. Мир вдруг сузился до этих двух фигур в комнате, до пламени в камине, до тихих звуков дыхания. Он почувствовал, как время замедляется, как его сердце бьётся не в такт с этим миром. И почему-то ему хотелось, чтобы так было всегда. Чтобы этот момент остался в них, как какой-то секрет, который никто больше не узнает. Она сделала шаг вперёд, неуверенно, но точно, как если бы она шла по тонкому льду. Но в её движении было нечто большее, чем сомнение. Было ощущение, что она просто не может больше держать дистанцию, что она не может продолжать бороться сама с собой. Она положила голову ему на грудь, как если бы эта поддержка, этот момент тишины могли унять все её бурю и терзания. Как если бы она нуждалась в том, чтобы кто-то просто был рядом, без слов, без претензий. — Я устала, Малфой, — прошептала она, её голос был полон усталости и больной правды. — Я так от всего устала. Он не ответил сразу. Не знал, что сказать, как успокоить её, как выразить то, что невозможно выразить словами. Он просто обнял её. Не сильно, не крепко, не по-мужски. Он прижал её к себе так, как будто хотел, чтобы эта тишина стала чем-то стабильным, чем-то, что они могли бы разделить. Это было не спасение, не утешение. Это был просто момент, когда они оба могли забыться. — Я знаю, Грейнджер, — сказал он так же шёпотом. — Я знаю. Её дыхание стало спокойнее. Она осталась в его объятиях, не пытаясь отстраниться, как будто действительно почувствовала, что в этом месте, в этот момент, она может быть собой. И ему это было нужно. Молчание. Без слов, без оправданий. Просто два человека, которые на мгновение перестали бороться с собой и с миром. Драко почувствовал, как его сердце пропускает удар, когда он посмотрел на неё. Всё внутри него, все его чувства, его желания, накопившиеся за долгие месяцы — они вдруг слились в одну невыносимо сильную потребность. Он нуждался в этом. В этом тепле. В этой нежности. В том, чтобы просто забыться, хотя бы на мгновение, забыться от всего, что окружало его, от всего, что было сложным, тяжёлым, разрушительным. Он не знал, что делает. Он просто чувствовал, что если не сделает этого сейчас, если не приблизит её к себе, если не поцелует её, он просто не выдержит. Драко аккуратно, как будто боясь её испугать, поднял руку и взял её за подбородок двумя пальцами. Его касание было лёгким, но решительным. Он не знал, как долго они так стояли, но было ясно одно — всё, что существовало в этот момент, это они вдвоём. Он провёл пальцами по её коже, ощущая её тепло, её живую, трепещущую реакцию на его прикосновение. Гермиона подняла глаза, её взгляд встретился с его. Тот самый взгляд, который раньше был полон раздражения, гнева, упрёков, теперь стал совершенно другим. Она не отстранилась. Напротив, она словно ждал того, что вот-вот должно было случиться. Она сама этого не осознавала, но её тело уже отвечало на его присутствие, на его взгляд, на его пальцы, которые коснулись её лица. Он не выдержал. Его губы нашли её, и это был не поцелуй, как обычно, не скользящий и легкий. Это было что-то большее. Это было как утопия, к которой он стремился, без лишних слов, без объяснений. Просто в этот момент ему не нужно было ничего. Ему нужно было её. Её тепло, её дыхание, её руки, которые мгновенно запустились в его волосы, словно пытаясь удержать его, сближая их тела. Это был жест, который говорил о многом, о том, что она тоже что-то чувствовала, что она не против быть рядом с ним, с этим человеком, который раньше был её врагом, а теперь становился чем-то гораздо более важным. Его ладони скользнули по её спине, тянули её к себе, притягивали её маленькое, красивое тело, заставляя его почувствовать себя живым. Каждое прикосновение, каждый вдох, каждый момент, когда их тела становились всё ближе и ближе — это было как возвращение в саму жизнь. Он ощущал её, её запах, её тепло, её нежность, всё, что казалось потерянным для него, вернулось в этот момент. Он держал её в своих руках и не хотел отпускать. Это был не просто поцелуй. Это было признание. Это была потребность в другом человеке, в том, чтобы найти хоть что-то, что могло бы его спасти. Её тело отвечало ему. Она не отстранялась. Напротив, она прижалась к нему ещё сильнее, как будто тоже искала в этом моменте покой, утешение от всех своих страданий и переживаний. Её руки, которые двигались по его волосам, по шее, по спине, заставляли его чувствовать, что всё это не зря, что они оба в какой-то момент перестанут бороться с собой и найдут хотя бы мгновенное счастье. Драко медленно подтолкнул Гермиону к кровати. Ее тело мягко коснулось матраса, и она почувствовала, как его вес нависает над ней. "Грейнджер, и снова мы это делаем?" — его голос был низким и напряжённым. Гермиона подняла взгляд, её глаза полные вызова. "Что, Малфой, теперь ты опять собираешься сбежать?" — с улыбкой ответила она, чувствуя, как напряжение в воздухе растет. Он усмехнулся и, не говоря больше ни слова, накрыл её своим телом. Их губы встретились в поцелуе, сначала лёгком, а затем всё более интенсивном. Гермиона почувствовала его руку, скользящую по её спине, и в ответ на его настойчивость она обвила его шею руками, пытаясь приблизить его к себе. В её пальцах застряли пуговицы его рубашки, и, разозлившись, что не получается их застегнуть, она растерялась. Но Драко с лёгким смешком вырвал рубашку из её рук и скинул её на пол. Он заметил, как её взгляд скользнул по его телу, и не смог сдержать удовлетворённую усмешку. "Тшш... Грейнджер," — его голос был почти шёпотом. "Спокойно, ты получишь всё, что хочешь." Её рука медленно, почти не осознавая, проводила по его груди, бицепсам и рукам, и она почувствовала, как её сердце бешено колотится в груди. Драко продолжал целовать её, чувствуя, как её губы отвечают ему, как её дыхание становится всё быстрее. Он чувствовал, что нуждается в этом как никогда. Он не думал о последствиях. Он думал только о том, как его мир наполняется её присутствием, как её тело и её руки делают его живым. И когда он держал её, когда его руки обвивали её талию, когда она была так близко, что он мог ощущать каждое её движение, каждый её вздох, он понимал, что не может остановиться. Потому что, возможно, только в этот момент они оба могут забыться. ермиона не отрывала взгляда от него. Её глаза были полны восхищения и чего-то ещё, неуловимого, что заставило его сердце резко забиться. В её взгляде скрывалась сила, которая и привлекала, и пугала. Драко ощущал, как её восприятие обжигает его, и это было невыносимо. — Ты действительно... невероятен, — её голос звучал почти на грани шёпота. Слова проникали в его сознание, заставляя его ощущать каждое её слово, каждое движение. Он встал с кровати, его тело напряглось, когда он почувствовал её взгляд, исследующий его, как будто она видела его насквозь. Гермиона молчала, но её дыхание становилось всё более тяжёлым. Всё, что он чувствовал, это — напряжение, которое росло с каждым её взглядом. Он снял остатки одежды, и, оставшись обнажённым, почувствовал, как воздух между ними становится настолько плотным, что казалось, его можно потрогать. Он подошёл к ней, и его голос стал низким, почти хриплым от волнения: — Я весь твой, Грейнджер. Он стоял перед ней, полностью обнажённый, как воплощённое искушение. Свет из окна падал на его кожу, подчеркивая изгибы ключиц, резкую линию живота, и мускулы, напряжённые, будто струны, натянутые до предела. Его глаза прожигали её насквозь. Не вопросом, не сомнением — утверждением. Он хотел её. Сейчас. Целиком. Гермиона стояла в шаге от кровати. Вся в одежде. Почти. И всё равно — абсолютно уязвимая. — Ты всё ещё в мантии, — голос Драко был низким, как рык. — Ты знаешь, как это сводит меня с ума? Она не ответила — не могла. Горло пересохло, язык словно прилип к небу. В ней что-то дрожало — не страх, нет. Ожидание. Рвущаяся изнутри волна, которая больше не могла быть удержана. Он подошёл вплотную и без предупреждения схватил её за талию, резко развернул и толкнул на кровать. Тело мягко упало в простыни. Он навис над ней, опершись руками по обе стороны от её головы. — Ты так смотришь, будто хочешь, чтобы я тебя разорвал, — прошептал он, в упор глядя в её лицо. — Или ты просто не знаешь, насколько далеко я могу зайти? Она не отвела взгляда. И в этой тишине, в этой напряжённой, липкой паузе, между ними с треском лопнула последняя нить сдержанности. Драко потянул за край её рубашки, начал расстёгивать пуговицы. Неаккуратно. Торопливо. С каждым движением ткань поддавалась, обнажая всё больше кожи — плечо, ключицы, грудь. Он не отводил взгляда. Смотрел на неё, как на добычу. Как на чудо. Как на проклятие и исцеление одновременно. — Твоё тело… — его голос дрожал от напряжения. — Прекрасное. Грейнджер, ты даже не понимаешь, в кого ты превратилась. Он стянул с неё мантии, рубашку, и его ладони сразу легли ей на живот, на рёбра, на бёдра — будто проверял, настоящая ли она. Пальцы уверенно скользили по коже, словно он хотел оставить след, выжечь прикосновением память на её теле. Он склонился к ней, уткнувшись лицом в её шею, вдохнул запах её кожи — как будто не мог насытиться. Гермиона выгнулась под ним. Инстинктивно, жадно. Она вцепилась в его спину, чувствуя, как под её пальцами двигаются мышцы. Он был горячим, живым, тяжёлым, и каждый его вздох разрывался прямо у неё на груди. Он добрался до лифа, и взгляд его стал почти опасным. — Сними, — прошептал он. — Я хочу видеть тебя всю. Она повиновалась — медленно, почти дразняще, расстёгивая застёжку. Когда бельё упало, Драко не двинулся сразу. Только смотрел. И этот взгляд был хуже любого прикосновения — от него по позвоночнику прошёл разряд. — Господи… — Он провёл ладонью по её груди, большим пальцем коснулся соска, и Гермиона всхлипнула. — Ты даже не представляешь, что делаешь со мной. Он накрыл её губами, целуя грубо, будто не мог насытиться. Одна рука скользнула вниз, по животу, к трусикам. Он сорвал их — быстро, нетерпеливо, с хриплым выдохом. Теперь между ними не осталось ничего. Ни одежды, ни отговорок, ни контроля. Он отстранился ровно на секунду, чтобы посмотреть на неё — растрёпанную, открытую, с дыханием, сбившимся от возбуждения. — Скажи, — прохрипел он. — Что ты моя. Сейчас. Здесь. Навсегда, или хотя бы на эту ночь. Она не колебалась. — Твоя, — выдохнула. — Сделай что хочешь. Только не останавливайся. Он наклонился. Их тела соприкоснулись полностью. Жар к жару. Сердце к сердцу. И с этим первым, решающим движением они пересекли точку невозврата. Первое движение — как удар током. В ней не осталось воздуха, только дрожь, охватившая каждую клетку. Он вошёл в неё медленно, будто растягивал это ощущение, хотел, чтобы она запомнила каждую секунду. Гермиона зажмурилась, губы разомкнулись, но звука не было — только выдох, как мольба. Его ладони прижались к её бёдрам, фиксируя, удерживая, будто он боялся, что она исчезнет, если отпустит хоть на миг. — Вот так, — прошептал он, тяжело дыша. — Вот, чёрт возьми… так. Он начал двигаться. Не торопливо. С силой. С уверенностью человека, который не просто желает — который в каждом толчке срывает с себя остатки самоконтроля. Она ощущала его глубоко, яростно, так, будто он хотел раствориться в ней. Стереть расстояние. Уничтожить всё, что было до этого момента. Гермиона впивалась пальцами в его плечи, потом — в его спину. Её ногти оставляли красные следы, но он только сильнее стонал, будто боль только разжигала его. Он поднимал её бёдра навстречу, их тела сталкивались с глухими, влажными звуками, а дыхание становилось всё громче, резче, отчаяннее. — Смотри на меня, — прохрипел он. — Не смей закрывать глаза. Она открыла — и утонула. Его зрачки были расширены, взгляд — будто безумный, рваный, как грозовое небо перед вспышкой молнии. — Вот она ты, настоящая, — прошептал он, целуя угол её рта, подбородок, шею. — Без правил, без маски. Чувствующая. Готовая. — Чёрт, Малфой… — простонала она. — Не останавливайся. Не смей. Он не остановился. Он двигался глубже, сильнее, быстрее. С каждым толчком будто срывал с неё всё, что не было ею. Прежнюю сдержанность. Остатки стыда. Грузы чужих ожиданий. Оставалась только она — разгорячённая, пульсирующая, живая. Её ноги обвились вокруг его талии, и он ухмыльнулся сквозь напряжение. — Вот так… чёрт. Ты не представляешь, как ты мне снилась. Как ты доводила меня до чёртового бешенства. — Я тоже… — Гермиона едва дышала. — Хотела. Боялась. Снова хотела. — Больше не бойся, — сказал он резко. — Бойся только того, что я не остановлюсь. Он оторвался от её губ и прижался к груди. Целовал, жадно, с напором. Одна рука скользнула вверх, сжала её запястье, прижала к подушке. Другая осталась на бёдре, направляя её, подстраивая под свой ритм. И он задавал ритм — властно, жёстко, как дирижёр своей симфонии, где инструмент — их тела. Они двигались, как единое целое. Её стон становился громче. Он не затыкал ее — наоборот, наслаждался каждым звуком, как доказательством того, что она его. Он чувствовал, как она вся — под ним, под его рукой, под его голосом — становилась только горячее, только беззащитнее, только более настоящей. Это опьяняло. Это ломало остатки сдержанности в нём. Он будто видел, как по её телу проходит волна за волной — и каждая начиналась с его прикосновения, его движения, его дыхания. Он знал, что делает. Знал, как доводит её до края. Он чувствовал, как она откликается — её мышцы сжимаются, дыхание становится прерывистым, а губы дрожат, не успевая произнести ни одного слова. И знал — он сам висит на краю, между болью и восторгом. Всё в нём — дыхание, мышцы, пульс, каждая чёртова мысль — было сосредоточено только на ней. Только на Гермионе. Она была под ним — её бёдра поднимались навстречу, кожа под пальцами горела, волосы разметались по подушке. Она больше не пряталась, не сдерживала себя — ни звуков, ни движений. И это сводило его с ума. — Слышишь себя? — прошептал он, склонившись к её уху, продолжая двигаться в ней. Его голос был хриплым, почти срывающимся, а ритм — глубоким, уверенным, с каждым толчком будто утверждая своё право на неё. — Это всё из-за меня. Ты вся — из-за меня. Он чувствовал, как её тело отзывалось: мурашки под его ладонями, горячее биение под кожей, изгибы, подававшиеся к нему — с доверием, с жаждой, с полным раскрытием. Её глаза были прикрыты, рот приоткрыт, щеки горели. Она уже не пыталась говорить — не было смысла. Всё, что она хотела сказать, передавалось движением. Он целовал её грудь, с жадностью, с нажимом, срывая с неё стоны, словно коллекционируя их. Он оставлял следы — не только на коже, но и в памяти. Как будто хотел, чтобы она, даже если убежит, потом касалась этих мест и знала — он был там. Он прижался губами к её шее, затем к яремной впадине, чувствуя, как там бешено пульсирует кровь. Он был частью этого ритма. Он запускал этот ритм. Он уже не мог дышать без неё. Он поднял голову. Его взгляд встретился с её. Это был не взгляд страсти. Не взгляд любовника. Это был взгляд человека, который рушится, обнажённый, с разбитыми стенами, с вывернутым сердцем. — Скажи, — хрипло. — Скажи, что хочешь меня. Не просто тело. Меня всего. Она не сразу смогла заговорить. Только захлебнулась воздухом, сжалась от напряжения, которое пробежало по позвоночнику, словно огонь. Потом — выдохнула, прерывисто, с надрывом, будто прорываясь сквозь что-то: — Я хочу тебя. До боли. До крика. До кончиков пальцев. Он зарычал — по-другому это нельзя было назвать. Это был нечеловеческий звук, сорвавшийся из самой груди, с края его воли. Он больше не мог быть аккуратным. Осторожным. Он больше не мог сдерживаться. Он прижал её к себе с силой, впечатывая их тела друг в друга. Его движения стали яростными, полными подавленного отчаяния. Он больше не держал ритм — он рвался, врывался в неё. Как будто каждое движение было попыткой остаться в живых. Остаться в ней. Он отпустил её запястье, и она тут же обвила его руками, вцепившись в волосы. Её поцелуй был влажный, почти безумный, стоны сливались с дыханием, с жаром, с ритмом тел, что двигались как одно. Они двигались, как вихрь. Как буря, затягивающая внутрь. Никакой логики. Никаких пауз. Только жар, толчки, крепкие пальцы, скользящие по пояснице, по бёдрам, по спине. Он поднял её ноги себе на плечи. В этой позиции он входил глубже, почти болезненно. И она вскрикнула — не от боли, от того, как это много. Как это всё. Он замер на секунду, глядя на неё сверху вниз: приоткрытые губы, покрасневшие щёки, грудь, стремительно вздымающаяся под его телом. И он захотел — запомнить её такой навсегда. — Вот так, — прошептал он, сдерживая себя. — Запоминай. Это ты меня таким сделала. Сама. Он продолжал двигаться — с яростной ритмикой, как будто диктовал музыку прямо её телу. Он знал, где задержаться, где ускориться. Он знал её. Уже знал. Как кожу. Как запах. Как дрожь. Он ускорился. Неумолимо. И Гермиона уже не могла ничего, кроме как принимать. Отдаваться. Сжимать пальцы в его плечи, кричать, выгибаться, впиваться в него ногтями. Он поймал её взгляд, даже в этой буре — поймал и зафиксировал, как якорь: — Нет, — выдохнул он, сдерживая стон. — Не уходи от этого. Чувствуй всё. И она чувствовала. Он не дал ей уйти. Он вёл её до самого края. Пока не начался дрожащий спазм внизу живота. Пока не потемнело в глазах. Пока не сдавило грудь. Пока она не начала ломаться, вгрызаясь в плечо, в губы, в дыхание. Она застонала — громко. Неженственно. Настояще. Крик прошёл сквозь неё, пронёсся как гроза. Она больше не была Гермионой-Грейнджер. Она была просто телом. Просто огнём. Просто волной, рухнувшей под ним. Он почувствовал. Он вцепился в неё ещё крепче, замер на секунду, задержал дыхание, вгрызся в её губы, потом толкнулся последний раз — резко, на пределе — и сломался вместе с ней. Его тело вздрогнуло, он судорожно вдохнул, сжал её так, что она едва могла дышать. И на выдохе — тяжёлом, сдавленном, тёплом — он отдался ей весь. Без остатка. Без защиты. Без «потом». Они лежали так некоторое время. Спутанные. Обнажённые. Горячие от пережитого. Тело к телу, дыхание к дыханию. Его рука лежала у неё на животе — тяжёлая, тёплая, живая. Он уткнулся лбом в её шею и дышал часто, глубоко, будто всё ещё не пришёл в себя. Гермиона гладила его по спине кончиками пальцев — неосознанно, словно проверяя: он всё ещё здесь? Тишина была хрупкой. Как поверхность воды после шторма. В ней слышались только удары сердец и редкие вдохи. Драко пошевелился первым. Он приподнялся на локте, посмотрел на неё сверху вниз. Его волосы упали на лоб, на щеке тень. Глаза — всё ещё тёмные, мутные, насыщенные чем-то первобытным. Он провёл пальцем по её щеке. Медленно, внимательно. Как если бы впервые смотрел на неё настоящую. — Я ещё не насытился, — выдохнул он. Голос хрипел. Словно сорван дыханием, стонами, чем-то гораздо глубже. Он не дал ей времени ответить. Драко резко сел на колени между её ног, схватил Гермиону за бёдра и подтянул к себе. Его руки — крепкие, сильные, властные — обхватили её так, будто она принадлежала ему без остатка. Он вошёл в неё одним резким, уверенным движением. Без предупреждения. Без вопросов. Без пощады. Гермиона застонала — низко, грубо, будто этот звук вырвался из самого нутра. Её тело выгнулось ему навстречу, руки с силой обхватили его плечи, а ноги — сжались вокруг его талии. Он был горячим. Сильным. Слишком живым. — Драко… — прохрипела она, но это не было возражением. Это было молитвой. Он наклонился, прижал лоб к её, и начал двигаться. Сразу. Ритмично. С напором. Глубоко. Их тела снова сливались. Стук кожи, приглушённые стоны, запахи, вспышки. Он двигался так, будто пытался вернуть себе что-то. Или выжечь из себя остатки боли. Он не был грубым в злом смысле — нет. Он был голодным. Жаждущим. Он был мужчиной, которого сорвали с цепи. — Ты чувствуешь это? — прошипел он в её ухо. — Это всё ещё ты. Это всё из-за тебя. Гермиона всхлипывала, царапала его спину, сжималась вокруг него — полностью отдавшись. Её голос дрожал. Тело дрожало. Но она не просила остановиться. Он знал, что она на грани. И именно этого он добивался. Он врывался в неё, не давая ни секунды забыть, каково это — быть полностью его. Его движения были резкими, почти грубыми, но в этой жесткости читалась жадность, как у человека, который слишком долго голодал. Он держал её бёдра крепко, пальцы врезались в кожу, оставляя тёплые следы, и с каждым толчком он будто говорил: «ты здесь. ты моя. ты не забудешь». Она не могла говорить. Могла только вдыхать и всхлипывать — от слишком сильного, слишком острого, слишком настоящего. И это было лучше любых слов. Её тело отзывалось, обвивало его, подстраивалось под его ритм — будто просило: «ещё. не останавливайся». Он наклонился ближе, навис над ней, не останавливаясь, и его дыхание — горячее, резкое — било в её щёку, в губы, в шею. — Смотри на меня, — выдохнул он, сжав её бёдра крепче, — я хочу видеть, как ты разваливаешься подо мной. Её глаза раскрылись, затуманенные, в них отражалось всё — желание, страх, предвкушение, боль, растерянность, восторг. И всё это он пил, не отводя взгляда, будто именно в её разбитых зрачках он находил ответ на собственное безумие. Он начал двигаться быстрее. Сильнее. И каждый толчок был как удар сердца. Каждый звук — будто трещина в их обороне. Он поймал её руки и поднял над головой, вдавив в матрас. Его тело было в полном напряжении, как струна. И в этой жесткой фиксации — было нечто интимное, почти нежное. Будто он пытался удержать её в реальности, связать с собой не только плотью, но и тем, что было под кожей. Внутри. Она закричала. Без страха, без стыда — громко, надрывно. Её голос сорвался, как удар молнии, и в этот момент Драко почувствовал, как что-то в нём переломилось. Он не был готов к этому — к тому, что снова чувствует. Что теряет контроль не над телом, а над тем, что прятал глубже. — Чёрт, Грейнджер… — выдохнул он, склонившись к её губам, — ты сводишь меня с ума. Он поцеловал её резко, неумело, с глухим стоном, и в этом поцелуе — было всё. Отчаяние. Жажда. Потребность. Он отпустил её руки, и она тут же вцепилась в его плечи, потом — в спину, оставляя длинные красные следы. Он чувствовал, как дрожит под ним её тело, как в ней снова нарастает напряжение. И не сбавлял темпа. Он хотел, чтобы она сорвалась вместе с ним. Хотел, чтобы она ещё раз растворилась. Только с ним. — Скажи, — прохрипел он, — что ты хочешь меня вот так. Она кивнула — не смогла говорить, только сдавленно выдохнула и подалась навстречу. Он поймал её бедро, обхватил и развернул её, опуская на живот. Схватил за талию, чуть приподнял — и вошёл снова. Её крик пробрался под кожу. Он замер на секунду, чтобы не сорваться слишком быстро, и прошептал: — Потерпи… я почти не держусь. Она застонала, подалась назад, и он начал двигаться. Медленно, глубоко. Как будто каждый новый толчок был заново вырезан в камне. Он смотрел, как её спина выгибается, как пальцы вцепляются в простыни, как её волосы, мокрые от пота, липнут к лопаткам. И не мог насытиться этим зрелищем. Он был в ней — снова полностью. И это чувство… оно разрывало. Не просто секс. Это была война. Молитва. Падение. Он наклонился, провёл языком по линии позвоночника, услышал её всхлип. И в этот момент она снова начала сжиматься — дрожь прошла по её телу, волна за волной, как эхо первого взрыва. Он не мог больше. Он схватил её за волосы, притянул назад, так что она оказалась прижатой к его груди, и в последний раз, с хриплым стоном, двинулся в ней с яростью, что рождалась не в теле, а в сердце. И всё закончилось вспышкой. Взрывом. Теплом. Безграничным, бесконтрольным, беззащитным. Он остался внутри, прижавшись к её спине, тяжело дыша. Лоб — к её плечу. Руки обвили её, как будто, если он отпустит — она исчезнет. Они оба дрожали. И снова — тишина. Но уже другая. Он не думал. Не анализировал. Не строил планов, не прокручивал разговоры в голове. Просто лежал, уставившись в потолок, на котором ничего не происходило — и именно это было впервые за долгое время правильно. Тишина. Не гробовая, не угнетающая. А тишина, в которой можно было существовать. Где никто не требовал от него выборов, не предъявлял претензий, не шептал в ухо про долги, честь, наследие или проклятия. Где не нужно было быть сыном Малфоя. Где можно было просто быть телом на смятой постели рядом с другим телом. Где не нужно было оправдываться даже перед собой. Это было странно. Нет, он не чувствовал света, не чувствовал любви, не чувствовал какого-то драматического очищения. Но впервые не чувствовал и ничего отвратительного. Не рвал себя когтями изнутри, не хотел сбежать или уничтожить всё вокруг. Было… ровно. Спокойно. Почти глупо. Он лежал, как будто выжатый — и в этом выжатом теле было место покою. Он чувствовал, как бьётся сердце — размеренно, тяжело. Его собственное тело было вязким, влажным, всё ещё отдающим жар, мышцы отзывались глухой болью от недавней ярости. Он знал, что пахнет потом, кожей, её запахом. Он чувствовал ногтевые следы у себя на спине. И всё это — почему-то не раздражало. Он даже не шевелился. Потому что любое движение было бы уже выбором. А он не хотел выбирать. Хотел просто… остаться в этой стагнации. Застыть. Слева — дыхание. Тихое, поверхностное. Она лежала на животе, раскинувшись, как будто в ней выключили весь контроль. Волосы расползлись по подушке и спине, частично прилипли к коже. Он медленно перевёл взгляд на её плечи, затем — на спину, лопатки, поясницу, округлость ягодиц, едва прикрытую простынёй, сбившейся куда-то к её бёдрам. Она выглядела так, будто сражалась. Не с ним — с собой. Или со всем, что привело её к этому моменту. И проиграла — но при этом выжила. Ты только что был внутри Гермионы Грейнджер, — отстранённо подумал он. И тебе не хочется стереть это из памяти. Не хочется сбежать, вырвать из себя всё, как было раньше. Ты не хочешь извиняться. Или кричать. Ты просто хочешь, чтобы... не заканчивалось. Он поморщился. Такая мысль должна была вызывать стыд. Но нет. Ни капли. Он просто снова смотрел на неё. Не как на девушку, с которой у него был секс. А как на человека, который сейчас лежит в той же самой реальности, в той же самой тишине, в которой можно дышать. Он закрыл глаза, положив руки за голову. Что дальше, Малфой? Что, чёрт возьми, ты будешь делать теперь? Ответа не было. — Ты там живая? — выдал он, не открывая глаз. Голос был хриплым. Ни капли ласки — просто вопрос. Без фальши, без подтекста. — Конечно, я живая, Малфой, — отозвалась она, не оборачиваясь. Голос тоже был ровный. И уставший. Очень уставший. Он открыл глаза и сел, опираясь на локоть. Снова оглядел её. Она выглядела так, будто держалась из последних сил. Не физически — психологически. Как будто любая его фраза могла снова вызвать тот самый хруст. Он знал этот взгляд. Видел его в зеркале. — Малфой, — сказала она спустя пару минут. Он замер. — Что? — И что дальше? Вот он, этот проклятый вопрос. Она не могла не спросить. Гермиона Грейнджер не может просто так переспать с кем-то. Она должна знать последствия. Она должна разложить по полкам. И... чёрт бы её побрал, он не знал, как ответить. — Я не знаю, — сказал он. Беззлобно. Без обороны. Она наконец перевернулась на спину. Её лицо было не менее уставшим, чем его. Волосы растрепаны, губы припухшие, глаза... Он вдруг прищурился. — Грейнджер, — тихо. — У тебя глаза. Они снова… твои. Карие. — Что? — она резко приподнялась, зажмурилась, потом сорвалась с кровати и бросилась к зеркалу. Он сел. Уткнулся в колени, подперев лоб. Слушал, как она дышит, как тяжело топает, потом замирает. — Так что, тебя можно поздравить? — спросил он, глядя в точку на полу. — Проклятие снято? — Я не знаю, Малфой, — её голос дрогнул. — Я не чувствую… перемены. Не внутри. — Но глаза же… — Он пожал плечами. — Это ведь знак? — Наверное. — Она снова вернулась и легла, не глядя на него. — Но я не чувствую облегчения. Ни освобождения. Только… ещё больше вопросов. Он выдохнул и сел на край кровати, спиной к ней. Плечи напряглись. — А ко мне ты что-то чувствуешь? — Малфой… — Нет, правда. Я тебе всё сказал. Там, внизу. Про надпись. Про то, как она меня ломает. Про то, что мне было страшно. Что я ненавижу себя. Что с тобой — не так. А теперь ты молчишь. И ты знаешь, Грейнджер, я устал угадывать. Я не умею. Я не Гарри, чтобы читать по глазам. Она молчала. И молчание было хуже отказа. — Знаешь, — продолжил он, — ты требуешь от других быть честными. С собой. С тобой. Окей. Я честен. А ты? Он развернулся, встал. Прошёлся по комнате. Вернулся. Остановился у её стороны кровати. Наклонился. — Что ты чувствуешь, Грейнджер? Конкретно. Без фильтров. Без твоего проклятого «я не знаю». — Я чувствую себя… потерянной, — прошептала она. — Всё это — как будто случилось не со мной. Я не понимаю, кто я. Я не понимаю, что я сейчас чувствую. Он долго молчал. Потом выдохнул. — Добро пожаловать в клуб. Они замолчали. Не потому что не знали, что сказать, — просто… всё уже было сказано. На уровне тел. На уровне дыхания. На уровне того дикого, стихийного акта, в котором они растворились друг в друге. И всё же — тишина начала тянуться. Гермиона села, подтянув колени к груди. Смотрела куда-то в угол. Волосы спадали на лицо, обрамляя его, как завеса. Драко видел только её профиль — но этого было достаточно. Он почувствовал, как в нём начинает закипать… нет, не злость. Что-то другое. Что-то тревожное. Она повернулась к нему. Медленно. Почти осторожно. Как будто боялась, что любое неосторожное движение разрушит хрупкое что-то между ними. — Кажется, — сказала она, тихо, без нажима, — я начинаю влюбляться в тебя. Мир не перевернулся. Потолок не рухнул. Магия не сверкнула. Просто… воздух стал другим. Драко уставился на неё. Моргнул. — Ну… конечно, — выдавил он после паузы. — Я же Малфой. В меня сложно не влюбиться. Он попытался усмехнуться, но в этот момент даже он понял, насколько нелепо — и жалко — это прозвучало. Гермиона не ответила. Просто смотрела на него. Без раздражения. Без насмешки. Без ожидания. Просто была. И это было хуже всего. Потому что до него начало доходить, что она сказала. Почему сказала. И кому. — Чёрт, — вырвалось у него. Он откинулся назад, прикрыв глаза рукой. — Чёрт, чёрт, чёрт. Он хотел, чтобы кто-то ударил его. Или выключил. Или забрал обратно последние десять минут. Потому что он был не готов. Он мог справиться с ненавистью. С пощёчинами. С дуэлью. Даже с тем, как она в ярости метала в него предметы и кричала, что он эгоистичный, испорченный ублюдок. Но с этим — нет. Это было слишком реально. — Гермиона Грейнджер, — тихо сказал он, не открывая глаз, — ты выдаёшь слишком широкий спектр эмоций по отношению ко мне. Он сел, резко. Слишком резко. Его волосы были растрёпаны, лицо — бледное. — Сначала ты хочешь меня. Потом ненавидишь. Потом проклинаешь. Потом снова хочешь. А теперь ты… — он махнул рукой, как будто это слово было слишком тяжёлым, чтобы произнести. — Это невозможно. Она смотрела на него спокойно. Даже чересчур. — Можешь ли ты что-то сказать? — спросила она, тихо. Без угрозы. Без давления. — Я… — он сглотнул. — Грейнджер, прошу, не смотри так. — Малфой. — Я не знаю, что тебе сказать, — выдохнул он. — Да, я готов признать, что мне… нравится секс с тобой. Окей. Этот этап мы вроде прошли. Но это… — он замолчал, уткнувшись в ладони. — Это чёрт. Я не знаю. — Что именно ты не знаешь? — Я не понимаю тебя. Ты сначала ненавидишь меня, потом снова целуешь. Потом отталкиваешь. Потом вот это. Ты такая… ты всё время как буря. И я… чёрт, Грейнджер, я не справляюсь с таким потоком информации. Гермиона глубоко вдохнула. Сжала кулаки на простыне. — Малфой, Драко тебя подери, — прошептала она сквозь зубы. — Я не прошу от тебя ровно ничего. Ни кольца. Ни твоей фамилии. Ни вечных обещаний. Ни решений прямо сейчас. Я просто сказала тебе, что чувствую. Они оба замолчали. Но тишина теперь была иной — не уютной, не размягчающей, а резкой, как холодный воздух, в который резко окунаешься после жара. Будто что-то сдавило воздух между ними. Слишком многое прозвучало. Слишком многое — осталось висеть в воздухе. Гермиона отвела взгляд, провела рукой по простыне. Пальцы подрагивали — от усталости, не от страха. Когда она заговорила, голос был ровным, почти будничным: — Я знаю, — просто сказала она. — Что ты не ответишь мне взаимностью. Никакой драмы. Никаких надрывов. Только усталость, выверенная пауза и уверенность в реальности. — Я это понимаю, Малфой. Не переживай. Я не жду от тебя чего-то. Ни продолжения. Ни оправданий. Ни слов. Она усмехнулась себе под нос — устало, почти устало красиво. Как человек, который прожил слишком много эмоций за последние сутки и больше не боится ни одной. — Всё в порядке. Правда. Драко остался стоять. Он не двинулся. Ни кивка, ни реакции. Его лицо было спокойным, даже равнодушным — если не смотреть на напряжённую челюсть. Потом он сел на край кровати, не глядя на неё, руки сцепил в замок между колен. — Спасибо, — сказал он тихо. — За честность. Пауза. Секунда. Он продолжил, всё тем же сдержанным тоном: — Но, как ты и сказала, я не могу ответить тем же. Я не чувствую того, что чувствуешь ты. Её дыхание сбилось — едва, но он это заметил. — Да, меня тянет к тебе. И это чертовски пугает. Мне нравится... как ты держишься. Твоя сила. Как ты не боишься смотреть на меня. Это выбивает. Сбивает. Делает уязвимым. Мне нравится, как ты умеешь быть тёплой, когда я сам весь ледяной. Но это всё. Он наконец поднял глаза. — На большее я не способен. Я бы хотел сказать иначе. Но не скажу. Потому что не вру. Она кивнула. Медленно. Сухо. Без истерики. Просто — подтверждение. Как будто услышала именно то, чего и ожидала. — Знаю, — спокойно сказала Гермиона. — Ты никогда не примешь саму мысль быть с кем-то вроде меня. Это было без упрёка. Без пафоса. Констатация. Будто она прочитала диагноз и уже начала курс лечения. Драко сжал челюсть. — О, только не начинай. Он резко повернулся к ней, нахмурившись. — Грейнджер, ты не просто «кто-то вроде». Ты — одна из немногих, кто выжил, кто не сломался, кто... вытянул других за собой. И если ты снова начнёшь говорить о себе так, будто ты грязь под ногтями — я уйду. Потому что это бред. И я не собираюсь это выслушивать. — А если это правда? — бросила она. — Если для тебя — я всегда буду «грязнокровкой»? Не официально, нет. А глубоко, внутри. Там, где у тебя сидит голос Люциуса Малфоя. Он там всё ещё сидит, верно? Он не ответил сразу. Лицо его дёрнулось. Плечи чуть напряглись. Потом он тихо выдохнул. — Не лезь туда, куда я сам не лезу, Грейнджер. — Именно. Ты не лезешь. А он всё ещё там. Он говорит тебе, что нельзя. Что стыдно. Что позорно. Даже сейчас, после всего, ты не можешь просто быть. — Не смей, — глухо сказал он. Без угрозы, но с железом в голосе. — Не ставь диагнозы. Не превращай всё в лекцию. Ты же знаешь, я не справлюсь с этим. — Так не справляйся. Я и не просила. Я просто... сказала правду. Что чувствую. Он посмотрел на неё. Глаза его были тёмными, тяжёлыми, будто он не спал несколько дней. Он был не злым. Он был выбитым. — Ты сносишь дверь с петель и удивляешься, что я стою в проёме и не могу двинуться, — сказал он. — Ты так резко. Так ярко. То одна, то другая. То хочешь меня. То ненавидишь. То плачешь. То целуешь так, будто это последний день на земле. А теперь вот… влюбляешься. Он провёл рукой по лицу. Устало. — Ты невозможна, Грейнджер. — Скажи что-нибудь, — прошептала она. Голос уже чуть дрожал. — Не молчи. — Я не знаю, что тебе сказать. Он отвернулся, снова уставился в пол. — Я пытаюсь быть честным. Да, мне нравится трахаться с тобой. Ладно, мы это уже поняли. Но ты хочешь дальше. Ты хочешь... чувств. А у меня всё внутри — как поле боя. И тишина на нём — не от мира, а от мертвецов. Она долго молчала. Потом сказала, почти шёпотом: — Я не прошу от тебя кольца, Малфой. Ни фамилии. Ни будущего. Просто сказала, как есть. Всё. Без требований. Он кивнул. Жестко. Оборвано. Как будто это не облегчило, а только сильнее ткнуло его в пропасть, над которой он балансировал. — И что теперь? — тихо, почти устало спросил Драко. — Ты снова будешь меня избегать? Начнётся очередной круговорот молчания и игнора? Он не смотрел на неё в этот момент. Просто сидел, уставившись в тёмный узор покрывала. Говорил это не с упрёком, не с ожиданием. Просто… как вопрос, на который не надеешься получить правду. Скорее, проверял: до какой степени она готова уйти. Гермиона медленно выдохнула. Её плечи слегка опустились, будто этот разговор забирал остатки сил. Она повернулась к нему — не резко, без театральности. Просто так, как поворачиваются, когда уже нечего терять. — Я не собираюсь тебя игнорировать, Малфой. Правда. Она произнесла это спокойно, но в голосе была усталость. Та, что накапливается неделями, если не месяцами. Та, что не кричит, а точит изнутри. — Я просто… скорее всего, не смогу, — призналась она. — Мы уже это проходили. И оба знаем, как это обычно заканчивается. — Да, — коротко хмыкнул он, кивая, будто считал в уме все фазы их бесконечного цикла. — Обычно — парой ссор, одной стычкой в коридоре, оскорблением в полголоса и долгим, болезненным молчанием. Отличный расклад. Он фыркнул и откинулся назад. Провёл ладонью по лицу, как будто пытался стереть с себя всё, что чувствовал последние минуты. Или хотя бы на секунду перестать быть собой. — Грейнджер, чёрт, я не знаю. Мне жаль, — он замолчал, подбородок напрягся, голос стал ниже. — Я вообще не понимаю, как ты могла на меня посмотреть вот так. На меня. На меня. Последние слова он произнёс чуть громче, с нажимом. Почти выдохом. Будто хотел убедить не её — себя. Гермиона чуть улыбнулась. Слишком коротко. Улыбка была усталой, но настоящей. Печальной. — Потому что я увидела в тебе нечто большее, чем всё то, что ты ненавидишь в себе. Больше, чем войну. Чем наследие. Чем прошлое. Больше, чем твои маски, твои зубы, твой сарказм. Она чуть наклонила голову. — Я видела того, кто ночью не спит. Кто борется. Кто спасает первогодков от проклятых артефактов, а потом отпускает всё шуткой. Видела того, кто думает, что недостоин, и всё равно остаётся рядом. Даже если сам не понимает почему. — Звучит чертовски возвышенно, — пробормотал он, пытаясь спрятаться за цинизмом, как за щитом. Но даже сам услышал, что голос дрогнул. Она не ответила. Просто смотрела. Молча. Тихо. Без давления. Без просьбы. Только взгляд — ясный, тёплый, невозможный. И в этот момент он сдался. Он наклонился. Медленно, как будто сомневался до последней секунды. Его ладонь легла на её щеку. Осторожно, словно он боялся, что она исчезнет от прикосновения. Что разрушит всё это — хрупкое, неоформленное, почти невозможное. Он провёл пальцами по коже — медленно, как будто запоминал. Потом — поцелуй. Не резкий, не требовательный. Тихий. Плотный. Почти сдержанный. В нём не было ни обещаний, ни прощений. Только чувство, которое он не умел назвать. Он просто был. Он поцеловал её так, как она когда-то коснулась его губ в ванной, в библиотеке, в другой жизни. Не чтобы всё изменить. Чтобы выжить. Чтобы не сойти с ума. И он почувствовал, как она замирает. Её тело не дрожало — нет. Но что-то внутри неё словно провалилось. Глухо, беззвучно. Он почувствовал, как она отпускает последние надежды. Как перестаёт бороться. Они оба знали, что этим поцелуем он делает только хуже. Что за ним не будет ни обещаний, ни магии. Просто пауза. Перед неизбежным. Но он всё равно поцеловал. Потому что хотел. Потому что не мог иначе. Когда он отстранился, она всё ещё сидела, не шелохнувшись. Только взгляд — чуть блестящий, но не от слёз. От напряжения. От понимания. От тишины, в которой не осталось места иллюзиям. Он медленно выпрямился. Сжал кулаки, как будто пытался сдержать то, что не поддавалось словам. И хрипло сказал: — Прости. Это не было про поцелуй. Это было про всё. Про них. Про войну. Про неверие. Про то, что между ними не было места для простого давай попробуем. Она медленно поднялась с кровати, подтянула простыню, накинула мантию. Не спеша — ни капли театральности, ни малейшего намёка на драму. Просто как человек, у которого внутри осталась ровно одна живая мысль: уйти, пока ещё можешь дышать. — Я… пожалуй, пойду, — сказала Гермиона почти шёпотом. Не глядя в его сторону. — Спасибо… за честность. Он не ответил. Только сидел, сжав пальцы в кулак, уставившись в пол, как будто оттуда мог бы вынырнуть хоть какой-то здравый смысл. Она оделась. Выпрямилась. Постояла несколько секунд, словно надеялась, что он её остановит. Что скажет хоть что-то. Он не сказал. Дверь за ней закрылась беззвучно. Тихо. Как точка. И вот он остался один. Тишина обрушилась, как обвал. Он провёл рукой по лицу, сжав глаза, как будто это могло стереть последние минуты из памяти. Не помогло. В голове — неразбериха. Сплошной гул. Он откинулся назад, уставился в потолок. — Чёрт возьми, — выдохнул Драко, глядя в каменную кладку. — Я в такой заднице. Он рассмеялся. Коротко, глухо. Почти беззвучно. Если бы кто-то пару лет назад сказал, что Грейнджер будет стоять перед ним — голая, настоящая, с этим выражением на лице, с этими словами, с этим поцелуем — он бы… продал половину состояния Малфоев, чтобы увидеть это. Чтобы властвовать. Чтобы унизить. И вот оно. Но, чёрт подери, сейчас это звучало вообще ни хрена не весело. Это не было триумфом. Не было даже победой. Это было… ошибкой. Сложной, прилипчивой, грязной, запутавшейся в его груди, в шее, в запястьях. Этого вообще не должно было произойти. — Какого хрена, — пробормотал он, сжав пальцы в волосах. — Какого чёрта всё обернулось именно так? Грейнджер под проклятием начинает ко мне тянуться. Я не упускаю шанс и трахаю её. Потом сожалею. Потом мы готовы перегрызть друг другу глотки. А потом я снова её трахаю. Он закрыл глаза, хмыкнул. Голова гудела. — Чёртова фигня какая-то, — выдохнул он. — Без понятия, что теперь с этим делать. Он не хотел этого. Нет. Нет. Это не было планом. Это не было соблазнением. Это было импульсом. Проклятым, изломанным, непродуманным. Если бы отец узнал — о да, Люциус был бы в восторге. Уже бы строил планы. Уже бы шептал, как использовать это против Грейнджер. Как разбить ей сердце красиво и окончательно. Как выжать из этого максимум престижа и мести. Но, чёрт побери, он не хотел её разбивать. Он не хотел этой тупой войны. Не хотел быть героем отца. Не хотел любви. И тем более — не хотел, чтобы её чувства свалились на него, как глыба льда в разгар лета. Он просто хотел… тишины. Забвения. Бессмысленного, безопасного секса с человеком, которого он якобы ненавидел. А получил: — Кажется, я влюбляюсь в тебя, Малфой. Драко усмехнулся, горько. — Чёрт, ну конечно. Сначала Валентина возвращается в мою жизнь, как парфюмированный ад. Потом я снова, словно обезумев, трахаю Грейнджер. Которая, надо же, признаётся в чувствах. Он встал. Прошёлся по комнате. Стал у окна. За ним — ночь. Ни фонарей, ни света. Только чёрное небо, как чернильное пятно. — Чёртова чёрная комедия, — пробормотал он. — Где я, Драко Малфой, играю роль главного дамского угодника. А по факту просто не знаю, что, блядь, с этим делать. Он прислонился лбом к холодному стеклу. Глаза жгло. Пауза. Пустота. И в этой пустоте — только голос Грейнджер. Её дыхание. Её взгляд. Её чёртово “я знаю, ты не ответишь”. Он не знал, как долго простоял так. Но впервые за долгое время — не чувствовал желания разнести всё в комнате. Не было злости. Не было ярости. Была только… тишина.
Примечания:
Всем привет) спешу вас порадовать новой главой
Ну уже мимо такого пожара сложно пройти и не оставить комментарий, будьте столь любезны))
