Тот, кого не прощают

Иногда тишина давит сильнее, чем крик. Она словно набухает в воздухе, проникает под кожу и оседает внутри, где-то в груди, делая каждый вдох вязким, тяжёлым. В Хогвартсе после войны тишина была особенной — чужой, пустой, пропитанной воспоминаниями о том, чего больше нет. В этой тишине слышались шаги тех, кто уже никогда не пройдёт по этим коридорам. Когда возвращаешься один по пустым переходам, слышишь только собственные шаги… и собственные мысли. А они — хуже любой бури. Потому что бури проходят, а это… это гниёт изнутри. Я не мог выкинуть её голос из головы. "Влюбляюсь в тебя" — тихо, почти шёпотом. Без лишней интонации. Без наигранных пауз и театральности. Просто констатация. Как будто она сказала: "У тебя на ботинке грязь" или "На улице дождь". Слова, которые в нормальной реальности должны были вызвать усмешку, снисходительное фырканье… но почему-то врезались так глубоко, что теперь сидели там, как осколок. Острый. Мерзкий. Чужой. И самое паршивое — тёплый. Это же чушь. Она под проклятием. Я знаю. Я повторял это про себя раз за разом, как заклинание. Но чем больше я это говорил, тем меньше в это верил. Я помню, как она на меня смотрела. Не как враг. Не как раздражающий сосед по проекту. Даже не как человек, которому ты иногда нужен, а чаще мешаешь. Там было что-то… другое. Что-то, что меня чертовски бесило, потому что я не мог понять — это её глаза или работа проклятия. Я шёл в подземелья, не замечая, как мимо проскальзывают ученики, как вдалеке слышатся обрывки смеха, как где-то за стенами гремят котлы. Всё это было неважно. Даже стены — холодные, сырые — казались размытыми, как в тумане. Дверь в спальню скрипнула, и я зашёл внутрь. Запах — чуть влажный камень, старое дерево и ещё что-то знакомое, неуловимое… родное для этих мест. Только мягкий шелест страниц нарушал тишину — Блейз, развалившись на своей кровати, читал какую-то книгу. Он даже не сразу поднял взгляд. Я сел на свою кровать медленно, словно боялся, что иначе она подо мной рухнет. Опустил голову, локти на колени. Не стал раздеваться. Не снял даже ботинки. Не было ни сил, ни желания. — Ну и где тебя, чёрт возьми, носило? — ленивый голос Блейза, привычно чуть насмешливый, разрезал тишину. — Ты сегодня как призрак. На уроках тебя не было, на обеде тоже. Где был? Я промолчал. Пауза. Щёлкание страниц прекратилось. — Серьёзно? — в его голосе сквознула нотка раздражения. — Ты решил уйти в глухое молчание? Я не двинулся. Даже взгляд от пола не оторвал. Вздох. Скрип матраса — он поднялся, подошёл и положил ладонь мне на плечо. Его пальцы чуть сжали ткань мантии, будто проверяя, насколько я здесь, а насколько — где-то в своих мыслях. — Малфой… — тон его изменился, стал серьёзным. — Ты получил вести из дома? Я покачал головой. — Что-то с матерью? С отцом? Ещё один отрицательный кивок. — Да что за… — он резко выдохнул. — Говори уже! Я поднял взгляд. — Я был с Грейнджер. — Чего, блин? — он отшатнулся, глаза прищурились. — Так вот куда ты пропал… соблазнял Грейнджер? — Она сказала, что влюбляется. Пауза повисла, как нож над горлом. Медленная, липкая. — Повтори, — наконец выдавил он. — Ты всё слышал. — Малфой, может, тебе это привиделось? — Нет, Забини. Она стояла напротив меня и сказала это. — Ты же говорил, что она под действием заклятия. — Так и было. — Было? Оно что, снято? — Я не знаю. — Ладно, слушай, девушки могут говорить всякое… особенно после… Я молчал. Он замер, потом медленно прищурился. — Ты же… Я снова промолчал. — Охренеть. У тебя тут, оказывается, полный ад, а я вообще в неведении. — Забини, проваливай. — С радостью. Но сначала скажу: она, возможно, всё ещё под влиянием. И то, что она сказала, может быть не правдой. Возможно. Но если это было ложью… почему она звучала так, будто в ней правда до последней буквы? Почему внутри всё это время стоял такой шум, что даже тишина подземелий казалась громкой? И именно в этот момент — жгучее тепло под рёбрами. Я опустил взгляд — под рубашкой снова проступало тусклое свечение. LUX INFIRMITAS. Буквы дрожали, будто издеваясь надо мной. Я сидел, пытаясь удержать себя в руках, но внутри всё сжималось в плотный, вязкий комок. Боль под рёбрами от проклятия пульсировала в такт сердцу — резкая, рваная, как будто кто-то изнутри царапал кожу каленым железом. Каждая вспышка напоминала о том, что я позволил себе лишнее. Раздражение копилось — густое, тяжёлое, и я чувствовал, что оно ищет выход. Пальцы сами нашли на тумбочке что-то тяжёлое — бронзовую подставку для книг с выгравированным гербом Слизерина. Я даже не успел осознать, что делаю. Металл выскользнул из руки и, описав дугу, с глухим ударом врезался в каменную стену. Звон осколков разлетелся по комнате, и куски, отлетев, полетели прямо в сторону Блейза. Тот, чертыхнувшись, едва успел отпрыгнуть, прижавшись к спинке своей кровати. — Малфой, мать твою! — рявкнул он, выпрямляясь. — Ты что, сбрендил?! Моё лицо — это национальное достояние, и ты только что чуть его не покалечил! Я резко выдохнул, но даже не потрудился оправдаться. Внутри всё кипело, а снаружи я оставался каменным. Его взгляд вдруг опустился вниз, к моей груди, и замер. Я проследил за ним и понял: рубашка чуть распахнулась, и под ней тусклым, но явственным светом горели буквы LUX INFIRMITAS. — Чёрт… — в его голосе не осталось и намёка на насмешку. — Оно снова загорелось? Я молчал. — Малфой, что это такое? — он сделал шаг ближе, вглядываясь в мерцающие буквы. — Я помню, ты говорил про “подарок” от Беллатрисы, но это… — он мотнул головой, — выглядит херово. Ты можешь мне наконец объяснить, как оно работает? Я откинулся на спинку кровати, медленно выдохнул. — Эта надпись появляется каждый раз, если я чувствую себя жалким. Что, на данный момент, так и есть. — Почему ты так себя чувствуешь? — он прищурился, изучая меня. — Ты что, так распсиховался из-за Грейнджер? — И да, и нет. — Можно точнее? — Забини, я сам не знаю, что тебе сказать, — я провёл ладонью по лицу и потер висок. — Когда она это сказала… я на секунду поверил, что это правда. Но сейчас, приходя в себя, понимаю — скорее всего, это проклятие. Я чувствую себя жалко, потому что допустил мысль, что это было искреннее признание. — Малфой, я тебя вообще не понимаю, — он поднял брови. — Почему это признание вообще вызвало такую бурю эмоций? Ты же никогда в сторону Грейнджер вообще не смотрел. Я отвёл взгляд, всматриваясь в каменный пол. — Да, не смотрел. Но я знаю, какой она может быть… нежной. Тёплой. Ласковой. Мне чужды такие эмоции, никто никогда ко мне их не испытывал. Разве что мама, но это другое. Девушки никогда не смотрели на меня так, как она. Они обычно смотрят на фамилию, на тело, на деньги… но не на меня внутри. Слова повисли в воздухе. От них мне самому стало не по себе — слишком открыто, слишком честно. Я почувствовал, как внутри поднимается тот же жар, что и в момент, когда буквы впервые появились. Блейз стоял напротив, не отводя взгляда. Смотрел не так, как обычно — не оценивающе, не насмешливо, а… будто пытался рассмотреть меня без привычной маски. — Знаешь, Малфой, — сказал он тихо, — это, наверное, первый раз, когда я вижу тебя не надменным засранцем, а… человеком. Я фыркнул, но не нашёл, что ответить. Блейз ещё пару секунд молчал, разглядывая меня, а потом осторожно спросил: — И что будешь с этим делать, Малфой? Ну… с этими твоими эмоциями? Я провёл рукой по лицу, усмехнулся безрадостно: — Честно говоря, не знаю. Но чёрта с два я дам этому ещё раз затуманить мой разум. Я не буду больше слушать эти странные речи Грейнджер. — Малфой, погоди, — он поднял бровь. — А если это правда? Ты же сам всегда говорил, что ты чёртов Драко Малфой и что все тебя хотят. Ну, может, и до Грейнджер наконец дошло. Он попытался улыбнуться, перевести всё в шутку, но я даже не уловил смысла его слов. — Мне плевать. — Я сказал это ровно, почти холодно. — Я не дам эмоциям Грейнджер разрушить свой щит. Мне не нужна её поганая и искусственная «любовь», вызванная этим проклятием. Блейз вздохнул, покачал головой и опёрся плечом о столб у изножья кровати. — Знаешь, Малфой… иногда ты такой упрямый, что сам не замечаешь, когда рубишь то, что могло бы тебе пригодиться. Я отвернулся. Ему легко так говорить. Он не чувствует этого жжения под рёбрами, не живёт с клеймом, которое загорается, когда ты теряешь себя хоть на секунду. Для него это просто теория. Для меня — напоминание, что стоит ослабить хватку, и тебя разорвёт изнутри.

***

Новый школьный день начался, как обычно: утренняя суета в спальне, чьи-то голоса, звон флаконов с зельями на тумбочках, запах свежесваренного кофе, доносившийся из Большого зала. Казалось, всё идёт своим чередом, как и всегда. Но я чувствовала себя… не в своей тарелке. Словно привычная реальность продолжала существовать, а я в ней — нет. Всё вокруг было таким же, а внутри меня всё изменилось. Прошло уже несколько дней, но я всё ещё ясно помнила тот момент в Выручай-комнате. Тот самый миг, когда слова сами сорвались с губ: «Я влюбляюсь в тебя». Я не успела их обдумать, взвесить, как всегда привыкла делать. Возможно, это было глупо. Необдуманно. Неразумно. Потому что это же был Малфой. Чёртов Драко Малфой — человек, с которым мы грызлись с первого курса. Человек, который когда-то олицетворял для меня всё то, что я не любила, с чем боролась. Но потом… бум. И я почувствовала это. Настоящую влюблённость. Я знала, что такое привязанность, тёплое чувство — когда-то я испытывала что-то похожее к Рону. Но тогда это было мягко, медленно, как весенний росток. А теперь… всё было другим. Намного сильнее. Малфой со всеми своими острыми гранями, сарказмом, надменностью и непредсказуемостью вызывал во мне ураган эмоций, сносящий всю привычную стойкость и самообладание. Я до сих пор не могла до конца понять, что именно сделала тогда, в Выручай-комнате. Почему не остановилась. Я снова прикоснулась к нему, была с ним так близко… И это было — прекрасно. Моё тело словно сохранило его тепло, уверенность его рук. В некоторых местах на коже всё ещё оставались лёгкие отметины от его хваток, и каждый раз, замечая их, я испытывала странное смешение смущения и удовольствия. Теперь я не знала, как он будет себя вести. Будет ли избегать меня, притворяясь, что ничего не случилось, или, наоборот, вернётся к своей привычке задевать меня на каждом шагу. Или придумает что-то новое. И всё же сильнее всего я боялась, что он просто растопчет мои эмоции, выбросит их, как ненужный мусор. В глубине души я почти была уверена — он мог не поверить мне. Он знал про проклятие. Знал, что у него есть полное право считать мои слова не более чем результатом магического влияния. Вероятно, он именно так и решил. Эта мысль жгла изнутри. Я много думала о старых воспоминаниях. О том, что похоронила в себе ещё подростком. О мечтах, которые казались слишком наивными, чтобы выжить в мире, разорванном войной. Я запретила себе мечтать об этом. Запретила даже представлять. Позволила войне, страху и необходимости быть сильной вычеркнуть из себя все «глупости» о личном счастье, романтике, нежности. Иногда кажется, что прошло целая вечность, а иногда — что всё это было вчера. Я до сих пор вижу этот вечер, будто он разворачивается перед глазами. Бал Турнира Трёх Волшебников. Событие, о котором шептались в каждом коридоре, к которому готовились неделями. Большой зал сиял сотнями заколдованных свечей, отражавшихся в золотых гирляндах. Потолок, зачарованный, как всегда, показывал глубокое звёздное небо, а стены казались выше, чем обычно, превращаясь в роскошный зал для приёмов. Смех, музыка, шелест платьев, запах цветов и магических сладостей смешивались в один головокружительный поток. Все были в лучших нарядах, с вычурными причёсками, с идеально отрепетированными улыбками. А я… всего пару дней назад сидела в своей спальне, глядя в зеркало, и пыталась проглотить обиду. Рон так и не пригласил меня. Даже не намекнул. И хотя я делала вид, что это ничего не значит — я всё же ждала. Глупо, но ждала. Внутри было холодно, пусто. И вдруг — приглашение от Виктора Крама. От него. От человека, от которого я меньше всего ожидала этих слов. Он произнёс их тихо, почти робко — не так, как, вероятно, говорил с другими девушками. Я согласилась. Как могла бы отказаться? Но в глубине души… я ждала совсем другого приглашения. От того, кого не имела права даже рассматривать в таком ключе. Чёртов Драко Малфой. С третьего курса во мне начали шевелиться странные эмоции, которые я пыталась гнать прочь. Я говорила себе, что это всего лишь реакция на постоянные пикировки — он так часто цеплял меня, что его внимание стало привычным. Но привычка эта была опасной. Чем дальше, тем труднее было отрицать очевидное: меня тянуло к нему. А когда я поняла, что это похоже на влюблённость, я буквально запретила себе даже думать об этом. Но запреты не работают, когда сердце уже выбрало. На балу Виктор держал меня уверенно, но бережно. Танцевал так, будто я была хрупкой драгоценностью. Он был внимателен, галантен, рассказывал о своей школе, о преподавателях, о планах после выпуска. А я… воровала взгляды. Искала глазами Малфоя. Он пришёл с девушкой из Шармбатона — старше его на год, а может, и на два. Высокая, стройная, с идеальной осанкой. Платье, словно сотканное из жемчужного света. Волосы уложены безупречно, каждый локон на своём месте. Она шла рядом с ним так легко, будто всегда была частью его мира. Они улыбались друг другу, смеялись, переговаривались. Я видела, как он наклоняется к её уху, что-то говорит, и она смеётся в ответ. И это было слишком. Будто кто-то сжал моё сердце ледяной рукой. Я пыталась держать лицо. Виктор этого заслуживал. Но он всё заметил. После одного танца он тихо, с мягким акцентом, спросил: — Я… не обидел вас? Я покачала головой и соврала, что расстроена лишь тем, что Рон меня не пригласил. Виктор кивнул, принял это объяснение без лишних вопросов — он был слишком благороден, чтобы лезть в душу без разрешения. Вечер мы провели достойно. Он снова и снова втягивал меня в разговор, делился историями о своей школе, о предметах, о мечтах. С ним было приятно и легко. К концу вечера боль внутри притихла. Не ушла — просто укрылась за тонким стеклом. А я продолжала проклинать себя за то, что влюбилась не в благородного, умного и заботливого Виктора Крама… а в Драко Малфоя, который в тот вечер даже не взглянул в мою сторону. В теплице стоял тёплый, вязкий воздух. Он оседал на коже липкой плёнкой, будто сама атмосфера хотела удержать меня здесь, в этом душном пространстве, полном пряных запахов и шелеста листьев. Где-то рядом шуршали перья гномиков в кадках, пахло свежей землёй и новым удобрением, которое профессор Спраут только что демонстрировала. — …и помните, — громко произнесла она, поправляя шляпу, — срок сдачи ваших проектов по магическому цветку уже совсем скоро. В течение ближайших дней каждая пара должна подойти ко мне, показать прогресс и, если нужно, я помогу с финальными штрихами. У меня внутри что-то болезненно сжалось, и я едва не опустила взгляд в землю. Прогресс? У нас его нет. Цветка нет. Мой цветок, наш проект — он погиб в ванной Плаксы Миртл, взорвался в магическом всплеске, когда я, глупая, решила, что смогу спасти его сама. Ирония была в том, что уничтожила его не моя халатность, а отчаянная попытка его спасти. Но кому это важно? Я краем глаза посмотрела на Малфоя. Маска. Та самая пустая, идеально гладкая маска, за которой он прячет всё. Ни намёка на эмоции. Ни злости, ни сожаления, ни даже досады. Как будто ему всё равно. Прекрасно. Когда урок закончился и шум шагов потянулся к двери, я не двинулась с места. Пересохшее горло отказывалось пропустить воздух. Малфой тоже задержался, но, судя по его лицу, только потому, что копался в сумке. Я подошла к его столу. В этот момент мимо прошёл Забини — и его взгляд… Он был слишком внимательным, слишком понимающим. Он видел больше, чем я хотела бы, чтобы кто-то видел. Этот взгляд, полный немой оценки, будто прошил меня насквозь, и он молча ушёл, оставив за собой странное ощущение, будто я только что сдала невидимый экзамен. — Чего тебе, Грейнджер? — Малфой бросил лениво, даже не потрудившись повернуться полностью. — Нам нужно подойти к профессору и объяснить ситуацию с цветком. — Он что, уже умер в вашем львином логове? — ирония сочилась из каждого слова. — Да, Малфой. Из-за того, что за ним ухаживал только один партнёр. — Я намеренно не добавила про взрыв и своё отчаянное восстановление. — Чудно, Грейнджер. И что ты от меня хочешь? Чтобы я взял тебя за руку и мы пошли к Спраут на ковёр? — Не знаю. Но нам нужно что-то сказать, иначе нас не допустят к экзамену. — Ну конечно, — в его тоне мелькнуло презрение, — это же то, ради чего ты боишься больше всего. — Да, Малфой. Мне важен аттестат. А тебе — нет? — Ох, Грейнджер… честно? Да плевать. Школа всё равно стала ещё большей помойкой, чем при Дамблдоре. — Почему ты так говоришь? — А что ты от меня хочешь? — он обрубил разговор. — Ничего. Просто пошли к профессору. Он кивнул, и мы подошли к столу Спраут. — Ох, мисс Грейнджер, мистер Малфой, — приветливо произнесла она. — Вопрос по проекту? — Не совсем. Дело в том, что у нас возникли проблемы с цветком. Он… умер. — Как умер? Что вы сделали с бедным растением? — Простите, профессор, это я виновата. — Я не дала Малфою вставить ни слова. — Я хотела ускорить его рост, но всё пошло не так, произошёл магический всплеск, и цветок погиб. — А где вы были, мистер Малфой? — Он тут ни при чём, — перебила я. — Он не знал. Мне жаль, что я ослушалась инструкций. Есть ли возможность получить допуск другим способом? — Нет, мисс Грейнджер. Этот проект был вашим допуском. Мне жаль, что вы погубили редкий образец. — Мне жаль, — повторила я, чувствуя, что слова становятся пустыми. — Ступайте. Я подумаю, что можно сделать. Мы вышли из теплицы. Холодный воздух показался резким, но не успел освежить, как Малфой нагнал меня. — Зачем ты прикрыла меня? — А тебе проблем мало? — Ох, Грейнджер, самая большая проблема здесь — ты. — Что я тебе сделала? — Шутишь? Была проклята, лезла ко мне, призналась в любви. — Чёрт, тише! — Что? Стыдно? — Что на тебя нашло? — Мне не нужна твоя защита, опека и фальшивая любовь. Ты думаешь, всё это было не последствием проклятия? Я замолчала. — Да. Ты прав. Всё было фальшивкой. — Слова были как стекло во рту. — Сегодня у Помфри мне подтвердили, что проклятия больше нет. — Замечательно. — Согласна. — Я развернулась, но краем глаза заметила, как он резко дёрнулся, будто хотел прижать руку к груди. Почти сделал это… и тут же отдёрнул. — Что с тобой? — вырвалось у меня. — Ничего, Грейнджер, — сухо ответил он. — Аж сердце разшалилось от восторга, что мы наконец выяснили правду. Я осталась стоять недалеко от теплицы, пока он уходил. В груди стало тяжело, как будто туда положили камень. Конечно, я знала, что он так поступит. Всегда знала. Но… на какую-то жалкую долю секунды я допустила, что, может, на этот раз он не станет разбивать мне сердце. Глупая. Он был Малфоем, я — Грейнджер. С самого начала всё было обречено на провал. И, пожалуй, благо, что я не успела утонуть в этом полностью.

***

В замок я возвращался без особого желания. Каменные коридоры казались ещё более серыми и глухими, чем обычно, а впереди маячило следующее занятие — как что-то неизбежное и, честно говоря, скучнейшее. Я брёл, глядя под ноги, пока на полпути к классу меня не перехватил Нотт. — Макгонагалл просила, чтобы ты после уроков зашёл, — сообщил он, прищурившись так, будто ожидал, что я сейчас закатываю глаза в театральном стиле. Я действительно закатил глаза, но про себя. Что, чёрт возьми, старухе от меня нужно на этот раз? И почему обязательно в конце дня, когда я и так еле держусь? Оставшиеся уроки тянулись мучительно медленно. На каждом я сидел, почти не слыша, что говорят преподаватели. Пальцы машинально крутили перо, а мысли то и дело возвращались к утреннему разговору, к недосказанным фразам и к раздражению, которое никак не отпускало. Забини пару раз в своём стиле попытался меня растормошить, шутил, пихал локтем, но я его послал. Осознавал, что перегибаю, но в такие дни мне меньше всего нужны чужие разговоры — особенно весёлые. Пенси и Дафне тоже попали под раздачу. Они пытались втянуть меня в обсуждение планов на выходные, зазывали выбраться куда-то в Хогсмид, но я лишь отмахивался и кивал, не вдаваясь в подробности. Пенси, в конце концов, взорвалась, резко бросила что-то мне в лицо и развернулась. Я предпочёл просто уйти, пока мы не перешли на взаимные оскорбления. Когда последний урок наконец закончился, я направился к бывшему кабинету Дамблдора. Знакомая мраморная статуя орла смотрела на меня с вечным выражением надменного безразличия. — Кошачья грация, — произнёс я пароль. Минуты ожидания тянулись вязко, как старый мёд. Я слушал, как где-то внутри механизма статуи тихо щёлкают замки, и уже начал раздражённо думать, что, может, старуха просто забыла обо мне, когда из-за орла донёсся знакомый скрежет. Проём открылся. Сначала — туфли. Чёрные, на тонком каблуке. Потом — шелковистый, идеально сидящий на бёдрах тёмно-вишнёвый плащ. И только после — лицо, которое я мог бы узнать в любой толпе, в любой стране, даже если бы ослеп. Валентина. Воздух в коридоре будто стал гуще, тяжелее. Моё тело отреагировало быстрее, чем я успел себя одёрнуть: лёгкое напряжение в плечах, холодная, колкая дрожь где-то под рёбрами. Рядом с ней — маленькая фигурка в школьной мантии. Светлые волосы, прямой взгляд — и я понял. Шарлотта. Та самая, что в начале года оказалась в окружении гриффиндорских придурков и которой я тогда вытащил шкуру, а себе — обеспечил отработку. Она заметила меня первой. Её лицо тут же осветилось улыбкой, и она побежала вперёд, а я… я остался стоять на месте. Не потому что не хотел двинуться — просто ноги будто вросли в каменный пол. И только когда она врезалась в меня, заговорив, я понял, что всё это время смотрел не на девочку. На Валентину. — Здравствуй, Драко! Давно не виделись. Как ты? — её голос был настолько искренне радостным, что я на секунду забыл, где нахожусь. — Привет, Шарлот, — кивнул я, стараясь сохранить нейтральность. — Нормально, спасибо, — замялся и перевёл взгляд то на неё, то на Валентину, пытаясь уловить хоть намёк на родственные черты. — Мамочка, это тот парень, про которого я вам с папой рассказывала! — с воодушевлением выпалила девочка. — Он тогда защитил меня в начале года, когда противные мальчишки меня доставали. — Милая, мы с Драко знакомы, — вкрадчиво сказала Валентина, едва заметно коснувшись рукой плеча дочери. — Он гостил у нас на вилле на Сицилии, когда ты путешествовала с отцом. Я едва сдержал ухмылку. «Гостил» — интересная интерпретация. — Ох, ну тогда здорово! — радостно протянула Шарлот. — Ладно, мамочка, я пойду, мы с девочками договаривались погулять после уроков. Ты же ещё будешь в замке? — Да, милая, я задержусь на пару дней. Мы с тобой ещё увидимся, — Валентина улыбнулась так мягко, что её опасность становилась ещё более явной. — Хорошо, мамочка, — девочка обняла её и умчалась по коридору, оставив за собой звонкое эхо шагов. А я остался один на один с этой… хищницей. — Значит, у тебя есть дочь, которая учится в Хогвартсе, — протянул я, не скрывая лёгкой насмешки. — Как интересно. — Что сказать, я полна сюрпризов, Драко, — её улыбка была тонкой, почти ленивой, но в глазах уже играли искры, которые я знал слишком хорошо. — Что ты тут делаешь, Валентина? — Как ты уже заметил, мой дорогой, тут учится моя дочь. Я приехала её навестить. — С ночёвкой? — вопрос прозвучал холоднее, чем я планировал. — Я вхожу в родительский комитет школы, — произнесла она с демонстративной непринуждённостью. — Директор предложила остаться, чтобы обойти территорию и оценить масштабы разрушений, которые нужно восстановить. Мы будем спонсировать, а я заодно поищу других спонсоров. — Как благородно с вашей стороны, — я криво усмехнулся. — Ну-ну, мой дорогой, — её взгляд скользнул по мне, как нож по маслу. — Что ты сегодня такой язвительный? Что случилось? — Валентина, объясни, что ты на самом деле тут делаешь. — Я уже ответила, Драко, — в её голосе зазвенела сталь. — Я здесь по своим делам. — А в глазах появился тот самый хитрый огонёк, который никогда не предвещал мне ничего хорошего. — С чего бы тебе приехать только сейчас, а не раньше? — Были и другие дела, — пожала плечами она. — А теперь, раз уж мы с делами в Британии, могу заняться и этим. — Какое совпадение. — Совпадения случаются, юный Драко, — её голос стал мягким, почти бархатным, от чего внутри меня что-то сжалось. — Ты ведь знаешь это лучше многих. Ну что ж… — она чуть склонила голову набок. — Пойду. Полагаю, тебя ждёт встреча с директором. Увидимся. Она подмигнула и ушла, оставив после себя шлейф дорогих, чуть пряных духов и липкое ощущение, что эта встреча — начало чего-то, от чего лучше бы держаться подальше. У двери в кабинет директора я остановился, провёл ладонью по волосам, выровнял дыхание и постучал. — Войдите, мистер Малфой, — раздался спокойный, но властный голос Макгонагалл. Внутри было тихо и светло. Макгонагалл сидела за столом, аккуратно сложив руки. Она кивнула в сторону кресла. — Спасибо, что пришли, Драко, — сказала она. Ага, как будто я мог отказаться, — пронеслось в голове, но вслух я лишь вежливо кивнул и сел. — Я пригласила вас сюда для личной беседы, — продолжила она, — потому что хотела бы прояснить некоторые моменты. — Профессор, разве во время разбирательств не было достаточно обсуждено? — уточнил я, стараясь не звучать дерзко, но всё же дать понять, что мне не по душе копание в старом. — Дело не касается разбирательств, — спокойно ответила она. — Я хочу понять, как вы сами, Драко. Я приподнял бровь, чуть откинувшись в кресле. — Профессор Блэквуд очень хвалил ваши успехи на его занятиях, — сказала она, не сводя с меня взгляда. — Вы его вдохновляете. Но в связи с последним инцидентом вы сильно его огорчили. По правде сказать — и меня тоже. Потому что я считала, что вы хотите идти в будущее, а не оставаться в прошлом. — Стараюсь, как могу, профессор, — выдохнул я. — Я уже принёс извинения за сказанные мною вещи. Что вы ещё хотели бы от меня услышать? Она слегка подалась вперёд, села ровнее и посмотрела мне прямо в глаза. — Драко, позвольте на чистоту. — Прошу вас, — кивнул я, ощущая, как что-то внутри напряглось. — Хорошо. Вы, вероятно, сами понимаете, что никогда не входили в список моих любимых студентов. Я усмехнулся про себя: Да уж, кто бы сомневался. — Но это не значит, что я не восхищалась вами как волшебником, — продолжила она. — Я считаю, что вас ждёт светлое будущее, Драко. Вы умны, талантливы и амбициозны. Но ваши способности должны быть направлены на добрые дела. — Да, профессор, спасибо. Однажды моя семья уже была на неправильной стороне, и, поверьте, обратно я не стремлюсь. — Хорошо, — она коротко кивнула. — Если вам интересно моё мнение по поводу вашей ситуации с мистером Уизли, то вы полностью заслужили пинка. Я невольно скривился. — Но, — она продолжила, — я переговорила с целителями, с которыми сейчас работает мистер Уизли, и мы пришли к выводу, что он сейчас крайне нестабилен. — А когда он был нормальным? — вырвалось у меня, и я закатил глаза. — Мистер Малфой, дайте мне закончить, — её тон стал холоднее. — Мы обсуждаем вариант, что он, возможно, покинет школу на каникулах, чтобы восстановить силы. Мы также рассмотрим смягчение для вас условий наказания, но только потому, что мистер Блэквуд за вас поручился. И потому, что у нас есть официальное медицинское подтверждение, что Рональд не в порядке. Она чуть наклонилась вперёд, и её голос стал тише, но в нём звучала сталь: — Поэтому, если вы ещё раз выкинете что-то подобное, я лично позабочусь о том, чтобы вас исключили из школы и вы не смогли поступить в другие, чтобы закончить учебный год. Следите за своим поведением и речью. На секунду она задержала на мне взгляд, затем тон стал мягче: — Но если вы проявите себя достойно, я напишу для вас отменные рекомендации в любое место, куда вы захотите поступить после школы. Так что решение за вами. У меня всё. Я поднялся, стараясь, чтобы движения были спокойными, и ответил ровно: — Хорошо. Я услышал вас. — Вы свободны, мистер Малфой, — заключила она. Я вышел из кабинета и на мгновение остановился в коридоре. Каменные стены словно давили. В груди осталось странное ощущение — раздражение, смешанное с… чем-то вроде надежды. Последнее я предпочёл бы себе не признавать.

***

Мы с Гарри стояли в полутёмном коридоре, прислонившись к прохладной каменной стене. Воздух был тяжёлый, влажный, будто стены ещё хранили следы разрушений и ремонта. Мы обсуждали, кто будет дежурить на следующем собрании клуба по защите. Гарри, задумчиво глядя куда-то поверх моего плеча, жевал кончик пера, а я рассеянно перебирала пальцами края свитка. Пустота вокруг располагала к тихому разговору — лишь далёкое эхо шагов и гулкие голоса с другого крыла напоминали, что мы не одни. Я уже собиралась предложить вернуться в библиотеку, когда звук чёткий и чужой прорезал тишину: размеренный стук каблуков. Он не был похож на походку ученицы — слишком уверенный, слишком ритмичный, будто выверенный. В каждом ударе каблука по камню слышалась отточенная привычка подчёркивать своё присутствие. Через несколько секунд из-за поворота появилась женщина, которую я никогда раньше здесь не видела. Высокая, прямая, как стрела, с безупречно уложенными тёмными волосами и чуть хищным прищуром. Её изумрудная мантия сидела так, словно шили её под заказ, и даже в замедленном темпе она двигалась так, будто весь коридор принадлежал только ей. — Простите, — её голос был низкий и мягкий, но в нём звенела сталь. — Гарри Поттер, я не ошибаюсь? Гарри вздрогнул и сразу выпрямился, как будто к нему обратилась сама Министр Магии. — Да, — коротко ответил он, стараясь звучать спокойно. Женщина шагнула ближе, протянула руку, и массивные кольца на её пальцах мягко блеснули в тусклом свете факелов. — Какое счастье встретить вас здесь лично, — сказала она, улыбка вышла холодной, но идеально выверенной. — Валентина Риколети. Имя зазвенело в моей голове, оставив странное послевкусие, но отголосок тут же ускользнул, как будто я слышала его раньше, но не могла вспомнить где. — Очень приятно, — Гарри вежливо пожал ей руку, хотя я заметила, как его плечи чуть напряглись. — Мисс Грейнджер, — она повернула голову ко мне, улыбка осталась той же — ровной, вежливой, будто обязательной. — Взаимно, — ответила я, ощущая, как во мне поднимается лёгкое раздражение. Но уже в следующую секунду она снова вернулась к Гарри, словно я и не стояла рядом. — Я давно хотела выразить вам благодарность за всё, что вы сделали, — её взгляд буквально фиксировал каждое движение Гарри, и это было почти осязаемо. — В Италии о вас говорят не меньше, чем здесь. Мой муж, кстати, считает вас примером для подражания. Гарри смущённо потёр затылок, его уши чуть покраснели. — Я просто делал то, что считал правильным, — пробормотал он. — Скромность вам к лицу, — её тон стал теплее, но от этого не менее цепким. — Скажите, вы уже решили, чем займётесь, когда закончите школу? — Честно? Пока нет. Всё ещё думаю, — ответил Гарри, чуть отступив на шаг назад. — Вам стоит подумать о дипломатии, — сказала она, делая к нему едва заметное движение корпусом. — Люди с вашей репутацией могут многое изменить. Я могла бы познакомить вас с теми, кто ценит ум и решимость. На секунду её взгляд коснулся меня, почти скользнул по лицу. — Вы ведь работали вместе во время войны, верно, мисс Грейнджер? — Да, — ответила я, подчеркнуто спокойно, — и не только во время войны. — Прекрасно. Тогда вы знаете, какой он человек, — и тут же, не задерживаясь, она снова развернулась к Гарри. — Таких, как вы, мистер Поттер, слишком мало. Всё это время я ощущала, что нахожусь не рядом, а словно на периферии картины. Мои реплики растворялись в воздухе, как малозначимые детали, и только Гарри был для неё центром. Она задавала ему вопросы о международной политике, о его взглядах на союзников Британии, даже о том, какие качества он ценит в людях. Всё звучало будто допрос, замаскированный под любезную беседу. — Гарри, — тихо сказала я, коснувшись его локтя, когда её голос в очередной раз стал слишком навязчивым. — Мы же обещали заглянуть к профессору. Он тут же подхватил: — Да, конечно. — Ах, не смею задерживать, — произнесла Валентина, но её взгляд явно держал его ещё пару секунд, будто проверял, не оглянется ли он снова. — Надеюсь, мы ещё увидимся, мистер Поттер. Мы почти одновременно кивнули и двинулись прочь. Я буквально чувствовала её взгляд в спине, тяжёлый, липкий, до самого конца коридора. — Спасибо, Гермиона, — выдохнул Гарри, когда мы свернули за угол. — Я уже начал думать, что не выберусь. Она… чертовски настойчивая. — Конечно, — ответила я, позволив себе лёгкую улыбку. Но внутри меня неприятно звенело её имя. «Валентина Риколети» звучало как предупреждение. Слишком гладкая, слишком чужая — и явно не случайная в этих стенах. Мы с Гарри уже свернули за угол и какое-то время шли молча, каждый в своих мыслях. Каменные стены постепенно сменились высокими окнами, из которых в коридор пробивался серый свет позднего дня. Гарри вдруг остановился, будто что-то вспомнил, и обронил между делом: — Слушай, Гермиона… Не хочешь пройтись? Я слегка удивилась, повернула голову: — Куда? Он пожал плечами, и на лице появилась та тёплая, чуть уставшая улыбка, которую я знала слишком хорошо. — Да просто так. Прогуляемся. У меня есть ещё немного времени до следующего дежурства. И… кажется, тебе это сейчас тоже не повредит. Он был прав. Внутри меня всё ещё тянуло тяжёлым осадком после разговора с Валентиной Риколети. Слова её, интонации, даже взгляд — всё это оставило неприятное ощущение, словно кто-то чужой без спроса вторгся в пространство, где и так хватало трещин. Но делиться этим с Гарри я пока не могла. Зато могла идти рядом. Иногда этого достаточно. — Ладно, — выдохнула я и чуть улыбнулась. — Давай. Мы спустились по широкой лестнице, каменные ступени холодили подошвы, и вскоре оказались на главной площадке перед замком. Вечерний воздух встретил нас свежестью: ветер пробирался к лицу прохладными пальцами, приносил запах прелой листвы и сырой земли. Над озером, в отдалении, колыхались потемневшие верхушки деревьев, и казалось, что весь мир вокруг дышит усталой, но красивой осенью. — Погода сегодня, конечно… — тихо сказала я, обхватывая себя руками от холода. — Ну, хотя бы дождя нет, — усмехнулся Гарри и прищурился на небо. И правда, облака висели низко, плотные, серые, но сухие. Для ноября это уже считалось подарком. Мы неспешно пошли по извилистой тропинке к Чёрному озеру. Вода впереди казалась угольно-чёрной, и редкие порывы ветра прокатывали по ней серебристые полосы. Где-то над водой пролетела пара ворон, их карканье эхом отразилось от скал. Некоторое время мы шли молча, слушая, как под ногами хрустит гравий. Гарри первым нарушил тишину: — Джинни… Ей после матча сделали предложение. Играть в команде. Я остановилась на миг, чтобы внимательнее взглянуть на него. — Серьёзно? И в какой? — В «Холихедские Гарпии», — сказал он с лёгкой гордостью, и глаза его заметно оживились. — Пока как запасная, но тренер намекнул, что в перспективе она может войти в основной состав. Я не удержалась от улыбки, представив Джинни — пылающую, азартную, с её характером — в зелёной форме Гарпий. — Она этого заслужила. И… мне кажется, это идеально для неё. — Да, — кивнул Гарри. — Она переживает, конечно, но я думаю, это шанс, который нельзя упускать. Мы обогнули небольшой мыс, и перед нами открылся полный вид на озеро. Вода уходила вдаль, тёмная, почти зеркальная, а по берегам скопились ковры опавших листьев. Гарри замедлил шаг, будто собирался сказать что-то более серьёзное. — После игры я долго разговаривал с Кингсли, — произнёс он после паузы. — Он сказал, что поймали ещё нескольких Пожирателей. Не всех, но сеть сужается. Я внимательно слушала, ощущая, как что-то неприятное кольнуло в груди. Эти слова всегда возвращали к прошлому. — И… — продолжил Гарри, чуть нахмурившись, — он снова начал тему аврората. Всё ещё пытается убедить меня поступить в школу. Я хмыкнула и приподняла бровь: — И как успехи? — Ну… — уголки его губ дрогнули в улыбке. — Давай скажем так: Кингсли — человек, который умеет добиваться своего. Я тоже усмехнулась, но внутри мелькнула мысль, что Гарри сам ещё не определился, чего хочет на самом деле. Мы снова замолчали. Ветер усилился, и по спине побежали мурашки. Впереди пробежала пара студентов — первокурсники, судя по размеру мантий. Они переговаривались вполголоса и тут же скрылись в замке, оставив нас в тишине. — Рон сейчас почти всё время на сессиях у школьного психолога, — сказал Гарри негромко, и его голос прозвучал глухо. — Я надеюсь, это поможет ему. Я кивнула, сжимая пальцы в карманах плаща. Мне не хотелось вдаваться в детали, но я понимала, о чём он. Всё слишком хрупко. Мы шли дальше, просто слушая природу вокруг: ветер в кронах, редкий крик совы, тихие плески воды у камней. Это была та редкая прогулка, когда слова почти не нужны. Само присутствие рядом уже значило многое. — Гермиона… а как ты? Его голос прозвучал осторожно, почти несмело, будто он заранее боялся получить слишком резкий ответ. Я отвела взгляд на чёрную гладь воды, в которой отражались серые облака и редкие вспышки ветра. — В порядке, — произнесла я коротко. Гарри хмыкнул, но не отставал: — Ты уверена? Может, хочешь поговорить? Ты выглядишь… ну… очень задерганной. Не то чтобы это сильно отличалось от твоего обычного состояния, но всё-таки. Я невольно улыбнулась краешком губ — его неуклюжая попытка поддеть меня всё равно прозвучала заботливо. — Честно? Временами лучше, временами хуже. Я стараюсь прийти в себя после всего… войны, расставания с Роном. — Голос чуть дрогнул, и я поспешно выдохнула, словно сбрасывая лишнее напряжение. — Думаю, двигаюсь в правильном направлении. Просто нужно время. Гарри кивнул, но его взгляд не был рассеянным — наоборот, он словно всматривался в каждое моё слово, в каждую паузу между ними. — Гермиона, ты же знаешь, что можешь прийти ко мне с любыми разговорами. Верно? Я тихо кивнула: — Конечно, Гарри. На мгновение он замялся, словно искал подходящее слово. Потом вдруг чуть смутился, и это было необычно — Гарри редко показывал такую уязвимость. — Ты моя сестра, — сказал он негромко, но с той уверенностью, которая не требовала доказательств. — И я очень тебя люблю. Прости, что не уделял тебе должного внимания как друг. Прости, что не дал нужной поддержки. Даже без повода. Просто так. Я остановилась и повернулась к нему. Его лицо было напряжённым, но искренним, и это тронуло меня сильнее любых слов. — Гарри, всё в порядке. Я знаю, что тебе самому сейчас ужасно тяжело. И я очень ценю твоё беспокойство. Ты рядом — этого достаточно. Он чуть опустил плечи, словно сбросил часть груза, но в его глазах всё ещё теплилось сомнение. — Хорошо, — выдохнул он, и мы снова пошли по тропинке. Несколько шагов он молчал, потом добавил: — И… Джинни скучает по тебе. Я тоже. Эти слова отозвались в груди щемящей теплотой и грустью одновременно. Я чуть нахмурилась: — Почему она со мной не разговаривает? — Думает, что ты ненавидишь её за то, что она стала на сторону брата, — ответил он неохотно. — Глупости какие, — я покачала головой. — Конечно, нет. — Я ей так же сказал, — вздохнул Гарри. — Но ты же знаешь Джинни — она может упереться. Может, попробуй сама с ней заговорить. Она этого очень хочет, просто не знает, как. Я на мгновение задумалась. Перед глазами всплыли картины — как Джинни сидела рядом со мной в библиотеке, как смеялась на трибунах во время матчей, как однажды подала руку, когда я едва не споткнулась на лестнице после бессонной ночи. Всё это было частью нашей дружбы, и потерять её окончательно я не хотела. — Хорошо, Гарри, — тихо сказала я и кивнула. — Спасибо. Мы снова замолчали. Ветер донёс с противоположного берега резкий крик стаи ворон, и на мгновение казалось, что весь мир вокруг тоже слушает наш разговор. Но теперь молчание уже не тянуло вниз — оно стало лёгким, почти успокаивающим. Мы просто шли рядом, и этого действительно хватало.

***

Я шёл по длинному коридору в сторону западного крыла — опаздывал на собрание старост. Каменные своды отражали шаги слишком громко, и мне казалось, что каждый звук только подчеркивает мою задержку. В голове уже вертелась привычная речь Блэквуда о пунктуальности и дисциплине, и я готовился в очередной раз изобразить невозмутимость. И тут знакомый голос за спиной заставил меня остановиться. — Блейз? Я обернулся… и мысленно выругался. Валентина. Она стояла прямо посреди коридора, как будто это место принадлежало ей. Всё такая же: безупречно уложенные тёмные волосы, идеальная осанка, чуть хищный изгиб губ. Улыбка, в которой можно утонуть, если забыть, что за ней всегда прячется яд. Я не дал себе ни секунды на настоящую реакцию, а сделал то, чему меня учили с детства: ровное лицо, лёгкая тёплая тень во взгляде — и положенные по статусу поцелуи в обе щеки. — Какими судьбами, Валентина? — спросил я тоном лёгкой вежливости, хотя внутри всё неприятно сжалось. — Моя дочь учится здесь, в Хогвартсе, — произнесла она так спокойно, будто говорила о перемене погоды. Я моргнул. Дочь. Конечно, я знал, что у неё есть ребёнок от первого брака, но никогда не видел её и, честно говоря, редко вспоминал. Мама всегда обходила эту тему осторожно, будто старалась не привлекать лишнего внимания. — Ох, как занятно. Не знал, что она здесь, — сказал я, пряча настороженность за лёгкой усмешкой. — Ну вот теперь знаешь, — её улыбка стала шире, и в ней сквознуло что-то вызывающее. — Будешь теперь её защитником. — Ну, раз она твоя дочь, то, полагаю, в состоянии постоять за себя, — я пожал плечами. — Будет ещё ходить унижать мой курс. Кстати, на каком факультете? — Блейз, милый, ну что за вопросы? — её смех был густым, сладким, как ликёр, и от него хотелось сморщиться. — Слизерин, конечно. Дочка хоть и пошла в отца — мягкая, воздушная с виду, но шляпа разглядела в ней нечто большее. Я отметил, как тщательно она выстроила это «мягкая и воздушная». В голосе скользнула нотка притворной нежности, но глаза выдавали другое: холодный расчёт. — Миленько, — протянул я ровно. — Так ты уже уезжаешь? — Ох, нет, — она качнула головой. — Задержусь на пару дней. Есть дела с вашей директрисой. — И какие же, позволь узнать? — я чуть приподнял бровь, прекрасно зная, что от неё не дождёшься прямого ответа. — Будем заниматься восстановлением разрушенной части школы. Я не удержался от скептического смешка. — Не похоже на тебя. С чего вдруг такая тяга помогать? Она наклонила голову, и волосы чуть блеснули в свете факела. — Блейз, ты прямо как твоя мама — всё подозреваешь. Но я с тобой кристально честна. — Очень мило с твоей стороны, — я позволил себе чуть более холодный тон. Она словно не заметила. — Кстати, встретила уже Драко, так что он в курсе, что я здесь. Я сказал, прежде чем успел подумать: — Вряд ли его сильно заботит твоё присутствие. Ему голову вскружила одна студентка, так что он поглощён ею. Вряд ли твоей персоне достанется хоть капля внимания. В её глазах мгновенно мелькнуло пламя — маленький костёр злости, который она тут же погасила. Улыбка осталась безупречной, но стала натянутой. — Как замечательно, — произнесла она ровно, но голос чуть дрогнул. — Юная любовь — это так прекрасно. — Согласен, — я поддел её, сохраняя невозмутимость. — Это прекрасно. — Так кто избранница? — Пока Драко ничего не афишировал, — я пожал плечами, — но это вопрос времени. — Как интересно… — произнесла она мягко, но её глаза хищно сузились. — Ну что ж, обязательно поздравлю Драко, как увижу. С этими словами она медленно развернулась и пошла прочь. Даже уходя, она держала осанку так, словно весь коридор был сценой, а каждый её шаг — тщательно поставленным жестом. Я смотрел ей вслед, пока её силуэт не растворился за поворотом, и тихо прошипел: — Катись в ад, стерва. О собрании старост я уже и не вспомнил. В голове билась только одна мысль: Валентина здесь. И если она влезет в жизнь Малфоя, ничего хорошего не выйдет. Я развернулся и направился искать Драко. Нам нужно было поговорить. Срочно. Я нашёл Малфоя в библиотеке. Тишина там стояла почти священная — только шорох страниц, приглушённое покашливание где-то у полок и редкий скрип перьев по пергаменту. Он сидел в дальнем углу, где факелы горели слабее, а свет казался золотисто-тусклым. Сидел, откинувшись на спинку кресла, с таким видом, будто весь мир мог сгореть за окнами — ему было бы плевать. На коленях — толстый том в потёртом переплёте, по обложке сразу было видно, что книга старая, магия в ней пропитала каждую страницу. Он листал медленно, но взгляд его то и дело ускользал мимо текста. По лицу я видел: мысли у него явно не о содержимом книги. — Видел Валентину, — сказал я без предисловий, проходя мимо столов и опускаясь в кресло напротив. Он даже не моргнул. — В курсе, — бросил он спокойно, не поднимая глаз. — Так вот, держись от неё подальше, — я скрестил руки на груди, ощущая, как напряжение снова поднимается. — Это не та женщина, с которой тебе стоит пересекаться. — Забини, я в состоянии сам разобраться, — он перелистнул страницу, и движение это было почти издевательским. Будто хотел подчеркнуть: твои слова для меня — пустой звук. Я наклонился чуть вперёд. — Кстати, я ей ляпнул, что у тебя новый предмет воздыхания. Так что советую найти девчонку, за которую можно прикрыться. Теперь он оторвался от книги. Серые глаза сверкнули холодно. — Ты что ей сказал, долбоёб? — голос стал резким, как сталь. — Ты зачем это сделал? — Чтобы эта старая колоша не ошивалась вокруг тебя, — пожал я плечами, стараясь держать тон равнодушным, хотя внутри закипало. — Конечно, приехала она тут благотворительностью заниматься… Уже спит и видит, как прыгает на твой член и ты заделаешь ей ребёнка. — Тебя головой бахнуло, Забини? — Я тебя спасаю, Малфой! — повысил я голос, и несколько студентов за соседними столами подняли головы, недовольно шикнув. Но мне было плевать. — Раз она сюда аж приперлась, значит, у неё на тебя очень конкретные планы. — Тебя это ебать не должно. — Меня ебёт всё, что касается тебя, мудак, — я подался вперёд, опершись ладонями о стол. — И когда-нибудь ты будешь мне благодарен. Так что послушай моего совета — найди бабу и покажись с ней на людях. — Ты сам себе противоречишь, — он криво усмехнулся, склонив голову набок. — Сначала — у неё на меня планы, потом — что у меня кто-то появился. Думаешь, её остановит какая-то школьница? — Школьница — нет, — сказал я глухо. — Но если ты покажешь, что хочешь именно эту школьницу, а не её… — Ты её не знаешь, Забини, — он прищурился. — Ты только сильнее её раззадорил. — Это лучше, чем ничего. Он медленно закрыл книгу, ладонью провёл по обложке, будто обрывая разговор. — А что насчёт тебя, Забини? — О чём ты? — Когда ты, наконец, поговоришь с Дафной? Или ты только умеешь учить меня морали? Я поморщился. — Это другое. Она мой друг, я не хочу её обижать. — Ты прекрасно знаешь, что разобьёшь ей сердце и просто оттягиваешь момент. — Вот позволь мне самому решить вопрос с Дафной.

***

Я остался сидеть, уставившись на закрытую за Блейзом дверь. Тишина в библиотеке снова вернулась, но теперь она гудела в ушах, будто издевалась. Пальцы сами сжались в кулак, ногти впились в ладонь до боли. Чёртов Забини со своей вечной гиперопекой. Со своими советами, как мне жить, с этим его тоном, будто он лучше меня знает, что со мной делать. Словно я ребёнок, которому нельзя оставить спички в руки — а ведь я уже обжёгся и знаю, чем это кончается. И всё это, разумеется, на фоне Грейнджер. Грейнджер, которая каким-то чудом пробила мой щит. Та, что смотрит на меня слишком прямо, слишком честно, и я не умею отводить глаза. Которая умудрилась залезть туда, куда я никого не пускал. Как? Почему именно она? Почему не кто-то другой, более предсказуемый, более безопасный? И почему, Мерлин её дери, это не выходит из головы? В каждом её слове, в каждом движении — вызов. Она раздражает меня до зубного скрежета и в то же время притягивает так, что я ненавижу себя за это. А теперь ещё и Валентина. Валентина, которая всегда появляется тогда, когда я меньше всего готов. Никогда — вовремя, всегда — внезапно, как буря. Приехала, как всегда, будто случайно, а на деле — играть на моих нервах. Она же прекрасно знает, что я не забыл. Никогда не забуду. Её руки, её голос, её власть надо мной — всё это сидит в памяти, въевшись, как яд. И она этим пользуется. Хищница. Слишком красивая, слишком умная и слишком опасная, чтобы наивно надеяться, что всё это совпадение. Я сжал челюсти так, что хрустнуло в висках. Перед глазами вспыхнула картина — Сицилия, лето, тёплый воздух, горький запах вина и её смех, такой лёгкий, как будто он ничего не значил. Тогда я думал, что управляю ситуацией. Но это она управляла мной. И теперь, когда я вижу её снова, внутри поднимается то самое чувство — смесь страха и желания. Да что это за чёртов год такой? Я уже устал. Только думал, что хуже не станет — и вот, пожалуйста. Конфликты, Грейнджер, чёртово проклятие, Валентина, Забини, который решил, что теперь он мой личный опекун. Всё это смешалось в клубок, от которого некуда деться. Честное слово, лучше бы остался в поместье. Сидел бы с матерью в гостиной, пил чай, слушал, как за окном хрустит гравий под колёсами редких гостей. Там хотя бы всё предсказуемо: старый фарфор, книги в шкафах, её спокойный голос, тишина, в которой можно спрятаться. Да, скучно, да, тихо, но хотя бы никто не рылся бы в моей голове и не дёргал за нервы. Я потер переносицу, пытаясь выровнять дыхание. Смешно. Когда-то я мечтал вырваться из этой золотой клетки. Хотел свободы, хотел доказать, что я не просто наследник. А теперь думаю, что, может, клетка и была не таким уж плохим местом. По крайней мере, в ней не было ни Валентины, ни Грейнджер. Ни тех, кто заставляет меня чувствовать слишком много и слишком остро. — Позволяю, — усмехнулся он с той издёвкой, которая выводила меня из себя. — Тогда позволь и мне разбираться в своих делах. — Ни хрена ты не в состоянии, — вспыхнул я. — Ты в состоянии только запихивать свой член куда попало, а мозгами думать не привык. Он слегка откинулся назад, лениво, будто наслаждаясь моей злостью. — Сказала главная шлюха Хогвартса, — произнёс он почти беззлобно, но я видел: удар попал. Он хотел задеть, и у него получилось. Слова кольнули так, что я едва удержался, чтобы не врезать ему прямо здесь, в библиотеке. Но я сглотнул и не отступил. — Сейчас речь не обо мне, а о твоей безопасности. И о том, чтобы ты не натворил глупостей. Особенно в своём нынешнем конченном состоянии, когда на всех обиделся и уверен, что ничего не стоишь. — Уверен? — он наклонил голову, вглядываясь в меня с мрачным спокойствием. — Возможно, я просто знаю себе цену. — Нет, — отрезал я. — Ты сам себя загнал в яму. И Валентина — последнее, что тебе нужно. Она тебя порвёт. А я потом останусь разгребать твои ошмётки. Я резко встал, и стул со скрипом заехал по каменному полу. Несколько студентов снова шикнули, но я не обернулся. — Думай, Малфой. Пока ещё есть чем. Он молча проводил меня взглядом — серым, колючим, с тем самым прищуром, за которым он обычно прятал всё лишнее. А потом снова открыл книгу, будто наш разговор ничего не стоил. Но я знал — читать он уже не будет. Я уловил тихое, еле заметное шуршание за соседним стеллажом. Не громкое — скорее, как будто кто-то осторожно переставлял стопку книг или пытался дышать тише, чем положено живому человеку. — Так, кто там лазит? — рявкнул я, щёлкнув закладкой и резко вставая со стула. Звук собственного голоса разнёсся по тишине библиотеки слишком громко, и несколько студентов подняли головы. Мне было плевать. — А ну, выходи. Из-за стеллажа, держа в руках увесистый фолиант, вышла Лавгуд. Полумна. Самый последний человек, которого я бы сейчас ожидал увидеть. Её мантия чуть запуталась в стопке книг, но она не торопилась, будто её вовсе не смущало, что её застали. — Ты что, за мной шпионишь, Лавгуд? — я прищурился, чувствуя, как внутри поднимается раздражение. — Привет, Драко, — мягко сказала она, словно мы встретились на прогулке у озера, а не в тёмном углу библиотеки. — И нет, ничего подобного. Я искала материалы по болотным созданиям для экспедиции моего отца. Хотела отправить ему заметки. — И чисто случайно оказалась рядом со мной? — усмехнулся я, скрестив руки на груди. — Ну, секция по болотным как раз здесь, — кивнула она на стеллаж за своей спиной. — Поэтому я тут. — Ты слышала наш разговор с Забини? — Да, — просто ответила она, даже не моргнув. Вот же чёрт. Я уже мысленно прикидывал, где закапывать тело. — Ты не должна была подслушивать. — Не волнуйся, Драко, я ничего не собираюсь никому рассказывать, — спокойно произнесла Лавгуд, чуть склонив голову набок, будто рассматривала меня как редкое существо. — Я знаю, что вы с Гермионой… — У нас нет ничего с Грейнджер, — процедил я, сжав кулаки под столом так, что ногти впились в кожу. — Драко, — её голос оставался мягким, почти ласковым, — я в курсе, что было между вами в ванной старост. Вот же чёрт возьми… Я резко выдохнул, чувствуя, как в груди нарастает злость и паника. — Я не собираюсь никому ничего говорить о вашем разговоре с Блейзом, потому что это совершенно не моё дело, — продолжила она тем же ровным тоном. — Но моё дело в том, что ты морочишь голову моей подруге. В тот момент, как я поняла, что у тебя есть другая женщина… — Лавгуд, замолчи, прошу, — я сжал виски, но она не умолкла. — Драко, ты же не плохой человек, — сказала она и вдруг улыбнулась, но в её улыбке не было наивности, только странное спокойствие. — И, знаешь, я даже немного рада, что Гермиона переключилась на тебя. Потому что, по моему мнению, ты ей больше подходишь. У вас похожая аура. Эмоциональное поле. Я уставился на неё, не зная, смеяться или разозлиться ещё сильнее. Её слова звучали бредово — «аура», «эмоциональное поле» — но в том, как она это произносила, не было ни капли сомнения. Она задержала на мне взгляд дольше обычного. Её глаза, обычно отстранённые, сейчас казались почти прозрачными, как будто она действительно видела то, чего я сам не хотел признавать. — Но если ты собираешься снова вляпаться в прошлое, — её голос стал чуть жёстче, — то перестань тянуть её за собой. Она произнесла это спокойно, без угрозы, но каждое слово резануло по коже. Потому что я знал — она права. И именно поэтому мне захотелось встать и уйти, пока я не сорвался. Полумна чуть склонила голову, рассматривая меня с таким спокойствием, будто я был страницей в раскрытой книге, и она просто читала строчку за строчкой, не пропуская ни одного слова. — Знаешь, Драко… я думаю, что ты боишься, когда к тебе проявляют чувства. Я резко усмехнулся, но усмешка вышла сухой, как треснувшая маска. — Грейнджер под заклятием, — отрезал я. Голос прозвучал жестко, но слишком быстро, слишком натянуто. — Она сама не понимала, что делала. Она лишь чуть приподняла уголки губ — и в этом не было ни насмешки, ни иронии. Только тень тихой жалости, от которой захотелось заорать. — Глупый Драко, — сказала она мягко, почти ласково, но каждое слово вонзалось точнее заклятия. — Ты просто так сильно боишься, что кто-то пробьёт твой щит и полюбит тебя, что предпочитаешь находить оправдания и отталкивать всех, прежде чем это случится. Я открыл рот, чтобы что-то возразить, но язык будто прилип к нёбу. Во рту пересохло, в голове шумело. — Ты утонешь в пучине своей боли, — продолжила она тише, безжалостнее. Ни в голосе, ни в лице не было жалости — только факт, который невозможно оспорить. — И настанет момент, когда никто не придёт тебя спасать. Она стояла слишком близко. Слишком прямо. От этого её слова прожигали глубже, как будто она сама отдирала кожу с моих старых ран. Её глаза — ясные, почти прозрачные, как вода, сквозь которую видно дно. И я ненавидел их именно за это: за то, что они смотрели на меня так, будто знали правду, которую я сам отказывался принять. Несколько долгих секунд мы просто сверлили друг друга взглядами. Я чувствовал, как внутри всё сопротивляется, как каждая мышца тянется сжать кулаки, ударить, разрушить этот момент. Не потому что она меня оскорбила — нет. А потому что в каждом её слове был опасный намёк на истину. На мою слабость. На ту трещину, которую я изо всех сил скрывал даже от самого себя. — Ты понятия не имеешь, о чём говоришь, — выдавил я наконец. Голос дрогнул — едва заметно, но я сам это услышал. — Возможно, — кивнула она. — Но ты ведь и сам знаешь, что я права. И развернулась. Просто так, будто сказала очевидность. Её шаги почти не звучали — лёгкие, невесомые, как будто она не шла, а скользила между стеллажами. Я остался сидеть. Сердце билось слишком громко, а в голове гулко отдавалось её пророческое: «Ты утонешь в пучине своей боли… и никто не придёт тебя спасать». Я зажмурился, но от этого не стало легче. Фраза засела глубже, чем любое оскорбление, глубже, чем шёпот Валентины или колкости Забини. Потому что там, в самом холодном углу моего сознания, я и сам знал: она может оказаться права. И именно от этой мысли внутри стало ледяным. После разговора с Лавгуд в голове стоял глухой, нарастающий гул. Мысли сбивались, как волны, налетающие одна на другую. Нужно было срочно найти способ унять эту бурю внутри — иначе я просто сорвусь. Полёт казался единственным вариантом. Хоть нам с Уизли и запретили участвовать в матчах, но никто не запрещал просто летать. А я знал: только холодный воздух и скорость способны хоть немного прочистить голову. Спускаясь по лестнице в спальню, я уже мысленно прокручивал, как врежусь в поток ветра, как метла наберёт высоту, а стадион останется внизу крошечной тенью. В комнате скинул рубашку, натянул тёплый тренировочный свитер, проверил, не порвались ли перчатки, и взял метлу. Её гладкое древко чуть холодило пальцы, и этот холод нравился. Он напоминал, что ещё можно чувствовать что-то, кроме злости. План был прост: выйти на стадион, подняться в воздух и выместить всё на ледяном ветре. Но, спускаясь обратно в гостиную, я наткнулся на сцену, которая мгновенно остановила меня. В дальнем углу, на диване, сидела Дафна. Голова опущена, волосы падают вперёд, плечи мелко дрожат — она плакала. Рядом, почти вплотную, сидела Пенси, что-то тихо шепча и поглаживая её по спине. Всё моё желание просто пройти мимо испарилось. Я не мог оставаться равнодушным, когда плачет моя подруга. — Даф, что случилось? — я опустился перед ней на колени, отложив метлу на пол. — Драко, вот только тебя тут не хватало, — прошипела Пенси, даже не удосужившись поднять на меня взгляд. Я закатил глаза. — Пенс, будешь много трындеть — наложу на тебя Silencio и сделаю всем одолжение. — Только попробуй, — парировала она, прищурившись. — Ребят, хватит, — вмешалась Дафна, шмыгнув носом. — Пенси, он знает про Блейза… это не секрет. — Так что случилось? — я нахмурился. — Блейз опять при тебе обжимался с кем-то? — Нет. Он подошёл ко мне, чтобы поговорить. Сказал, что знает о моих чувствах… — голос дрогнул, и она быстро вытерла глаза ладонью. Я замер. Забини решился на этот разговор? Неожиданно. — И к чему вы пришли? — Он был честен. Сказал, что не может ответить взаимностью. — Даф, у тебя будут ещё парни. Хочешь, я пойду и набью ему морду? — Мне не нужен другой, — тихо ответила она, не поднимая глаз. Её голос был тихим, но в нём слышалась такая надломленная искренность, что даже мне стало не по себе. Впервые за долгое время защита нашей «снежной королевы» рухнула, и зрелище это было болезненным. — Тшш, — я осторожно положил руку ей на плечо. — Это же Блейз. Он хороший друг, но как парень… он просто такой. — Я ненавижу, что он меня отталкивает, — сказала Дафна, глядя на меня. — Чувствую, что он не до конца честен. Когда я сказала, что люблю его, я видела искру радости… и как она тут же погасла. — Прими его таким, какой он есть. Иначе с ним нельзя, — вздохнул я. — Я знаю, — она встала, поправляя волосы. — Извините. Я… пойду умоюсь. — И ушла быстрыми шагами. Пенси проводила её взглядом, потом перевела глаза на меня. — Поговори с ним. А если нет — я сама поговорю. И кастрирую. — Пенс, не лезь. Им обоим и так больно. Дай время. Я обещаю, что поговорю. — Пообещай, что вмажешь ему, — прищурилась она. — Хорошо, — ухмыльнулся я, поднимая метлу. Она кивнула и ушла следом за Дафной. В гостиной повисла тишина. Я остался один, с метлой в руках, и сжал древко так, что побелели пальцы. Теперь полёт был не просто желанием — необходимостью. Нужно было подняться над всем этим, хотя бы на время. Сегодня на стадионе было пусто. Настолько пусто, что казалось — сам воздух внутри арены застывает, боясь пошевелиться. Даже звук моих шагов, отдающийся эхом по деревянным мосткам трибун, был чужим, будто принадлежал не мне, а какому-то незримому призраку, шагавшему рядом. Ни одного игрока, ни криков капитанов, ни характерного хлопка бладжера о биты. Только пустые ряды, уставившиеся на меня холодными, неподвижными взглядами. Поле внизу, серое и вымершее, больше походило не на место для игры, а на сцену, на которой забыли снять декорации после давно закончившегося спектакля. Всё здесь было недвижимо, как будто мир затаил дыхание и ждал — чего-то или кого-то. Я крепче сжал древко метлы. Ладонь привычно отозвалась на шероховатую поверхность дерева. Первый толчок — и земля ушла из-под ног. Воздух ударил в лицо холодной, резкой стеной, перехватив дыхание. Метла дрогнула, оживая, словно зверь, вырвавшийся из клетки. В этом упругом вибрирующем движении было что-то родное, почти радостное — как встреча со старым другом, которого слишком долго не видел. Сначала я шёл осторожно, словно пробовал заново учиться летать. Каждое движение, каждый изгиб траектории был непривычно ярким, обострённым, будто я чувствовал его кожей. Я сделал медленный круг над стадионом, глядя на белёсое зимнее небо. Оно тянулось без конца, туманное, бескрайнее, без намёка на солнце или тепло. Но именно в этом небе была странная лёгкость. Тишина здесь была другой, чем в замке: не давящей, а наполненной — плотной, как шерстяной плед. Ни взглядов, ни осуждения, ни чужих голосов, только я и сухой свист ветра, который резал уши и одновременно очищал мысли. Я перестал сдерживать метлу. Дал ей волю. Она рванула вперёд, и грудь разорвалась от острого, почти болезненного чувства свободы. Ветер ударил в лицо, заставил глаза заслезиться, и это было чертовски приятно. Я нырнул вниз, позволив гравитации вырвать из лёгких воздух, и резко ушёл в вираж, чувствуя, как мышцы в плечах натягиваются, как канаты. Сердце стучало в такт — каждый удар синхронен резкому повороту, каждому броску вверх. Я поднимался всё выше. Холод пробивался сквозь свитер и перчатки, вгрызался в кожу, кусал щёки. Каждое дыхание было словно глоток льда — резкий, хрустящий, обжигающий лёгкие. Но в этом жгучем морозе было ощущение живого огня, что разгорался внутри мышц. Я чувствовал всё: каждую жилу в руках, каждую вибрацию метлы, каждый миг, в котором мы становились единым целым. Ветер рвал волосы, хлестал по лицу, но мне было всё равно. Здесь, в воздухе, я хотя бы управлял чем-то. Здесь не было чужих правил, нет требований, нет проклятых разговоров, вязнущих в голове, как густая грязь. Там, на земле, — споры, обвинения, маски, вечная необходимость держать удар. А здесь — только я, метла и небо. Поле внизу сузилось до крошечного серо-зелёного прямоугольника. Трибуны превратились в игрушечные, нереальные. Всё, что терзало меня ещё час назад, отсюда выглядело таким мелким, что я даже усмехнулся — коротко, горько. Я мог бы остаться здесь вечно. Повиснуть в этой пустоте, где никто не достанет. Где нет боли, обязательств, памяти. Здесь даже сердце билось иначе — свободно, без цепей. Но вместе с облегчением внутри поднялась другая, ядовитая смесь: злость — на всех, кто довёл меня до этого; усталость — такая густая, что её хотелось выдохнуть и больше не вдыхать; и странное, пугающее чувство освобождения — будто я сорвал цепь, но впереди не было дороги, только пустота. Я закрыл глаза. Дал метле самой выбирать путь. Пусть несёт. Куда угодно — лишь бы не обратно туда, вниз. Через какое-то время я спустился вниз, чувствуя, как холодный воздух стадиона всё ещё держится на коже, будто впитался в неё навсегда. Щёки горели от ветра, грудь болела от резких вдохов, свитер и волосы были мокрыми от инея и пота, тяжёлые, как свинец. Перчатки, насквозь промокшие, безвольно висели в руках. В раздевалке стояла та самая пустая, гулкая тишина, от которой любой звук раздавался вдвое громче. Скрип двери, шаги по каменному полу, даже тихое дыхание — всё казалось чужим и слишком отчётливым. Метлу я аккуратно поставил в стойку, провёл ладонью по древку, как по плечу живого существа, и только потом стянул липкий от пота свитер. Кожа сразу отозвалась дрожью. Я направился в душ, и первое касание горячей воды было как удар. Она хлынула на плечи, смывая ледяные остатки ветра, напряжение, застывшее в мышцах, и едкую усталость, прилипшую к коже. Пар постепенно заполнял кабину, липкий, густой, словно отдельный мир, где не существовало ни замка, ни стадиона, ни проблем. Я позволил себе несколько долгих минут просто стоять, с закрытыми глазами, под ровным шумом воды. И впервые за день почувствовал что-то похожее на покой. Когда наконец выключил кран и вышел, закутавшись в полотенце, мир снова вернулся — холодный, пустой, раздражающий. Я машинально потянулся к шкафчику. И сразу заметил неладное. Дверца распахнута настежь. Не просто чуть приоткрыта — распахнута так, будто её вырвали и бросили. Я заглянул внутрь — и меня кольнуло в груди, будто кто-то ударил кулаком. Пусто. Совсем. Моё дыхание сбилось. В голове звенело. Рубашка, свитер, перчатки, шарф. Даже, мать их, носки. Всё исчезло. Как будто кто-то вычистил шкаф подчистую. — Так… — медленно выдохнул я, чувствуя, как по вискам пробегает злое, горячее тепло. — За… какой… хер… Я рванул дверцу с такой силой, что она ударилась о соседний металл с гулким звоном. Эхо разлетелось по пустому залу, будто насмешка. Вены на руках вздулись, пальцы дрожали. — Так что за ёбаный шутник это сделал?! — рявкнул я, не думая о том, кто может услышать, и даже не пытаясь сдержаться. Звук сорвался с горла как удар заклятия. Он прокатился по раздевалке, отразился от плитки, вернулся обратно, усилившись. Я стоял, капая на пол, почти обнажённый, в одном полотенце, с бешеным желанием врезать первому, кто посмеет появиться. Молчание ответило мне. Холодное, издевательское, словно сама раздевалка ухмылялась. Из-за ряда шкафчиков раздался тихий стук каблуков — отрывистый, уверенный, как вызов. Этот звук был слишком знаком, и у меня в животе неприятно сжалось. В следующее мгновение она появилась. Валентина. Тёмные гладкие волосы переливались в свете одинокой лампы, улыбка — чуть насмешливая, но в этой насмешке сквозила опасность. Её взгляд, прищуренный, хищный, пронзал насквозь, выворачивая меня наизнанку, как всегда. Я ненавидел то, что моё тело отзывалось на этот взгляд быстрее разума. — Где твои манеры, юный Малфой? — произнесла она лениво, но с хищной ноткой, задержав глаза ровно там, где заканчивалось полотенце. Я почувствовал, как кожа под её взглядом будто воспламенилась. Челюсти стиснулись сами. — Зачем ты забрала всю мою одежду? Думаешь, это смешно? — процедил я, чувствуя, как раздражение скользит по спине жаркой полосой. — Я просто думаю, что тебе без одежды намного лучше, — кокетливо ответила она, двинувшись ближе. Каждый её шаг был выверен: каблук, лёгкая пауза, движение бедра. Пространство между нами сокращалось с пугающей медлительностью. — Как ты меня нашла? — голос звучал ровно, но внутри я чувствовал себя как зверь, загнанный в угол. Она чуть приподняла бровь, играя со мной, как всегда. — Драко, ты слишком предсказуем. Каждый раз, когда был на взводе, хватал метлу и уходил летать. Ты делал это и в Сицилии, когда гостил у нас. Так что моя интуиция не подвела. Её слова отозвались чем-то слишком близким, слишком личным. Я сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Валентина, прошу, выйди отсюда и дай мне одеться, — сказал я ровно, но голос предательски дрогнул. — А ты не хочешь мне рассказать, что это за новое увлечение у тебя появилось? — её тон стал мягче, но глаза блеснули острым интересом. — Твой дружок сегодня утром рассказал. Чёртов Забини. — Валентина, я не обязан перед тобой отчитываться о своей личной жизни. Она усмехнулась, склоняя голову так, что волосы упали на одно плечо. — Вообще-то обязан, дорогой. Потому что неделю назад ты трахал меня. Слова ударили, как плеть. Воздух в груди перехватило, но я не дал ей этого заметить. — И что дальше? Я не давал тебе никаких клятв. У меня нет перед тобой обязательств. Я же не спрашивал, спишь ли ты со своим мужем. — Неправда, — её улыбка стала тонкой, как лезвие. — Ты всегда ревновал меня, когда он прикасался ко мне. — Это только тебе так кажется, — я отвернулся на секунду, чтобы не выдать дрожь в глазах. — Так кто эта девушка? Или твой дружок просто решил потрепать языком? — её голос был ровным, но в нём слышалось то самое давление, от которого когда-то я срывался. В голове на секунду пронеслись десятки вариантов ответа. Ложь, правда, отговорка. Но времени не было. Её глаза сверлили, требовали. Я решил играть по сценарию, который закрутил Забини. Не потому что верил в его идею, а потому что каждая секунда промедления грозила превратиться в новый капкан. Лишние проблемы в виде Валентины мне сейчас были ни к чему. Да, я всё ещё жаждал эту женщину. Воспоминания о Сицилии, о её пальцах, о смехе, что звучал в темноте, жили в теле слишком отчётливо. Но Блейз, возможно, был прав: всё это не стоило той бури, что готовилась разразиться. Я посмотрел на неё, на её взгляд, в котором сплетались азарт и опасность, и ощутил, как внутри рождается лишь одно желание: вырваться. Она подошла ближе, и я почувствовал лёгкий аромат её духов — приторно-сладкий, но с острым, почти металлическим шлейфом. Этот запах всегда тянул за собой слишком многое: вечерние приёмы в Сицилии, бокалы с вином, шёпот под музыку, её руки на моей коже. И ту странную смесь желания и опасности, в которую я тогда вляпался по уши. — Ты стал осторожнее, Драко, — тихо сказала она, скользя взглядом по моей груди, словно изучала знакомый рисунок, который мог измениться за её отсутствие. — Раньше ты бросался на меня, как на последнюю возможность спастись. — Может, я просто вырос, — ответил я, с трудом удерживая голос ровным. — Нет, — её усмешка была тонкой, как лезвие ножа. — Ты просто нашёл новую игрушку. Я резко вдохнул, стараясь не выдать, как сильно задели эти слова. — Знаешь, Валентина, у меня нет желания обсуждать с тобой… — начал я, но она перебила, шагнув вперёд так близко, что воздух между нами загустел. — Ты боишься назвать её имя? — её голос стал низким, почти интимным. — Или боишься, что если скажешь, я пойму: она значит для тебя больше, чем ты сам себе позволяешь? — Я боюсь только того, что ты снова полезешь туда, куда тебе не стоит, — процедил я, пытаясь отступить на шаг, но ноги будто приросли к полу. Она засмеялась — тихо, почти ласково, но без единой капли веселья. Смех прозвучал как констатация факта, как ещё один крючок, за который она дёргала меня снова и снова. — Я всегда лезу туда, куда не стоит. И ты это любишь, Драко. Я закрыл глаза на секунду. Чёрт, я действительно хотел её. Моё тело помнило каждую ночь, каждый поцелуй, каждую опасную игру, в которую мы ввязывались. Она всегда была хищной, жадной, требовательной. И это было проще. С ней не нужно было верить в чувства, не нужно было строить иллюзии. Валентина была честна хотя бы в одном — она знала, чего хочет. В отличие от Грейнджер. Грейнджер со своими взглядами, которые прожигали меня насквозь. С её словами, что цеплялись, как занозы. С её дурацкой верой в то, что во мне ещё что-то осталось. Я не мог в это поверить. Не хотел. Потому что если это правда — значит, я обязан меняться. А я устал. Валентина же не требовала ни любви, ни обещаний. Она была стабильна в своей опасности. Она никогда не врала о том, кто она такая. И в этом было что-то до боли притягательное. Но сегодня… сегодня я был вымотан. Слишком много разборок, слишком много взглядов, слишком много слов, что рвали изнутри. Забини со своими нравоучениями, Лавгуд с её «аурой», Грейнджер с её непрошенной близостью… И теперь Валентина. Снова здесь, снова требующая, снова играющая со мной так, как только она умела. Я чувствовал, как напряжение растёт, будто меня загоняли в угол, и выхода не оставалось. Но она не отступала. — Зачем ты здесь, Валентина? — спросил я глухо. — Что тебе нужно? Она посмотрела прямо в глаза, и на миг в её взгляде мелькнуло нечто опасное и до боли знакомое. — Ты, — ответила она просто. — Мне всегда нужен только ты. Её пальцы скользнули по моему плечу, горячие даже сквозь влажную кожу. Я вздрогнул, ненавидя себя за то, что не отстранился сразу. Да, я хотел её. Но это желание было смешано с усталостью, с горечью, с яростью на самого себя. Она была бурей, а я — слишком измотан, чтобы в неё снова шагнуть. Но и силы оттолкнуть её у меня почти не осталось. Её пальцы коснулись моего плеча — легко, почти невесомо. Горячие, словно только что вынутые из огня. Потом — плавное движение ниже, по ключице, и я почувствовал, как внутри срывается защита. — Вот так, — прошептала она, голосом мягким, как бархат, но с той скрытой жесткостью, от которой не спрячешься. — Ты ведь скучал по мне, Драко. Её рука скользнула по груди, оставляя за собой едва ощутимую дорожку жара. Всё это было слишком знакомо, слишком опасно. Она знала, куда касаться, как двигаться — и я ненавидел себя за то, что реагировал на это мгновенно. Весь сегодняшний день уже измотал меня до предела: Забини с его нравоучениями, Лавгуд с её ясными глазами, Грейнджер с её проклятой способностью пробираться в голову без разрешения. И теперь она. Валентина. Я хотел забыться. Хотел отключить голову, заглушить этот мерзкий поток мыслей, жалость к себе, пустоту. Грейнджер заставила меня чувствовать — и я ненавидел её за это. А Валентина была простой: красивая, опасная, предсказуемая. Она никогда не врала о своих желаниях. И сейчас она хотела меня. Её губы почти коснулись моей шеи, горячее дыхание оставило на коже огненный след. Я втянул воздух резко, будто после удара. Мне нравилось то, что она делает. Слишком нравилось. Тело отзывалось мгновенно, жадно, будто я ждал этого слишком долго. Когда её пальцы скользнули ниже живота, вглубь полотенца, я едва не застонал. Да, именно это и нужно. С Валентиной всё просто. Секс с ней всегда был как удар в челюсть — резкий, сбивающий с ног, но отрезвляющий. С ней не нужно было думать. С ней не нужно было чувствовать. Мы уже почти рухнули в это — дыхание, жара хватило бы, чтобы добить меня окончательно. Но вдруг меня накрыло понимание. Холодное, как обух. Она пользуется этим. Моей слабостью. Моим состоянием. Ей приятно, что я сейчас сломлен. Я резко отстранился, перехватив её запястье. — Хватит, — выдохнул я. Она моргнула, нахмурившись, будто не сразу поняла, что произошло. — Почему ты остановился? Я провёл ладонью по лицу, пытаясь совладать с дыханием. Голос звучал глухо, рвано: — Сейчас не в настроении. Она хмыкнула, смех её был язвительным, коротким. — С каких это пор ты не в настроении для секса со мной? Я посмотрел прямо в её глаза, чувствуя, как внутри поднимается злость. Горячая, нужная, жгучая. — С тех пор, как женщины вокруг почему-то решили, что могут манипулировать мной. Каждое слово вырывалось, как удар кулаком по каменной стене: — Я, чёрт возьми, Драко Малфой. И ты, Валентина, должна считаться с этим. Потому что я не ебаный мальчик для траха. На секунду её взгляд дрогнул. Там было удивление. Может, даже уважение. Но она ничего не сказала. Лишь молча выпрямилась, поправила волосы и, не оборачиваясь, вышла из раздевалки. Я остался один. В тишине, тяжело дыша, с жутким стояком и горящим лицом. Сердце колотилось в висках, в груди клубились ярость и что-то странное — смесь облегчения и стыда. Я закрыл глаза, сжал кулаки так, что ногти впились в кожу. Запах её духов всё ещё висел в воздухе, тягучий, сладкий, режущий память. И я понимал: я почти поддался. Почти позволил ей снова завладеть мной. Но не позволил. Пусть я был уязвим, разбит, путался в собственных чувствах и ненавидел себя за слабость — я всё же помнил, кто я. Я — Малфой. Не игрушка, не тень, не мальчик для чужих игр. И, чёрт возьми, никто не имеет права решать за меня, даже она. Я опустился на скамью, тяжело, будто вся злость и возбуждение навалились одновременно. Полотенце едва держалось на бёдрах, а дыхание никак не выравнивалось. И вдруг я коротко рассмеялся. Сухо, горько, почти беззвучно. Потому что это было до абсурда: я сижу один в раздевалке, с жутким стояком и гордостью, которая чудом устояла рядом с Валентиной. Гордость и стояк — странный дуэт, но это всё, что у меня оставалось. Я провёл ладонью по лицу, чувствуя, как кожа горит. И понял: именно это и делает меня живым. Сломанным, но живым. И в ту же секунду в голове вспыхнула она. Грейнджер. Её глаза, её голос, то, как она смотрела — слишком честно, слишком близко. Я сжал зубы так, что скрипнуло в висках. Чёртова девчонка. Я ненавидел её за то, что она сумела пробраться туда, куда никто не смел. Ненавидел за то, что именно она сделала меня таким уязвимым, что я сейчас едва не рухнул в объятия Валентины только ради того, чтобы забыть. «Лучше уж Валентина, — зло сказал я себе. — Она хотя бы честна в своей лжи. Она хотя бы не претендует на мою душу. Лучше уж Валентина, чем снова чувствовать то, что заставляет чувствовать Грейнджер». Но даже эти слова не помогли. Потому что в груди всё равно оставалась пустота, а в голове — её имя.