Тот, кого не прощают

Иногда боль становилась почти привычной. Не той, что острая, разрывающая, а вязкой, оседающей где-то в груди и превращающей каждый вдох в испытание. Я жила с ней, как с постоянной тенью: просыпалась с тяжестью, засыпала — с усталостью в душе. Она словно прирастала ко мне, вплеталась в каждое движение, в каждую мысль. И всё же я продолжала идти — потому что остановиться означало бы сломаться. И всё же… какая-то странная часть меня испытывала облегчение. Может, даже благодарность. Потому что если бы Драко не отверг меня тогда, всё могло бы зайти слишком далеко. Я знала себя: сердце упрямое, цепляется за малейший намёк, за каждую крошку тепла. Оно всегда готово поверить, что за усмешкой прячется что-то настоящее, что за холодом скрывается пламя. Но Малфой… он другой. Для него это всё было спектаклем, игра на нервах, привычка прятаться за язвами и сарказмом. Он ведь сам сказал мне в Выручай-комнате, что не может ответить взаимностью. Так чего же я ожидала? Несколько дней я бродила по замку словно во сне. Коридоры казались ещё более пустыми, чем раньше. За окнами гремели ноябрьские ветра, дождь стекал по стеклу мутными дорожками. Иногда казалось, что Хогвартс сам скорбит вместе со мной: лестницы вздыхали, каменные стены словно шептали, а старые портреты смотрели слишком внимательно, будто знали больше, чем следовало. Студенты толпились у каминов, громко переговаривались, играли в шахматы, но их смех звучал чужим, будто приглушённым. Всё, что раньше было уютом, теперь раздражало — словно весь мир жил своей жизнью, а я осталась в стороне. Гарри пару раз пытался разговорить меня, Джинни предлагала сходить на тренировку по квиддичу, но я только отмахивалась, упрямо уходила в библиотеку и часами делала вид, что читаю. Но грудь всё равно ныла. Иногда — сильнее, иногда — тише, но никогда не отпускала. Я знала: пора решиться. И в один из вечеров, когда коридоры затихли и даже портреты устало клевали носами, я направилась в лазарет. Шаги отдавались эхом, а сердце било в такт, будто знало: сегодня мне придётся услышать то, от чего нельзя будет отвернуться. Мадам Помфри встретила меня привычно строго, но её взгляд смягчился, стоило ей заметить моё лицо. — Ну что ж, мисс Грейнджер, — сказала она, поправляя очки. — Давайте разберёмся. Как вы себя чувствуете? — Устала, — честно ответила я. — И… тяжесть здесь, — я коснулась груди. Она нахмурилась и наклонилась ближе. — Цвет волос и глаз… они вернулись в норму. Как вы думаете, почему? Я сглотнула, чувствуя, как слова застревают в горле. — Возможно… потому что я поговорила со своим объектом. — То есть? — мягко уточнила она. Я выдохнула, словно признавалась в чём-то постыдном. — Мы расстались с Роном. Но дело не только в этом. Другой человек… он отверг меня. И знаете… думаю, это даже к лучшему. В любом случае ничего бы не вышло. Помфри вздохнула — как будто в этой истории для неё не было ничего нового. Может, она видела сотни таких историй — юных сердец, сломанных войной и чужими выборами. Она кивнула и жестом пригласила меня лечь на кушетку. Магия её палочки мягко скользила по моему телу. Диагностические чары мерцали то золотом, то бледно-голубым, разливаясь в воздухе тихим свечением. На мгновение, у самой груди, что-то будто дрогнуло — едва заметный отблеск багрового, словно отголосок заклятия. Я задержала дыхание, почувствовав, как сердце болезненно сжалось. Но огонёк тут же угас, будто сам не выдержал моего взгляда. Помфри промолчала, но я видела, что она заметила. В итоге она выпрямилась и села рядом. — Следы заклятия почти не заметны. Оно прошло, — сказала она спокойно. — Но… оставило после себя много грусти. Я тихо хмыкнула, стараясь улыбнуться. — К этому я привыкла. Справлюсь. Она посмотрела на меня с той материнской усталостью, которую я уже не раз видела в её глазах. На миг её ладонь легла мне на плечо — тёплая, надёжная. — Иногда позволить себе сломаться — тоже форма силы, — тихо сказала она. Я не нашлась, что ответить. Слова будто рассыпались внутри, не складываясь в целое. Вместо этого она протянула мне несколько маленьких флаконов. — Успокоительное. Принимать перед сном. Не чаще одного раза в день. — Спасибо, — выдохнула я. Я убрала зелья в карман мантии, поднялась и покинула лазарет. Дверь мягко закрылась за моей спиной, а я шагнула в пустой коридор, чувствуя, что стены вздохнули с облегчением. Но тяжесть в груди всё равно осталась. Она всегда остаётся. Я шагала по коридору, крепко сжимая в кармане мантии флаконы. Стекло тихо звякало, выдавая мою слабость. Из-за поворота появился Малфой. Его взгляд сразу зацепился за мою руку в кармане, а потом лениво скользнул вверх, встречаясь с моими глазами. И внутри всё обомлело. Он стоял весь — воплощение холодной красоты и недосягаемости. Казалось, стены сами расступились, чтобы дать ему дорогу. Я изо всех сил старалась не выдать себя, не показать, что сердце ударилось о рёбра сильнее, чем должно. Потому что во мне боролось сразу два чувства. Одно — хотело влепить в него «бомбарду» прямо здесь, чтобы он наконец понял, сколько боли и злости оставил после себя. Другое — до безумия жаждало шагнуть ближе и поцеловать, потому что я скучала по той версии его, что был рядом в Выручай-комнате. Тёплый, настоящий… или мне только показалось, что он был настоящим? — Что, Грейнджер, уже без успокоительного не справляешься? — протянул он с той самой тягучей насмешкой, от которой внутри всё сжималось. Я просто подняла на него глаза. Сказать было что. Сотни слов стояли в горле, жгли, требовали выхода. Но я не хотела тратить силы. — Ну что, язык проглотила? — усмехнулся он, чуть наклонив голову. — Что тебе нужно, Малфой? — холодно произнесла я, будто обрубая невидимую нить. Он уставился на меня. Долго. Словно ища что-то в моём лице. Но, похоже, так ничего и не нашёл. В итоге развернулся и ушёл, оставив после себя только эхо шагов и запах холодного воздуха, будто от распахнутого окна. Я осталась стоять посреди коридора, чувствуя, что снова проиграла в битве с собой. Я добралась до спальни и опустилась на край кровати. Пальцы машинально нащупали флакон. Тонкое стекло холодило ладонь, а внутри переливалась густая жидкость — обещание тишины, сна, забвения. Всего одного глотка было достаточно, чтобы боль смолкла. Я сидела, уставившись на него, и понимала, что именно этого Малфой и добился — вывел меня из равновесия, довёл до состояния, когда без зелья дышать тяжело. Чёрт возьми, последние месяцы именно из-за него я чувствовала себя морально нестабильной. Нет. Этого я не позволю. Я стиснула зубы, будто от этого могла удержать всё внутри. Я не стану глушить то, что чувствую. Пусть эта боль рвёт изнутри, пусть тяжесть давит на грудь, пусть сердце будто тянет вниз — но это моё. Я справлюсь. Без флаконов, без костылей. Я сунула зелье обратно в карман, так резко, что оно едва не звякнуло о стекло соседнего. Я лягу спать, и если придёт очередная бессонница — выдержу. Потому что я должна доказать не только Малфою, но и себе: я сильнее, чем кажусь. Пускай будет адски тяжело. Но это хотя бы настоящее. Я шагала по коридору, крепко сжимая в кармане мантии флаконы. Стекло тихо звякало, выдавая мою слабость. Из-за поворота появился Малфой. Его взгляд сразу зацепился за мою руку в кармане, а потом лениво скользнул вверх, встречаясь с моими глазами. И внутри всё обомлело. Он стоял весь — воплощение холодной красоты и недосягаемости. Казалось, стены сами расступились, чтобы дать ему дорогу. Я изо всех сил старалась не выдать себя, не показать, что сердце ударилось о рёбра сильнее, чем должно. Потому что во мне боролось сразу два чувства. Одно — хотело влепить в него «бомбарду» прямо здесь, чтобы он наконец понял, сколько боли и злости оставил после себя. Другое — до безумия жаждало шагнуть ближе и поцеловать, потому что я скучала по той версии его, что был рядом в Выручай-комнате. Тёплый, настоящий… или мне только показалось, что он был настоящим? — Что, Грейнджер, уже без успокоительного не справляешься? — протянул он с той самой тягучей насмешкой, от которой внутри всё сжималось. Я просто подняла на него глаза. Сказать было что. Сотни слов стояли в горле, жгли, требовали выхода. Но я не хотела тратить силы. — Ну что, язык проглотила? — усмехнулся он, чуть наклонив голову. — Что тебе нужно, Малфой? — холодно произнесла я, будто обрубая невидимую нить. Он уставился на меня. Долго. Словно ища что-то в моём лице. Но, похоже, так ничего и не нашёл. В итоге развернулся и ушёл, оставив после себя только эхо шагов и запах холодного воздуха, будто от распахнутого окна. Я осталась стоять посреди коридора, чувствуя, что снова проиграла в битве с собой. Когда добралась до спальни, пальцы сами потянулись к карману. Стекло звякнуло — крошечные флаконы с зельем казались слишком лёгкими для той тяжести, что я несла внутри. Я вытащила один, покрутила в пальцах, глядя, как жидкость внутри мерцает в свете свечей. Одно движение — и боль приглушится. Сон придёт быстрее, мысли стихнут. Но я резко захлопнула ладонь и сунула флакон обратно. Нет. Я не позволю себе прятаться за этим. Эта боль — моя, я справлюсь с ней сама. Потому что если заглушить её сейчас, завтра она только вернётся сильнее. Я легла в кровать, упрямо вцепившись в подушку, и закрыла глаза. Пускай будет тяжело. Пускай будет больно. Но это хотя бы по-настоящему. Прошло ещё несколько дней. Гермиона ловила себя на том, что каждый новый утренний подъём давался ей чуть легче, чем предыдущий. Не потому что боль в груди уходила — она жила внутри неё, тихо и упрямо, как тлеющий уголь. Просто со временем становилось чуть проще дышать поверх этой боли. И всё же слова Гарри не отпускали её: «С Джинни нужно поговорить первой. Она ждёт этого». Гермиона долго оттягивала, убеждая себя, что будет неловко, что Джинни отвернётся, что их дружбе пришёл конец. Но, в конце концов, решилась. Разговор вышел совсем не таким, как она себе представляла. Джинни не держалась холодно и не отводила взгляд — напротив, заговорила первой. Голос у неё дрогнул, и в каждом слове слышалось сожаление: — Прости, Гермиона. Я… я тогда была не права. Я полностью приняла сторону Рона. Я не подумала о тебе. Гермиона молчала. Слушала и чувствовала, как внутри неё что-то болезненно отзывается. Да, обида была. Ей было горько, что все в этой истории жалели только Рона — как будто у него отняли невесту, как будто именно он потерял опору. Но никто не задавался вопросом, каково было ей самой. Каково было жить с этим тяжёлым выбором и разрушенной любовью. Она ничего не сказала вслух, лишь кивнула. Не потому что простила, а потому что поняла — всё начинает возвращаться на круги своя. Их дружба, пусть надломленная, но живая. И это было важнее, чем копить старые обиды. Гермиона ещё не успела найти слов, когда Джинни вдруг шагнула вперёд и крепко обняла её. Это было неожиданно, но в то же время… так нужно. В этом объятии не было привычной жёсткости Джинни, с которой та обычно отстаивала своё мнение или защищала брата. Это было тихое, искреннее примирение. Как будто Джинни пыталась передать всё то, что не могла выразить словами: сожаление, поддержку, надежду, что всё можно вернуть. Гермиона на миг застыла — сердце сжалось от слишком острой смеси чувств. Боль, обида, но и облегчение. Она позволила себе обнять Джинни в ответ, хотя внутри всё ещё оставалось растресканное, надломленное. И всё же именно в этот момент Гермиона впервые за долгое время почувствовала, что дышит немного свободнее. Что мир, пусть медленно, но действительно начинает собираться обратно из осколков. В тот же день Гермиону вызвали к директору. Приглашение удивило её: она перебрала в голове все возможные причины, но так и не смогла придумать ничего, за что могла бы заслужить разговор с Макгонагалл именно сейчас. Кабинет директора встретил её привычным запахом старого дерева и пергамента. Минерва Макгонагалл сидела за столом, строгая и собранная, но с той мягкой теплотой во взгляде, которую Гермиона умела замечать за её суровой маской. — Мисс Грейнджер, — начала директор, складывая ладони на столе. — Думаю, вы уже успели забыть о призе, который вы и мистер Малфой выиграли на конкурсе костюмов. Гермиона чуть растерянно моргнула. Действительно, вся череда последних событий вытеснила эту новость из её памяти. — Ах… да, — произнесла она. — Совсем вылетело из головы. — Понимаю, — кивнула Макгонагалл. — Тем не менее, пришло время выбрать дату поездки в Брэнвик. Это магическая деревня, думаю, вы будете в восторге от неё. Однако… — она на секунду замялась, а потом продолжила, — учитывая недавний инцидент между вами и мистером Малфоем, я не считаю разумным настаивать на вашей совместной поездке. Гермиона почувствовала, как сердце на миг кольнуло. Она опустила взгляд, ожидая услышать в голосе директора осуждение или хотя бы холодную строгость, но тон Макгонагалл был скорее заботливым, чем обвиняющим. — Поэтому, — продолжила директор, — у вас есть выбор: отправиться туда самостоятельно или взять с собой кого-то из подруг. Гермиона задумалась лишь на мгновение. Идея уехать одной, пусть даже всего на день, показалась ей почти соблазнительной. Никаких чужих ожиданий, никаких ненужных разговоров. Только она и новая обстановка. — Я бы хотела поехать одна, профессор, — тихо сказала она, но в её голосе звучала твёрдость. Макгонагалл одобрительно кивнула. — Тогда я устрою всё так, чтобы вы смогли отправиться уже на этих выходных. Эти слова прозвучали почти как подарок судьбы. В груди Гермионы что-то вспыхнуло — лёгкость, радость, ощущение, что впереди её ждёт глоток воздуха. — Спасибо вам, профессор, — впервые за долгое время искренне улыбнулась она. Когда она вышла из кабинета, то чувствовала себя почти окрылённой. В коридоре Гермиона поспешила найти Гарри и Джинни и рассказала им новость. — Это потрясающе! — первой откликнулась Джинни. — Тебе просто необходимо это переключение. Гарри тоже улыбнулся, кивая. — Ты заслужила отдохнуть. И да, честно, идея поехать без Малфоя звучит… куда приятнее. Они оба явно разделяли её радость — и Гермионе стало ещё теплее от того, что в этот раз они радовались именно за неё. Оставалось всего три дня до её поездки. Гермиона действительно оживилась: стала чаще появляться с Гарри и Джинни, более активно бралась за учёбу, даже смеялась в разговорах. Но внутри всё ещё чувствовала, как каждое слово и каждый шаг требуют усилия. Контроль стал её второй кожей — тяжёлой, давящей, не дающей расслабиться ни на миг. И тут Малфой подкинул ей новую боль. В коридорах его всё чаще замечали с какой-то слизеринской девицей. Они были неприлично откровенны: лапали друг друга, целовались так, будто им нужен был зрительный зал. Преподаватели делали замечания, но стоило им скрыться за поворотом, всё начиналось снова. Она пыталась не обращать внимания, но ревность разъедала изнутри. «Да ну вот опять я за своё, — злилась она. — Малфой ведь даже имея связь со мной, мог позволить себе кого-то другого. И всё же… он никогда не был бабником. Редко подпускал кого-то слишком близко. Значит, это демонстрация. Это для публики. Или — для меня». Каждый раз она уходила, лишь бы не сорваться. Но однажды в спортзале терпение кончилось. Гарри и Джинни ушли, а Гермиона осталась тянуть мышцы. В зале пахло потом и древесиной, мягкий свет падал на зеркала. Она стояла в стойке, сосредоточившись на дыхании, когда дверь распахнулась. Ввалились они. Драко в тёмных шортах и майке, подчёркивающих его руки и плечи. «Чёрт, он действительно выглядит слишком хорошо», — мелькнула мысль, и тут же она возненавидела себя за это. Девица хихикала громко, звонко, как будто ей платили за каждую ноту. Драко не возражал: тянул её к себе, похлопывал по бёдрам, отпускал грязные намёки. — Малфой! — не выдержала Гермиона, её голос эхом отразился от стен. — Найдите себе комнату для уединения. Вы уже достали! Пара отлипла. Девица смерила её снисходительным взглядом: — Раз рассталась с Уизли, жаба давит, что другие встречаются? — Повтори ещё раз, — Гермиона поднялась на ноги. В голосе её звенела ярость. — Ну же, Маргарет, повтори. Та вскинула подбородок: — Я сказала, ты бесишься на пары, потому что одна. Губы её дрогнули, но взгляд пытался быть дерзким. — Мне парень не нужен, чтобы быть полноценной, — отчеканила Гермиона. — Но если ты ещё раз скажешь обо мне гадость, я тебя прокляну. Ты меня поняла? Зал наполнился тишиной. Девица дёрнулась, но промолчала. Зато Малфой усмехнулся. — Драко, сделай что-то… грязно… — начала она, но он оборвал её, не отрывая взгляда от Гермионы: — Закрой рот, Маргарет. — Но, Драко… — Вали. Я тебя найду позже. Она послушно выскользнула за дверь, но на прощанье метнула в Гермиону злой взгляд. Та уже собиралась вернуться к растяжке, но голос Драко заставил замереть: — Объясни, чем мы тебе мешали? — Если бы я тебя не знала, сказала бы, что ты просто мерзкий, — отрезала она. — Никому неинтересно наблюдать за вашими… брачными играми. Он наклонил голову, уголки губ дрогнули. — Если бы я тебя не знал, сказал бы, что ты ревнуешь. Гермиона резко вдохнула, не отводя взгляда. — Мы уже всё выяснили, верно? Он сделал шаг ближе. Его глаза потемнели, в них зажглась та самая опасная искра, которая сбивала её с дыхания. — Хочешь, открою тебе маленькую тайну? Она промолчала, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Ты чертовски горячо выглядела, когда угрожала проклясть Маргарет. Её сердце ухнуло куда-то вниз. Слова ударили сильнее, чем любое заклинание. Гермиона вдруг осознала: он играет с ней. Нарочно рушит её хрупкий баланс, проверяет, насколько далеко она готова зайти. Она стояла, пытаясь собрать дыхание, но каждое его слово отзывалось в теле дрожью. Гермиона сжала полотенце в руках так сильно, что костяшки побелели. — Оставь эти дешёвые фразочки для Маргарет, — холодно отрезала она. — Уверена, она будет в восторге. Малфой хмыкнул — тихо, почти лениво. — Забавно, Грейнджер. Но ты ведь знаешь — такие фразочки и тебя заводят. Я это помню. Её глаза вспыхнули раздражением. Она закатила их и демонстративно отвернулась, но сердце предательски ускорило ритм. И именно в этот момент она ощутила — он двинулся к ней. Его шаги были мягкими, почти неслышными, но воздух вокруг сгустился. Пространство между ними сократилось так стремительно, что грудь сдавило паникой. Она сжала пальцы в кулаки — не для защиты, а чтобы не выдать дрожь. — Ты ошибаешься в своих суждениях, Малфой, — выдавила она сквозь зубы. — Меня такая дешёвая дребедень не привлекает. Он остановился вплотную, так близко, что ей пришлось поднять подбородок, чтобы не отступить. Его голос упал до опасного, почти интимного шёпота: — Правда? Забавно. А я прекрасно помню, какая ты была мокрая и жаждала меня, стоило мне только открыть рот. Даже если оттуда вылетало что-то… несуразное. Её дыхание сбилось. Грудь болезненно сжалась, но лицо оставалось холодным. — Возможно, так и было, — спокойно сказала Гермиона, хотя внутри всё горело. — Но, как мы недавно обсуждали, заклятия больше нет. Так что можешь не надеяться на бурную реакцию с моей стороны. Он отстранился, выпрямился, скользнув взглядом сверху вниз. Усмешка мелькнула на его губах — та самая, от которой хотелось ударить и одновременно… приблизиться. — Чудно. Хотя, знаешь, что ещё забавно? — он чуть склонил голову, изучая её. — Заклятие-то с тебя сняли, а я всё равно чувствую, как ты дрожишь в моём присутствии. Гермиона не выдержала, шагнула к нему ближе, глаза сверкнули: — Верно. Потому что рядом со мной стоит неприятный человек, и я хочу уйти. — Грейнджер, — он сказал её фамилию неожиданно серьёзно, голос опустился на полтона. — Только не ври. Ненавижу ложь. Может, ты и вправду больше не чувствуешь той… «влюблённости», о которой недавно мне втирала. Но то, что тебе нравится моё тело — это факт. В ней что-то оборвалось. Секунду она молчала, а потом отчеканила каждое слово: — Красив снаружи, но гнилой внутри. Вот как тебя можно точно описать. Его улыбка не исчезла. Наоборот — уголки губ дрогнули сильнее, и в серых глазах мелькнуло что-то опасное. — Спасибо за комплимент, Грейнджер. Она резко отвернулась. Шаги её зазвучали гулко по каменному полу спортзала. Полотенце в руках дрожало, словно живое. Она не видела его лица, но ощущала спиной — он смотрит ей вслед. Этот взгляд будто прожигал насквозь, как яд, как заклинание, от которого не укрыться. Сердце грохотало в груди, будто хотело прорвать ребра. И, чёрт возьми, она ненавидела себя за то, что каждая его фраза и каждый его шаг оставляли на ней след. Гермиона сбежала от Малфоя так быстро, будто боялась, что ноги подведут. В груди всё ещё звенело его низкое «не ври», и каждый шаг отдавался в теле неприятной дрожью. Вернувшись в спальню, она наспех схватила вещи и направилась в ванную для старост. Договорённость с другими учениками позволяла ей иногда побыть там одной, и сегодня одиночество было ей необходимо как воздух. Заперев за собой дверь несколькими чарами и проверив, что её действительно никто не потревожит, Гермиона прислонилась спиной к стене и впервые позволила себе закрыть глаза. Сердце колотилось неровно, дыхание сбивалось. Казалось, воздух вокруг был всё ещё насыщен его запахом — смесью холодного мыла и чего-то горького, пряного, что так и впечатывалось в память. Она торопливо набрала ванну. Вода шумела, плескалась, и это был единственный звук, который не причинял боли. Бросив туда несколько капель масла лаванды, она наблюдала, как поднимается пена, и почти нервно стянула с себя одежду. Ткань будто обжигала кожу, ещё помнившую его взгляд. Когда вода дошла до груди, она перекрыла поток, опустилась глубже и положила голову на холодный кафельный бортик. Лаванда обволакивала пространство густым запахом — успокаивающим, но слишком хрупким, чтобы заглушить все мысли. Гермиона скользнула пальцами по воде, следя за кругами, и на секунду представила, что это не её рука, а его — жёсткая, уверенная. Она резко выдернула ладонь и сжала её в кулак, будто сама себе приказала остановиться. Но тело не слушалось. Оно всё ещё жило тем напряжением, той близостью. В груди пульсировала тягучая, мучительная боль, которая опускалась ниже, стягивая живот и бедра. И всё же усталость взяла своё. Тепло воды и гул собственных мыслей слились, и Гермиона незаметно для себя уснула прямо в ванне. Во сне всё повторилось. Зал. Их перепалка — до мельчайшей детали. Малфой стоял перед ней: красивый, холодный, язвительный, и в то же время слишком близкий. Но на этот раз сцена не закончилась её бегством. Она почувствовала, как их спор срывается в нечто совершенно иное. Резкий, жёсткий поцелуй — и Гермиона, захлебнувшись дыханием, ощутила, как её поднимают. Ноги сами обвили его талию, словно так и должно было быть. Малфой понёс её к спортивному мату, бросил вниз, навис сверху. Губы снова встретились — не осторожно, не робко. Их поцелуи были жадными, резкими, словно они оба хотели стереть всё, что накопилось между ними. Его руки скользнули по её телу, её пальцы рвали ткань его рубашки. Они кусали друг друга, будто пытаясь доказать, кто сильнее. В этом сне не было места нежности. Не было осторожности. Это был огонь, выплеснувшийся наружу, неуправляемый и разрушительный. Будто все запреты, страхи, боль — вырвались изнутри и обрели плоть. Гермиона вздрогнула и открыла глаза, но не сразу поняла, где находится. Теплая вода ласково обволакивала тело, пузырьки ещё поднимались с поверхности. Казалось, что даже стены ванной хранят чужое дыхание. Его. Её сердце колотилось слишком сильно, будто после долгого бега. Внизу живота всё сжималось и отзывалось пульсом, как после слишком долгой сдержанности. Она прикусила губу, пытаясь выровнять дыхание, но напряжение не отпускало — наоборот, будто насмехалось над её слабостью. Она опустила руку в воду — сначала нерешительно, будто проверяя глубину собственного стыда. Тёплые струйки обтекали пальцы, и в этом движении было что-то слишком интимное. Гермиона зажмурилась. И почти сразу перед глазами вспыхнул его образ. Малфой. Словно это не её ладонь скользнула по коже, а его. Словно это он наклонился так близко, как в тот раз, когда дыхание обжигало ухо, а слова резали и заводили одновременно. Мысли не слушались. Она пыталась представить что угодно — спокойствие, пустоту, лавину учебных дел. Но тело отвечало иначе. Стоило лишь допустить в голове картинку — как его рука накрывает её запястье, как его губы скользят по ключице, как резкая усмешка превращается в жадный поцелуй — и внутри взорвалась волна. Каждое её движение сопровождалось иллюзией того, что это он. Что это он диктует ритм, он держит её, он заставляет дрожать. Вода плескалась всё громче, дыхание сбивалось. И когда накатила разрядка — резкая, пульсирующая, невыносимо сладкая, — Гермиона едва не произнесла его имя. Она зажала губы зубами, удержав звук, но в груди осталась паника. Она откинулась назад, прикрыла лицо рукой и сдавленно выдохнула. «Мерлин… что я творю?» Вода остывала, но внутри всё горело. Гермиона сжала зубы так сильно, что в висках запульсировало. «Хватит. Достаточно. Больше ни единой мысли о Малфое», — приказала она себе. Эта игра давно закончена, и никакого будущего там не было. В тот вечер, в той ванной, он просто воспользовался её слабостью. Подловил момент, когда она была уязвима, когда магия и эмоции слились в слишком хрупкий коктейль. Он поиграл — и отбросил, как только интерес угас. Она повторяла это снова и снова, словно заклинание, чтобы не позволить себе сорваться. Чтобы каждый раз, когда взгляд случайно цеплял его светлую макушку в коридоре или холодный профиль на уроке, не обжигало изнутри. А хуже всего было видеть его с той девушкой. Смеющейся, уверенной, слишком легко касающейся его руки, словно это самое естественное в мире. В такие моменты Гермиона ощущала, будто в груди разливался яд, и спасало лишь одно — холодное, стальное самовнушение: «Ты ему не нужна. И никогда не нужна была. Он гнил изнутри, и ты это знаешь. У тебя не должно быть по нему ни тоски, ни печали». Это было её оружие. Её спасение. Она выпрямляла спину, глубже вдыхала и ждала. Ждала уик-энда, предстоящей поездки — шанса вырваться из этих стен, где каждое напоминание о Малфое било сильнее любого проклятия. Там, среди других лиц, в другом воздухе, она сможет хотя бы немного отдохнуть. От него. От себя. Утро было свежим и прозрачным. Гермиона вышла за пределы антиаппарационного щита, чувствуя, как под ногами хрустит трава, покрытая тонким инеем. Профессор Блэквуд ждал её уже там — строгий, собранный, в своей неизменной тёмной мантии. — У меня в Брэнвике поручение от директора, — сухо заметил он, глядя на часы. — Так что учтите: я не ваша нянька. Гермиона лишь улыбнулась в ответ. — Даже не сомневалась. Она встала рядом. В следующее мгновение — резкий хлопок, и мир сорвался с места. Когда воздух вернулся в лёгкие, они уже стояли на опушке. Перед ними раскинулся вид на магический городок. Брэнвик был небольшим, но чарующе красивым: узкие улочки спускались вниз, теряясь между аккуратных домиков с черепичными крышами, на которых переливалось утреннее солнце. Из дымоходов тянулись тонкие струйки дыма, а окна светились мягким золотом. Чуть дальше открывалась панорама полей: ухоженные, ровные, с пасущимися на них магическими животными. Гермиона различила светящихся коз, словно вышедших из старых сказок, и нескольких единорогов, лениво бредущих к ручью. На склонах вились виноградники — целые гряды зелёных рядов, уходящих в горизонт. — Какая красота, — вырвалось у неё. — Это верно, — Блэквуд ответил спокойно, но с лёгкой тенью улыбки. — Пойдёмте. Я вас проведу в гостиную, где вы будете остановлены. Они спустились по тропе к городку. Чем ближе подходили, тем ярче становились звуки: музыка, смех, звон колокольчиков. На площади кипела жизнь. Там устроили ярмарку — лавки с ароматными булочками, разноцветные палатки с тканями, колбы с мерцающими зельями. Магические фонари парили над улицами, переливаясь разноцветными огоньками. Гермионе даже показалось, что среди толпы мелькали туристы: чужие лица, с любопытством разглядывающие лавки и украшения. Люди смеялись, переговаривались, спорили о ценах — и всё это напоминало о том, что магический мир умел жить и радоваться, несмотря на войну. Блэквуд довёл Гермиону до невысокого здания на главной улочке Брэнвика. Это была маленькая гостиница с выцветшей вывеской и горшками цветов на окнах. Внутри пахло корицей и свежим хлебом. У прилавка стояла маленькая полная дама с румяными щёками и пышным передником. Завидев Блэквуда, она оживилась так, будто увидела старого друга. — Ох, дорогой Дезмонд, сколько лет, сколько зим! — воскликнула она, хлопнув ладонями. — Давно тебя у нас не было. Чем могу помочь? — Здравствуй, Роза, — кивнул профессор. Его голос смягчился. — И правда, давно я к тебе не заглядывал. Сегодня сопровождаю нашу студентку. Минерва должна была тебя оповестить. — Ох, да, конечно, — всплеснула руками Роза. — Мои старые мозги ни к чёрту, всё вылетает из головы! Так, а вы… — она вдруг уставилась на Гермиону, и глаза её округлились. — Батюшки! Да вы же Гермиона Грейнджер! Сказано это было куда громче, чем требовалось. Гермиона смущённо прижала ладонь к щеке. — Я… э-э… да, — пробормотала она. Но Роза уже нырнула под прилавок, выудила колдокамеру и понеслась к девушке. — Вы не против снимка? Я всегда фотографирую гостей! А уж таких почётных — тем более! — Ну… хорошо, — Гермиона замялась, но отказать было невозможно. — Дезмонд, будь лапочкой, сфотографируй нас вместе! — Роза сунула колдокамеру профессору и тут же прижалась к Гермионе. Щёлк-щёлк. Камера выпустила несколько карточек, которые зашевелились в руках. — Ох, какая прелесть! — Роза закружила ими в воздухе, как будто держала сокровища. — Спасибо, сладкий! Блэквуд фыркнул, но промолчал. — Роза, у меня будет просьба, — сказал он, когда хозяйка гостиницы немного угомонилась. — Не распространяйся о том, что Гермиона остановилась у тебя. Иначе репортёры налетят, проходу не дадут. — Конечно, какие вопросы! — Роза хлопнула себя по груди. — Никто не узнает, если только сама мисс Грейнджер не захочет! Блэквуд удовлетворённо кивнул и повернулся к Гермионе: — Ну что, мисс Грейнджер. Я оставляю вас в надёжных руках мадам Розы. Она сориентирует вас по местности и достопримечательностям. В понедельник вы должны вернуться в школу. — Хорошо. Я вас поняла, — ответила Гермиона. Профессор коротко кивнул, ничего больше не добавил и вышел, дверь за ним тихо хлопнула. Гостиница наполнилась уютной тишиной, лишь из кухни доносилось потрескивание печи. Роза, прихватив с прилавка связку ключей, широким шагом повела Гермиону по коридору. Деревянный пол тихо поскрипывал, на стенах висели старые гобелены и двигающиеся фотографии гостей прошлых лет. — Ах, школа, школа… — вздохнула хозяйка, открывая первую дверь. — Сколько я слышала про Хогвартс, а ведь ни разу там не бывала. Это же чудо, правда? — Да, — мягко ответила Гермиона, улыбнувшись краешком губ. — Хоть и со своими трудностями, но Хогвартс всегда был домом для многих. — А ваши знаменитые друзья? — Роза остановилась, повернувшись к ней с горящими глазами. — Гарри Поттер и этот рыжеволосый мальчик, Рон… ой, фамилию-то я всё время забываю… — Уизли, — подсказала Гермиона. — Точно, Уизли! — радостно хлопнула ладонями Роза. — Как они? Всё ли у них хорошо? Вы ведь до сих пор дружите? Гермиона замялась. Образы Гарри и Рона мелькнули перед глазами: Гарри — уставший, но всё такой же верный и прямой; Рон — со своей улыбкой, которая в последнее время всё чаще была напряжённой. — Гарри… работает, много всего на себя взял, — произнесла она после паузы. — А Рон… Рон рядом, он поддерживает. Мы все стараемся держаться вместе. — Ах, как же это замечательно, — искренне вздохнула Роза. — Такие друзья — редкость. И вы, мисс Грейнджер, настоящая героиня. Гермиона чуть смутилась и отвела взгляд, но тепло от этих слов всё же согрело её изнутри. — Вот, — сказала Роза, распахивая дверь в конце коридора. — Ваша комната. Скромно, но чисто. Окно выходит прямо на виноградники — утром это зрелище стоит того, чтобы проснуться пораньше. Она подмигнула и поставила ключ на прикроватный столик. — А уж про Гарри и Рона расскажете мне потом за чашкой чая, ладно? — добавила она с заговорщицкой улыбкой. Гермиона только рассмеялась и кивнула. Гермиона осталась одна. Дверь за Розой мягко прикрылась, и в коридоре стихли шаги. В комнате воцарилась тишина — такая плотная и спокойная, что уши звенели от непривычки. Она медленно огляделась: простая деревянная мебель, чистый пол, на окне — занавески с вышивкой виноградных гроздей. На столике у стены стоял кувшин с водой и свежие цветы, а на подоконнике лежала стопка книг для гостей. В комнате не было ничего лишнего — только уют, какой-то домашний, почти забытый. Солнечный свет заливал пространство, пробиваясь сквозь тонкую ткань занавесок. Гермиона подошла к окну. С высоты второго этажа открывался вид на виноградники, уходящие в мягкие холмы. Вдали, за домиками, шумела ярмарка: смех, музыка, разноцветные флажки. Но сюда всё это доносилось приглушённо. Здесь царила тишина, наполненная спокойным днём. Она позволила себе впервые за долгое время расслабить плечи. Сняла мантию, аккуратно повесила её на спинку стула, распустила волосы. Отражение в зеркале показало усталое, но не измождённое лицо. Как будто этот маленький город уже успел снять с неё часть груза. — Наконец-то… — прошептала она сама себе, и это слово прозвучало почти как вздох облегчения. Сев на кровать, Гермиона заметила, как мягко пружинит матрас, и улыбнулась — давно ей не доводилось ощущать такую простую, спокойную заботу. Здесь, вдали от Хогвартса и его бесконечного напряжения, она могла хотя бы на пару дней позволить себе быть не студенткой, не героиней войны, а просто девушкой, которая устала и хочет отдохнуть. Гермиона задержалась в комнате всего на несколько минут, чтобы перевести дух. Но любопытство и тихий зов улицы оказались сильнее. Солнечный свет, доносившиеся звуки музыки и смеха будто звали её: иди, посмотри, поживи хоть немного для себя. Она переоделась в простое платье, накинула лёгкий плащ и вышла на улицу. Стоило ей спуститься по каменной лестнице гостиницы и выйти на мостовую, как её окутал шум ярмарки. В воздухе витали запахи выпечки, карамели и пряных трав. Торговцы выкрикивали свои предложения, приглашая попробовать то пироги, то волшебные эликсиры, то редкие травы. Домики города Брэнвик были словно игрушечные — каждый с резными ставнями и черепичной крышей, в палитре мягких пастельных оттенков. Кое-где стены украшали цветочные гирлянды. На площади развевались флажки, и между ними прыгали маленькие светлячки-заклятия, подсвечивая улицы днём, словно это был праздник. Гермиона шла медленно, наслаждаясь атмосферой. Она видела магических детей, которые запускали в воздух разноцветные шары-чары, и даже маленького гиппогрифа на поводке — туристы смеялись и делали снимки. Её взгляд зацепился за прилавок с книгами: старые фолианты, новые издания, свитки с яркими лентами. Торговец заметил её интерес и приветливо кивнул: — Мисс, может быть, что-то для сердца или для ума? Гермиона улыбнулась, но прошла мимо, решив пока просто впитать всё происходящее. Она ощущала лёгкость, которой давно не чувствовала в Хогвартсе. Казалось, что тяжесть последних месяцев осталась где-то за каменными стенами школы, а здесь — только жизнь, шумная, красочная и такая настоящая. И в глубине души Гермиона поймала себя на том, что впервые за долгое время ей не хочется думать о Роне, о Малфое, о проклятиях. Только — о том, как приятно шагать по этим улочкам и вдыхать запах свежеиспечённого хлеба. Гермиона шла по мощёным улочкам города, чувствуя, как шаг за шагом в душе разливается лёгкость. Небольшой городок оказался удивительно уютным: узкие переулки вели то к площади, то к набережной, где журчал ручей, а над домиками вздымались виноградные лозы и крыши, украшенные цветочными кашпо. Она заглядывала в лавки одну за другой. В маленькой булочной её встретил аромат корицы и свежего хлеба. Пекарь, улыбчивый пожилой волшебник с круглым животиком, протянул ей булочку, обсыпанную сахаром. — Угощение для первой гостьи ярмарки, мисс! — сказал он. Гермиона рассмеялась и поблагодарила, пообещав вернуться купить ещё. В лавке зелий хозяйка показывала разноцветные флаконы, расставленные по полкам, и объясняла, какие помогают от головной боли, а какие добавляют бодрости. Гермиона слушала с интересом, задавала вопросы и даже отметила для себя несколько рецептов, которых раньше не встречала. Чуть дальше она зашла в антикварную лавку. Там пахло старыми книгами и древесиной. Хозяин, худощавый колдун в очках, с гордостью демонстрировал ей старинные амулеты и книги, сохранившиеся ещё со времён основания городка. Гермиона задержалась дольше всего именно там — её пальцы так и тянулись к корешкам, и она едва сдержала искушение купить несколько томов. На улице её остановила женщина с корзиной яблок, предложила попробовать сорт, выращенный с помощью чар, чтобы плоды всегда были сладкими. Гермиона вежливо согласилась, и вкус оказался ярким, сочным, словно впитавшим всё солнце здешних полей. Шаг за шагом, беседа за беседой, Гермиона ощущала, что люди здесь живут спокойно, размеренно, будто не было никаких войн. В их глазах отражалась доброжелательность, а сама атмосфера города словно лечила её усталость. В какой-то момент она села на каменную скамью у фонтана в центре площади. Рядом бегали дети, играли с маленькими заколдованными мячами, в воздухе звучала музыка скрипки и флейты. Гермиона позволила себе просто сидеть и улыбаться, впитывая эту простую, но настоящую красоту. ермиона всё ещё сидела у фонтана, наслаждаясь музыкой и безмятежностью, когда к ней подошла девушка лет семнадцати в пёстрой юбке, с венком из свежих полевых цветов на голове. — Вы же мисс Грейнджер? — спросила она, чуть смущённо улыбнувшись. Гермиона слегка удивилась, но кивнула. — У нас сегодня вечером начинается карнавал, — заговорила девушка оживлённо. — Это традиция Брэнвика: танцы, музыка, маски, огненные чары. Будет весело! Туристов тоже зовут. Может, вы захотите прийти? Она протянула Гермионе небольшую яркую карточку — приглашение, украшенное блестящей золотой печатью. Гермиона взяла её осторожно, будто боясь смазать краску. — Карнавал? — повторила она, и в голосе звучала лёгкая улыбка. — Звучит… чудесно. — Приходите на площадь к закату, — девушка склонила голову и подмигнула. — Гарантирую, вы не пожалеете. Когда она убежала, Гермиона ещё несколько минут смотрела на карточку. В груди шевельнулось странное чувство — смесь предвкушения и лёгкой тревоги. Она вздохнула, поднялась со скамьи и направилась дальше гулять по улочкам, мысленно прикидывая, что надеть и как не выглядеть слишком «чужой» среди местных. Когда солнце начало клониться к закату, городок преобразился. На центральной площади зажгли десятки волшебных фонарей — они поднимались вверх, словно светлячки, и медленно кружили в воздухе. Витрины лавок украсили лентами, разноцветными тканями и свечами. Из каждого переулка слышалась музыка: где-то играла скрипка, где-то бубны и барабаны. Гермиона стояла у входа на площадь и не могла сдержать улыбки — всё это напоминало ей сказку. Люди были в масках: простых бархатных или вычурных, украшенных перьями и блестящими камнями. Мужчины и женщины кружились в танцах, дети носились с бумажными фонариками, которые сами светились мягким золотым светом. — Добро пожаловать на праздник огней, — услышала она рядом и обернулась. Это была та же девушка с венком из цветов. — Хотите маску? Без неё нельзя! Она протянула Гермионе лёгкую маску цвета слоновой кости, украшенную серебряными узорами. Гермиона надела её, и девушка хлопнула в ладоши: — Вот так! Теперь вы своя. Ощущение свободы Сначала Гермиона просто ходила между рядами: рассматривала светящиеся гирлянды, пробовала сладости на палочках, смеялась, наблюдая за уличными артистами. В какой-то момент её втянули в танец — пара юношей и девушек, звонко смеясь, закружили её в хороводе. Она сначала пыталась сопротивляться, но потом — сдалась, засмеялась и позволила себе просто двигаться под музыку. Впервые за долгое время она чувствовала, что с неё спадает тяжесть. Никто не смотрел на неё как на «выжившую после войны». Здесь она была просто девушкой в маске. Магия огня Кульминацией вечера стало шоу огненных чар. На площади вышли трое магов, одетых в яркие красно-золотые костюмы. Их палочки высекали из воздуха огненные фигуры: птиц, драконов, пылающие цветы, которые рассыпались искрами над толпой. Люди ахали и хлопали в ладоши, а Гермиона, затаив дыхание, смотрела вверх, ощущая, как у неё внутри рождается тепло. Она поймала себя на мысли, что давно не чувствовала такой лёгкости. Ни войны, ни боли, ни воспоминаний — только музыка, огонь и смех вокруг. У края площади, чуть в стороне от шумных музыкантов, стояла яркая палатка, обтянутая бархатной тканью глубокого бордового цвета. На входе висели бусины, звенящие при каждом движении, а рядом — женщина в пёстрой юбке и с массивными серьгами. Она размахивала руками, зазывая прохожих: — Судьба! Судьба откроется каждому, кто осмелится заглянуть! Гермиона хотела пройти мимо — всё это казалось ей наигранным, детской забавой для туристов. Но стоило ей отвести взгляд, как женщина резко повернулась прямо к ней, будто почувствовала её присутствие. — Ты. Да-да, именно ты, красавица в маске. — Голос был хрипловатым, но удивительно уверенным. — Подойди. — Простите, нет, я не… — начала Гермиона, но не успела договорить. Гадалка прищурилась и тихо добавила: — Ты носишь в сердце печаль. Большую. Такую, что мешает спать. Ты думаешь, никто этого не видит? Гермиона замерла. Она хотела отмахнуться, но слова прозвучали слишком точно. — И ещё… — гадалка опустила голос почти до шёпота. — Ты любишь. Но любовь эта — неразделённая. Ты не веришь, что она возможна, и сама себя отталкиваешь от того, к кому тянется душа. Эти слова кольнули Гермиону. Она резко отвела взгляд и пробормотала: — Это совпадение. Вы так говорите всем. Женщина только улыбнулась уголком губ. — Ошибаешься, дитя. Я не всем говорю. Я говорю лишь тем, кто боится признаться сам себе. Звенящие бусины за её спиной смолкли, едва Гермиона шагнула внутрь. Воздух был густым, тяжёлым от ароматов трав и дыма благовоний. В полумраке горели несколько свечей, и их свет отражался в десятках подвешенных стеклянных шариков, которые тихо звенели, будто от невидимого ветра. Посреди стоял низкий стол, покрытый тёмной тканью. На нём — старые карты, потемневший хрустальный шар и медная чаша, из которой поднимался дымок. — Садись, дитя, — мягко сказала гадалка, указывая на резной стул. Гермиона колебалась. Всё это выглядело театрально, почти нелепо. И всё же… её сердце било тревогу. Она села, стараясь держаться прямо и сдержанно. Гадалка внимательно посмотрела на неё, глаза её блеснули в полумраке. — Ты не веришь. Но в тебе — сомнение. Ты боишься не будущего, а настоящего. Боишься признать то, что уже есть. — Чепуха, — отрезала Гермиона, чуть резче, чем хотела. Женщина только усмехнулась, раскладывая карты. — Сердце твоё уже сделало выбор. Но разум… разум тянет назад. Разум твердит тебе: «Нельзя». А сердце всё равно горит. Карты легли на стол. Одна за другой. Гадалка провела рукой и вдруг остановилась. — Два пути. Две фигуры. Один — светлый, близкий тебе с юности. Другой — тёмный, из прошлого, которого ты боялась. И между ними — ты. Гермиона почувствовала, как её ладони вспотели. Она хотела встать, сказать, что это бред, но гадалка наклонилась ближе и тихо, почти шёпотом произнесла: — Ты можешь убежать. Но сердце своё не обманешь. Гермиона уже собиралась встать, но что-то удержало её. Она прикусила губу и всё же спросила: — А тот… кто из прошлого? Гадалка замерла, положила ладонь на карты, словно прислушиваясь к чему-то невидимому. Потом заговорила низким, певучим голосом: — Он стоит на распутье. Душа его метется. Он оттолкнул тебя не потому, что не чувствует… а потому, что боится. Боится самой сути любви. Боится признать, что может быть уязвимым. Но ты для него — не пустота. Он что-то чувствует, это ясно как день. Просто он ещё не готов назвать это любовью. Гермиона напряглась, сердце сжалось — ведь каждое слово звучало пугающе знакомо. — Он из древнего рода. Очень почётного. Это наследие давит на него, как каменная плита. Он привык скрываться за гордостью и обязанностями. Гадалка нахмурилась, разглядывая последнюю карту. — Но берегись. Я вижу рядом с ним другую женщину. Она хочет присвоить его, как красивую вещь. Старше его… властная… с юга, с берегов Италии. У неё чёрные глаза и руки, привыкшие держать поводья. Она умеет плести сети. Взгляд гадалки стал жёстким. — Он тянулся к ней, когда был слаб. Она манипулировала им. И сейчас продолжает. Но в его сердце началось пробуждение. Он ещё не осознал до конца, что эта женщина тянет его вниз. Она резко прикрыла карты ладонью, словно ставя точку. — Запомни: его путь — борьба не только с прошлым, но и с самой собой. И если он не справится, то она его сломает. Гермиона вышла из палатки, чувствуя, как будто земля под ногами стала мягкой, зыбкой. Она шла по ярмарочной площади, но её шаги замедлялись — мысли возвращались к словам гадалки. "Старше… властная… итальянка." Она пыталась рассмеяться над этим, отмахнуться. Ну что за ерунда. С чего вдруг мне верить женщине, которая только и делает, что разглядывает чужие ладони? Но чем дольше Гермиона думала, тем настойчивее внутри поднималось неприятное чувство. Ревность. Она сама себе в этом не признавалась, но каждый раз, когда в памяти всплывало лицо Малфоя, его холодные насмешливые глаза, рядом теперь неизбежно вставал и призрак той другой женщины. Валентины. Гермиона и раньше догадывалась о её существовании — теперь же эти обрывки словно сложились в цельную картину. "Он к ней тянулся. Но она манипулировала им…" Эти слова засели в голове. Гермиона кусала губы, сама на себя злилась: Да при чём тут он вообще? Пусть делает что хочет, пусть хоть вечно живёт под башмаком своей взрослой итальянки. Но внутри горело. Не страх — ревность. Непрошеная, ядовитая, мучительная. Музыка на площади была громкой, разноцветные фонарики отражались в витринах, и толпа кружила в ритме танцев. Гермиона шла медленно, разглядывая лица, когда вдруг её взгляд зацепился за знакомую фигуру. Блэквуд сидел за длинным деревянным столом в уличном кафе. Перед ним стоял кувшин с вином, а рядом оживлённо переговаривались двое мужчин в ярких сюртуках. Увидев Гермиону, профессор поднялся, поправил мантию и шагнул к ней. — Добрый вечер, мисс Грейнджер, — его низкий голос перекрыл шум толпы. — Вы выглядите слегка… расстроенной. У вас всё в порядке? Гермиона чуть напряглась, но тут же натянула улыбку. — Да, сэр, всё хорошо. Видимо, переизбыток эмоций. Он прищурился — будто не поверил до конца. Но вместо расспросов кивнул на стол. — Не хотите с нами выпить? Немного вина не повредит. Мужчины, сидевшие рядом с ним, сразу оживились. — Конечно, конечно, садитесь! — с улыбкой загудел один. — Такая красавица украсит наш вечер. — Да-да, к нам, мисс, — подхватил другой, подвигая стул. Гермиона замялась всего на секунду. Внутри шевельнулось привычное «это неправильно», но толпа вокруг, музыка, чужой город — всё словно подталкивало её рискнуть. Она сделала шаг к столу. — Хорошо. Почему бы и нет, — сказала она, чувствуя, как от волнения чуть участилось сердце. Мужчины радостно загудели, а Блэквуд с лёгкой полуулыбкой подвёл её к столу. — Ну что ж, мисс Грейнджер, — сказал он, наливая в бокал красное вино, — добро пожаловать в Брэнвикский карнавал. Шум карнавала то и дело накатывал, словно волна — то смех, то музыка, то звон колокольчиков. Гермиона сидела рядом с Блэквудом, чувствуя, как внимание мужчин за столом сосредоточилось именно на ней. — Так-так… неужели та самая мисс Грейнджер? — прищурился один, краснолицый, с чёрными усами. — Слухи до нас доходили. Герои войны, говорят… — Да брось ты, — перебил второй, подталкивая его локтем. — Девушке сейчас отдых нужен, а не воспоминания о старом. Но первый не унимался, наклонившись ближе: — Так всё-таки правда? Вы правда были рядом с Гарри Поттером? И каково это, побеждать самого… — Хватит, — глухо отрезал Блэквуд, положив ладонь на стол. Его взгляд стал холодным. — Я сказал: никаких расспросов. Мужчины замолчали, неловко кашлянув. Гермиона с благодарностью взглянула на профессора. — Простите, мисс, — буркнул один, пряча глаза в бокале. — Мы не хотели вас задеть. — Ничего, — мягко ответила Гермиона, — просто я и правда приехала сюда, чтобы немного забыться. Один из мужчин попытался вновь разрядить обстановку: — Ну что ж, забудемся вместе! За прекрасных гостьей Брэнвика! Они подняли бокалы. Гермиона с лёгкой улыбкой сделала глоток вина. Вино оказалось терпким, с лёгкой сладостью, и приятно согрело. Пока мужчины обменивались шутками и спорами о предстоящем шествии, Блэквуд слегка наклонился к ней. — Не обращайте внимания. Они, конечно, шумные, но не злые, — сказал он низким голосом. — Но если хоть кто-то будет приставать — дайте знать. Гермиона кивнула. — Спасибо, профессор. Он усмехнулся краем губ. — Я здесь не для того, чтобы быть вашей нянькой, — напомнил он. — Но за своими студентами присматриваю. Его слова прозвучали сурово, но Гермиона уловила в них ту самую твёрдую защиту, которая странным образом успокоила её сердце. Когда бокалы опустели и смех мужчин заглушил неловкость, над площадью прозвучал звон колокольчиков — начиналось шествие. Гермиона подняла голову и увидела, как по узкой улочке потянулась колонна в масках. Факелы и магические огни подсвечивали яркие ткани, блестящие маски, перья и разноцветные шарфы. Казалось, весь город собрался на праздник: дети с конфетами бежали впереди, за ними шли музыканты, играя на дудочках и барабанах, а следом — карнавальные куклы в человеческий рост, ожившие благодаря чарам. — Это стоит увидеть, — сказал Блэквуд, поднимаясь из-за стола. — Пойдёмте, мисс Грейнджер. Гермиона встала, поправила плащ и двинулась рядом с ним. Толпа втягивала их внутрь праздника — круги танцующих людей, запах жареных каштанов и медовых лепёшек, свист петард, которые вспыхивали искрами прямо над головами. Она невольно улыбнулась. Всё выглядело так живо, так ярко, будто война, шрамы и прошлое на мгновение перестали существовать. — Какая красота, — выдохнула она, остановившись на секунду, чтобы разглядеть карнавальную платформу с фигурой огромного феникса, чьи крылья из света переливались в воздухе. — Именно ради этого сюда приезжают туристы, — заметил Блэквуд. Он смотрел на шествие спокойнее, сдержаннее, но уголки его губ чуть дрогнули. — В Брэнвике умеют помнить, что радость нужна не меньше, чем хлеб. Гермиона вслушалась в его слова и подумала, что, пожалуй, профессор прав. Её сердце, до сих пор сжатоё тревогой и смятением, будто оттаяло под светом огней и звоном музыки. Гермиона смеялась вместе с людьми, пробуя горячие сладости на палочке, пьянела от запаха специй и фруктового вина. Она заглядывала в лавки с магическими безделушками: там продавали светящиеся фонарики, которые сами парили в воздухе, и крошечных заколдованных зверушек, которые весело подпрыгивали на ладони. В другой палатке колдопортреты подмигивали прохожим, а уличные музыканты зазывали танцем. На время она перестала думать о школе, о войне и даже о тех, кто оставался в Хогвартсе. Всё казалось далеким, как чужая жизнь. Её наполнило редкое чувство лёгкости — будто она снова подросток, который впервые открывает для себя мир магии. Где-то в глубине сознания теплились застарелые тревоги и воспоминания, но они были как приглушённый фон. В этот вечер Гермиона позволила себе забыть обо всём. Гермиона остановилась у небольшой палатки, украшенной разноцветными лентами и фонариками. На столе лежали свернутые полоски бумаги и коробочка с крохотными самовоспламеняющимися свечами. — Хотите поучаствовать в нашем обычае? — спросила пожилая женщина с доброй улыбкой. — У нас на карнавале каждый может написать своё желание. А потом — отпустить его в небо. Рядом стояла девочка лет десяти, которая как раз складывала бумажку, плотно зажав её в ладошке. Она бросила на Гермиону заговорщицкий взгляд: — Только не говорите никому, что написали, иначе не сбудется! Гермиона взяла тонкий листок, по привычке достала перо и задумалась. Перо зависло над бумагой. Ей хотелось написать сотню разных вещей: о мире, о будущем, о друзьях… и всё же рука сама вывела: *«Хочу научиться отпускать». * Она свернула записку, поднесла к огоньку свечи, и бумажка вспыхнула мягким золотистым пламенем. Вместо пепла над её ладонью поднялась крошечная искра — словно светлячок. Она медленно поплыла вверх, растворяясь в ночном воздухе среди десятков других огоньков. Гермиона смотрела вслед и впервые за долгое время почувствовала лёгкость. Никаких мыслей о войне. Никаких ссор. Даже о Малфое она не думала. Только это свечение и тёплая ночь вокруг. Когда Гермиона вернулась в гостиницу, в зале было почти пусто. Лишь у стойки Роза что-то перебирала — то ли книги с записями, то ли стопку писем. Услышав шаги, она тут же подняла голову и заулыбалась. — Ох, вот и вы, дорогуша! — воскликнула она, махнув рукой. — Я уж думала, что вы с профессором загуляли и вернётесь к утру. — Нет, — мягко улыбнулась Гермиона, снимая с плеч накидку. — Просто… карнавал, гуляния. Всё оказалось гораздо ярче, чем я ожидала. Роза хитро прищурилась. — А глаза у вас блестят. Значит, понравилось. Ну-ка, расскажите старой женщине — кто вас развлекал? Гермиона едва не поперхнулась. — Никто… — начала она слишком поспешно. — Я просто наблюдала. Музыка, танцы, костюмы. — Ага-ага, — протянула Роза, сложив руки на груди. — Так все девушки говорят, когда не хотят признаваться. Гермиона рассмеялась, но внутри всё же почувствовала укол — она вспомнила слова гадалки и тот странный разговор с Блэквудом. — Правда, я просто отдыхала, — повторила она, пытаясь уверить не только хозяйку, но и саму себя. — Ну, как скажете, — добродушно кивнула Роза и подала ей маленькую корзинку с печеньем. — Но учтите: Брэнвик умеет открывать сердце тем, кто в нём задерживается. А вы — как раз та девушка, которой это нужно. Гермиона взяла печенье и поблагодарила её. Поднявшись в свою комнату, она уловила, что слова хозяйки задели её сильнее, чем хотелось бы. Узкий коридор с деревянными панелями пах воском и сушёными травами — где-то рядом явно хранились пучки лаванды и розмарина. Она шла медленно, чувствуя приятную усталость после долгой прогулки и множества впечатлений. В комнате было тихо и уютно: на прикроватном столике горела небольшая свеча, окна приоткрыты, и внутрь тянуло прохладным ночным воздухом. Гермиона едва стянула с себя накидку и туфли, как сон начал наваливаться на неё тяжёлым и долгожданным грузом. Она легла на кровать, не включая света, и позволила глазам закрыться. Мысли о гадалке, о шумном празднике, о том, что ждёт её дальше, ещё ненадолго кружили в голове, но вскоре растворились в мягкой дремоте.

***

После того, как я увидел Валентину в замке, внутри меня словно переклинило. В её взгляде не было ничего случайного. Она знала, что делает. Всегда знала. И я слишком хорошо помнил, чем заканчивается, когда позволяешь ей подобраться близко. Блейз был прав: единственный способ — не показывать слабину. Поставить между собой и ею стену. Или, точнее, ширму. А что лучше всего отвлекает от прошлого? Новая игрушка. Маргарет Уиллкинс появилась почти сразу, как будто судьба решила подыграть мне. Рыжая гриффиндорка, длинноногая, с зелёными глазами и улыбкой, которую она, видимо, отрабатывала перед зеркалом. Красота у неё была, этого не отнять. Но за ней пустота — как эхо в разрушенном зале. Слушать нечего, кроме самодовольного смеха. Да мне и не нужно было слушать. Я искал не ум — прикрытие. Поэтому я таскал её за собой: демонстративно и нахально. В коридорах держал за руку, в библиотеке позволял обнимать меня за шею, в Большом зале притягивал ближе, чем следовало. Каждый раз, когда взгляд краем цеплял Валентину рядом с директором, я усиливал спектакль. И видел, как уголки её рта замирали в чуть заметной усмешке. Она прекрасно понимала, во что я играю. Макгонагал пару раз скользнула по нам взглядом, от которого воздух холодел, но промолчала. Что бы она ни думала, ей было выгоднее закрыть глаза. Работало ли? Я не знал. Валентина не подошла ко мне ни разу. Это радовало. Но ещё сильнее пугало. Вечером я направился в зал — скинуть злость, выжечь остатки мыслей. Маргарет увязалась за мной, как кошка. Я позволил. Лишние глаза, лишние слухи — всё на руку. Если Валентина и правда сунула пару монет кому-то за мою слежку, то пусть видят именно это: я занят. Но тренировка быстро пошла под откос. Маргарет липла ко мне с такой настойчивостью, что хотелось встряхнуть её. Я пытался дать ей то, чего она добивалась, — пару прикосновений, показной интерес. Но этого было мало. Она вцепилась, как жвачка в подошву. И в этот момент дверь распахнулась. Грейнджер влетела в зал, как гроза, волосы растрёпаны, глаза горят. — Может, комнату найдёте? — рявкнула она, и в голосе было больше стали, чем в палочке. Я едва не усмехнулся, но Маргарет — нет. Её улыбка исказилась, и она выдала мерзость. Не дословно то слово, но близко. Достаточно, чтобы у меня внутри всё оборвалось. Я резко её одёрнул, но было поздно. Грейнджер шагнула ближе, ледяной голос резанул по воздуху: — Ещё раз — и я тебя прокляну. И вот тут случилось то, во что я сам не хотел верить: меня возбудило. Да, именно так. Сердце рвануло, дыхание сбилось. В её злости было что-то… завораживающее. Сила. Решимость. Уверенность, которой мне всегда не хватало. Маргарет поняла всё и сбежала, шипя что-то себе под нос. Мы остались вдвоём. Я, как полный идиот, сказал: — Ты чертовски сексуальна, когда злишься. Она вспыхнула, и началась перепалка. Слова летели, острые, как ножи. Но я видел только её. Простая белая майка, спортивные шорты, волосы собраны кое-как. Ничего особенного. Но, Мерлин, как же она выглядела. В теле прибавилось силы — следы тренировок. Длинные ноги, упругая фигура. И грудь, которая будто создана, чтобы я обхватил её ладонью. Я повторял себе: не думай. Не смей. Но взгляд сам скользил по её телу, и в голове билось лишь одно желание — схватить её, повалить на мат, ощутить под собой. А она смотрела в ответ. Не отворачивалась. И в её взгляде был тот самый огонь. Может, я сходил с ума. Может, это была иллюзия. Но я видел. Грейнджер разорвала момент первой. Схватила вещи, вылетела из зала, оставив меня посреди тишины. Я остался, пытаясь отдышаться, глядя на пустую дверь. Сердце билось в висках, пальцы дрожали, а желание жгло так, что никакая тренировка не могла сбить его. Я знал только одно: это было начало конца. С того вечера мы особенно больше не пересекались с Грейнджер. Она меня умело игнорировала, а я уже не знал, чего хочу сам. Поэтому просто старался учиться и дожить до выходных, не вляпавшись в новые неприятности. На выходных Блейз и Тео вытащили меня в паб в Хогсмиде. Старый добрый «Три метлы», шумный, пахнущий пряным сидром, горелым деревом и мокрыми плащами. Людей — битком. У входа толпились студенты, старшие ведьмы играли в карты на задних столиках, а хозяин паба носился между столами, как ужаленный. Мы уселись в углу, заказали кувшин сливочного пива, потом ещё один, а потом и третий. Парни пытались развлекаться — подмигивали девушкам за соседними столами, переговаривались с какими-то смелыми студентками из Хаффлпаффа. Но дальше слов дело не шло. Тео пару раз даже поднялся, будто собрался подойти, но снова оседал на место. Я же просто сидел и пил. Горло жгло, но хоть мысли на время отступали. Нотт, конечно, не выдержал и разоткровенничался. Рассказал, что Анджела уехала из замка. До этого он признался ей в симпатии — и получил отказ. Она пробормотала, что у неё есть жених. Тео, конечно, не поверил и сделал ещё пару попыток привлечь её внимание. Но только спугнул — и вот, она исчезла. Он рассказывал с кислой физиономией, будто мир рухнул. Хотя я-то знал Тео: стоит появиться первым лучшим красивым ножкам — и он снова оживёт. Забини тоже не блистал весельем. Дафна теперь его игнорировала, а её верная защитница Пенси превратилась в личного цербера. Пенси отгоняла его так, будто он чумной, и однажды даже пригрозила, что нашлёт на него заклинание импотенции, если он не перестанет крутиться рядом. Я не удержался и рассмеялся, представив Блейза в подобной ситуации. Он, впрочем, не оценил. В итоге вся наша компания сидела в пессимистическом угаре. Каждый переживал свою «трагедию»: Нотт — из-за сбежавшей Анджелы, Забини — из-за игнорирующей Дафны, а я — из-за собственных мыслей, от которых не спасал даже алкоголь. Короче говоря, вечер был в лучших традициях слизеринской меланхолии. Вечер складывался на удивление спокойно. Мы сидели в углу бара, за столиком, заваленным кружками сливочного пива, парой бутылок огневиски и миской солёных орешков, которые Тео умудрился опрокинуть на себя уже дважды. Вокруг шумели голоса, кто-то смеялся так громко, что дрожали стены, в дальнем углу пьяно пели какие-то старые баллады, а за стойкой хлопотала мадам Розмерта, то и дело одаривая нас неодобрительным взглядом. Блейз, как обычно, держался лениво и уверенно: пил медленно, с удовольствием, и больше наблюдал за залом, чем за нами. Я, честно говоря, просто радовался редкому моменту нормальности — без скандалов, без Валентины, без вечных упрёков. Тео же, наоборот, был в ударе. Ему хватило пары лишних стопок, чтобы язык окончательно развязался, а настроение зашкалило. Он рассказывал какую-то нелепицу про профессора Бинса, который якобы в молодости имел роман с ведьмой-призраком, и ржал громче всех, хотя мы с Блейзом едва понимали, над чем. Казалось, вечер можно было занести в категорию «редких удач». Но тут Тео резко прервал свой рассказ, шумно отодвинул стул и поднялся на ноги. Он выпрямился, словно на смотру у генерала, и с кривой ухмылкой заявил: — Эта ведьма только что заигрывала со мной. И ткнул пальцем куда-то к стойке. Я проследил взгляд. Там сидела темноволосая девушка в ярком платье. Действительно эффектная, броская — таких замечаешь сразу. Только вот рядом с ней расположился мужчина: плечистый, с тяжёлым взглядом и кулаками, больше похожими на булыжники. Даже пьяный Тео должен был догадаться, что это плохая идея. Я скосил глаза на Блейза. — Сейчас у Нотта будут проблемы. — Угу, — протянул Забини, не спеша отпить из бокала и откинувшись на спинку стула. — Но, признаться, любопытно, что он именно учудит. Мы даже не успели его остановить. Тео решительно двинулся к девушке, шатаясь и задевая по пути стулья. Подошёл вплотную, наклонился и выдал какую-то пафосную чушь про её улыбку и «сигналы судьбы». Девушка удивлённо моргнула, а вот её спутник вскочил мгновенно. — Ты что себе позволяешь, щенок? — рявкнул он и схватил Тео за грудки. Вокруг сразу притихло. Несколько человек даже повернулись посмотреть, чем закончится. Я и Блейз переглянулись. Ну вот, началось. Пришлось вмешаться. Я шагнул вперёд и спокойно, но твёрдо отцепил руку мужчины от рубашки Тео. — Полегче, он пьян. Без злого умысла. — Пьян? Да я ему сейчас… — Нет-нет, — мягко перебил Блейз, вставая рядом и улыбаясь максимально обворожительно. — Вы же не хотите скандала. Поверьте, мы его заберём. Мужчина скривился, но, видимо, решил не устраивать драку посреди зала. Фыркнул и отступил, хотя глаза продолжали метать молнии. Мы схватили Тео под локти и быстро потянули прочь, пока ситуация окончательно не вспыхнула. — Эй! — возмутился он, спотыкаясь и бурча под нос. — Она мне точно подмигнула… я видел! — Конечно, — скривился я. — Только её парень, видимо, подмигивал кулаком в твою челюсть. Блейз прыснул, едва удерживаясь от смеха. — Тео, друг, если ещё раз решишь флиртовать — выбирай хотя бы одинокую даму. Нам всем спокойнее будет. Нотт что-то недовольно пробормотал, но мы уже дотащили его обратно к нашему столу. Блейз демонстративно плеснул ему в кружку воды. — За твои «сигналы судьбы», — ухмыльнулся он. — Пусть хотя бы завтра ты проснёшься без синяков. Тео отодвинул кружку, буркнул что-то про то, что «мы ничего не понимаем», и снова уставился в сторону стойки, будто надеялся, что ведьма сама к нему подойдёт. И, как назло, в этот момент она действительно подняла взгляд — не на него, скорее в пустоту, но Тео сразу засиял, ткнул в её сторону пальцем и победно произнёс: — Видите? Это судьба. Я закатил глаза, а Блейз, чуть не захлебнувшись от смеха, хлопнул его по плечу: — Да-да, судьба. Только держи её подальше от её парня. И тут над нашими головами раздался знакомый строгий голос мадам Розмерты: — Ещё одно такое «знакомство с судьбой», Нотт, и я вышвырну вас всех троих. Блейз прыснул снова, я прикрыл лицо ладонью, а Тео, сияя как солнце, только развёл руками: — Но это ж… судьба! Мы всё же задержались. Заказали ещё по кружке, Блейз лениво тянул своё пиво, я молчал, уткнувшись в мысли, а Тео… Тео окончательно «поплыл». Он сидел, облокотившись на стол, что-то невнятно бормотал про «знаки судьбы» и «зелёные глаза», но голос у него заметно стихал. Казалось, ещё чуть-чуть — и он вырубится прямо на месте. В какой-то момент Блейз поставил кружку на стол с характерным стуком и сказал своим привычным спокойным тоном, но так, что спорить не хотелось: — Господа, нам пора собираться. — Угу, — промычал Тео, даже не подняв головы. — Да, — коротко ответил я. Забини поднялся, обошёл стол и, без лишних слов, подхватил Тео под руку. Тот едва не рухнул на пол, но Блейз удержал, будто делал это уже сотни раз. Я вздохнул, встал и пошёл следом. Мы вышли в прохладный вечерний воздух. Бар позади гудел всё громче, но дорога к замку была тихой, почти пустой. Фонари освещали узкие тропинки, и тени от нас тянулись длинными чёрными лентами. Тео шёл, спотыкаясь, голова его клевала, но он держался на ногах только благодаря Блейзу. — Когда-нибудь, — проворчал Забини, подтягивая его за плечо, — я всё-таки оставлю его валяться на полу. Пусть сам разбирается со своей судьбой. Я усмехнулся. — Ты не сможешь. Ты слишком добрый. — Не разочаровывай меня, Малфой, — лениво бросил он, но уголки его губ дрогнули. Мы шли так какое-то время. Я замедлил шаг, отвлёкся на мысли, и незаметно для себя отстал. Сначала видел силуэты впереди, потом они скрылись за поворотом, и вдруг — тишина. Ни шагов, ни голосов. Я ускорился, собираясь нагнать их, но в тот же момент позади раздался характерный хлопок. Звук аппарации. Я резко обернулся. И застыл. — Привет, Грейнджер. Куда-то уезжала? — лениво протянул я, прищурившись, будто мне и правда было любопытно. — Не твоё дело, Малфой, — рыкнула она, и в голосе прозвенела такая злость, что трезвого, может, это и остановило бы. Но не меня — пьяного и наглого. Это только подзадорило. — Не обязательно хамить, — хмыкнул я. — В Брэнвик, небось, каталась? — Повторюсь, Малфой, это не твоего ума дело. Я ухмыльнулся шире. — Ты пока трахалась с Уизли, хамство тебе половым путём передалось? — Скорее, когда трахалась с тобой, — выпалила она, и на миг между нами зависла тишина. Я даже засмеялся — неожиданно и грубо. — Забавно, Грейнджер. Очень забавно. — Ага, — её губы дрогнули. — Так как Брэнвик? — Отлично. Потому что тебя там не было, — процедила она сквозь зубы. Я прищурился. В её голосе было слишком много огня. — Что-то ты сегодня чрезмерно агрессивная. — Малфой, просто иди куда шёл и оставь меня в покое. — А зачем? — я лениво облокотился о стену и перегородил ей путь. — Весело же тебя доставать. — Я не собираюсь слушать твой пьяный бред. Я ухожу. Она рванулась в сторону замка, но я шагнул быстрее и встал прямо перед ней. Наши взгляды встретились. — Какого чёрта, Малфой? Убери с моей дороги свою пьяную задницу! Я ухмыльнулся, широко, почти вызывающе. — Не могу, Грейнджер. Слишком весело наблюдать, как ты злишься. Меня всегда забавляло, как легко её задеть. Она реагировала чересчур живо, будто каждое моё слово било прямо по нервам. В этом была игра. Опасная, дерзкая, но почему-то чертовски притягательная. И тут я поймал себя на том, что задержал взгляд на её лице дольше, чем стоило. Кудри выбились из аккуратного пучка, щеки горели от злости, глаза вспыхивали как два пламени. Чёртов маленький львёнок, который каким-то образом пробил брешь в моей защите. Ненавижу её за это. И одновременно — восхищаюсь. — Малфой, что ты так уставился? — её голос дрогнул, но она постаралась придать ему твердость. Я сделал шаг ближе. Она казалась почти крошечной рядом со мной — её макушка едва доставала мне до груди. И в тот момент я не знал, что на меня нашло: алкоголь, усталость или чистое безумие. Я наклонился и поцеловал её. Сначала она застыла — будто не верила, что это происходит. Но уже через секунду ожила: забилась, пиналась, пыталась вырваться. Я перехватил её руки, удерживая, чтобы продлить этот миг, но в следующее мгновение она резко ударила меня головой в лицо. Боль резанула переносицу, я зашипел, отпуская её. — Чёрт, Грейнджер, ты из ума выжила? — Это ты сошёл с ума! — её голос дрожал от ярости. — Зачем полез со своими чёртовыми поцелуями? — Блять, ну захотелось мне! И что теперь? Обязательно надо лупить по лицу? — Радуйся, что не ударила в другое место. Я фыркнул, вытирая нос ладонью. — Моя мать была бы не в восторге, если бы из-за тебя род Малфоев вымер. — Ты шутишь? — она уставилась на меня так, будто я окончательно потерял рассудок. — Ага. Так жизнь кажется не такой убогой, — усмехнулся я, чувствуя, как пульс всё ещё стучит в висках. — Малфой, ты больной. Серьёзно. — Возможно. Но признай, что тебе понравилось, — я наклонился чуть ближе, чтобы она почувствовала моё дыхание. — Я знаю, что понравилось. Она отвернулась, будто пытаясь скрыться за своей маской презрения, но я видел — её зацепило. Этот поцелуй выбил её из колеи. И меня тоже, чёрт возьми. Она старалась изобразить отвращение, будто это было худшее, что с ней случалось. Но я слишком хорошо изучил её реакции. И заметил — в глубине, за всей яростью, что-то мелькнуло. И это «что-то» опасно напоминало ответ. Чёртова Грейнджер. Почему ты такая сложная? Почему я сам ничего не понимаю? Она правда ничего не чувствует? Или играет в ту же игру, что и я — с огнём, в котором мы оба можем сгореть? — Скажи что-то, — сказал я, сам удивившись, как хрипло прозвучал мой голос. — Что ты от меня хочешь? — её глаза сузились, но в глубине мелькнуло что-то, чего она пыталась спрятать. — Чтобы ты хоть что-то сказала, — я сделал шаг ближе. — Я ничего тебе не скажу, Малфой. — Она резко отвела взгляд. — Я уже всё сказала. Мы всё обсудили. — Но почему же мне кажется, что ты обманываешь? — я медленно, почти с наслаждением вытянул слова. — Не знаю. Наверное, твой больной мозг не может принять тот факт, что кто-то тебя не хочет. — Мой мозг не принимает ложь, — я прищурился. — А ты лжёшь, Грейнджер. Я улыбнулся своей самой наглой, вызывающей улыбкой. Не знаю, она ли подействовала или что-то другое, но Грейнджер побледнела так, будто увидела привидение. Что за… Чёрт. Может, и правда?.. — Грейнджер… — медленно произнёс я, почти смакуя её имя. — Скажи мне правду. — Оставь меня в покое, Малфой. — Не оставлю. — Я шагнул ещё ближе, и она была вынуждена отступить. — Я хочу знать чёртову правду. — Зачем? — голос дрогнул. — Чтобы потом использовать против меня? — А есть что? — я вскинул бровь. — Нет, Малфой. Ничего. — Маленькая лгунья, — выдохнул я, и сердце в груди сжалось от какой-то болезненной уверенности. — Я чертовски точно знаю, что ты врёшь. Я наклонился чуть ближе, почти касаясь её лица. — Почему же тогда, когда я целовал Маргарет в коридоре, ты кипела как чайник? — Потому что это выглядело омерзительно. — Омерзительно? — усмехнулся я. — Грейнджер, мы с тобой делали вещи куда более… провокационные. Но ты их мерзкими не считала. — Замолчи. — Ты чертовски ясно дала понять, что была в экстазе, когда я целовал тебя… трогал тебя везде. Когда шлёпал по твоей маленькой попе. Когда вгрызался зубами в твою шею. Когда мял твою грудь. — Хватит! — её голос сорвался, и она вся напряглась, будто готовая ударить. — Почему? — я склонил голову набок, не сводя с неё взгляда. — Ты не можешь признать хотя бы то, что тебе это нравилось? — Да, нравилось, и что с того? — выпалила она. — Это привело к чему-то хорошему? — Не знаю. — Я ухмыльнулся, хотя внутри всё горело. — Ты мне скажи. Я продолжал давить, чувствуя, что вот-вот вырву из неё то, что она так отчаянно прячет. — Нет, Малфой. — Она резко оттолкнула мою руку. — Мне противно даже стоять рядом с тобой. Ты прикасаешься ко мне руками, которые трогали всяких потаскух. Вроде твоей Маргарет. — Ревнуешь? — Это звучит смешно и безумно. — Она прищурилась, но щеки всё-таки запылали. — У меня нет дела ревновать тебя к пустышкам. Я шагнул вперёд, заставляя её прижаться спиной к стене. — А если, например, ты займёшь её место? Её глаза расширились — испуганные, круглые, как у оленя в свете фар. И я понял, что попал в точку. — Мне не нужно место рядом с таким человеком, как ты, Малфой, — прошипела она. — Чертов ублюдок, который только морочит голову. — О чём ты, Грейнджер? — Знаешь, — её голос дрогнул, но в нём появилось слишком много правды, — я недавно поняла, что пока я была под заклятием… и у нас… — Был секс. И что? — перебил я, будто это ничего не значило. — А то, что у тебя в мыслях была другая женщина. — Она выдохнула это почти шёпотом. — Ты просто использовал мою проблему против меня. И, если не ошибаюсь, эта женщина всё ещё здесь. Некая Валентина. Я права? Чёртов ад. Драконье дерьмо. — Грейнджер… — Оу, значит я права? — она усмехнулась горько. — У нас ничего не было, — выдохнул я, и сам не понял, зачем вообще это сказал. — Не знаю… зачем. — Мне плевать, Малфой. — Она отвернулась, и голос её прозвучал холодно. — Это твоя жизнь. Делай, что хочешь. Но только не лезь ко мне. — Ты ревнуешь, — почти нежно сказал я. — Ты злишься из-за этого. — Ты слишком высокого мнения о себе, Малфой. — А ты… ужасная лгунья. — А ты — чёртов лицемер. Я вдохнул глубже, удерживая её взгляд. — Если вдруг тебе всё-таки интересно, — я опустил голос до хриплого шёпота, — то я не был ни с кем, пока мы трахались. — Плевать, — она процедила. — С высокой колокольни. — Грейнджер, ну черт возьми, оцени хоть немного то, что я тебе говорю! — голос мой сорвался на резкость, хотя внутри было совсем другое. — Я никогда не распинаюсь перед теми, с кем… с кем спал. Но я, мать его, пытаюсь тебе объяснить, что всё не так, как ты думаешь! — Малфой, просто оставь меня, — её голос был твёрдым, но в глазах мелькнула усталость. — Мне не интересно, что там у тебя происходит. Ну пойми уже это наконец. — Ты сейчас пытаешься меня отпихнуть всеми возможными способами. — И что? — она вскинула подбородок. — Не нравится, когда против тебя действуют твоими же методами? Я выругался и шагнул ближе, почти срываясь: — Грейнджер, прошу, ну не будь сукой. Мне и так чертовски сложно! — Малфой, это ты не даёшь мне уйти, — её пальцы дрогнули, будто она сдерживала желание выставить барьерное заклинание. — Это ты завёл этот бессмысленный разговор. И сейчас ещё и оскорбляешь? Я закрыл глаза, пытаясь взять себя в руки: — Чёрт… прости меня. Я просто не знаю… — Что ты не знаешь? — в её голосе звенела сталь. — Чёртов Мерлин, Грейнджер… Просто скажи мне: ты ещё что-то чувствуешь ко мне или нет? Она всмотрелась в меня, и тишина между нами стала почти невыносимой. — Я ничего тебе не скажу, пока ты сам не скажешь. — Мерлин… почему ты такая упрямая?.. — выдохнул я. — Малфой, или ты что-то говоришь, или я ухожу. — Грейнджер, это черт возьми сложно. Я… я не знаю, что сказать. В моей голове слишком много. Слишком большой поток мыслей. — Малфой, говори! — она резко шагнула вперёд, глаза блеснули вызовом. — Я… я не могу, — слова застряли в горле, будто проклятие. Она отвернулась. — Понятно. Значит, ты просто попусту потратил моё время. Я протянул руку, но она отдёрнулась. — Не смей приближаться ко мне, если в очередной раз захочешь вывалить какую-то хрень. — Это не хрень!.. — рванулось из меня слишком громко. — Тогда научись излагать свои мысли нормально, — холодно перебила она. — И, возможно, я выслушаю тебя. А пока… не смей меня преследовать. Она резко развернулась, мантия взметнулась в воздухе, и шаги её быстро растворились в дорожке к замку. Я остался стоять один. Сердце билось слишком громко, слова застревали в груди, и всё, что хотелось, — сорваться вслед. Но ноги будто приросли к земле. Я стоял, как полный идиот, глядя в спину Грейнджер, пока её силуэт не растворился в темноте. Её шаги ещё звучали в ушах — быстрые, резкие, будто она убегала не только от меня, но и от самой возможности услышать то, что я не сказал. И с каждым её шагом я чувствовал, как внутри что-то трескается, ломается, осыпается, хотя снаружи я по-прежнему оставался неподвижным. Я мог пойти за ней. Мог. Схватить за руку, вытащить из неё то, что она сама боится признать, и в ответ… отдать свои три проклятых буквы. Но ноги приросли к земле. Я ненавидел себя за это. Гордость. Чёртова фамильная гордость, впаянная в кровь, вбитая с детства. Она давила сильнее любого заклинания. Гордость и страх, что если я скажу — она увидит во мне слабого. Не врага, не мужчину, не равного, а… слабого. Как когда-то смотрел отец. Холодно. С презрением. Я слишком хорошо помню этот взгляд. И, пожалуй, не вынесу его ещё раз — даже если он будет принадлежать Грейнджер. Я провёл ладонью по лицу, пытаясь стереть гримасу, которая вырвалась на секунду. «Это не хрень», — сказал я ей. И чёрт возьми, это правда. Всё, что во мне клокочет, — не пустота. Но признать это? Значит снова поставить себя под удар. Я — Малфой. Нас учили закрывать рот, когда слова могут ослабить. Нас учили давить других, а не давать им власть над собой. И вот сейчас именно она — Грейнджер, мать её, — снова лезет в те места, куда никто не имел права. Выдирает наружу то, что я похоронил глубоко, слишком глубоко. Любые сентиментальные, жалкие, романтичные чувства. Всё, что я когда-то приказывал себе убить. Я взглянул в сторону замка. Там, за стенами, она. Злая, упрямая, с этой своей вечной тягой к правде. И именно это сводит меня с ума — то, что она заставляет меня чувствовать, будто я ещё живой. Шагнуть за ней? Догнать? Вывалить всё на неё, пока не поздно? Я сделал движение вперёд — и тут же остановился. Нет. Если я пойду сейчас, я поставлю себя на колени. А услышать «нет» от неё — значит добить остатки того, что ещё держит меня в вертикальном положении. Я выругался и со всей силы врезал кулаком по каменной стене. Кожа лопнула, костяшки заныли, но это было лучше, чем то, что творилось внутри. Боль хотя бы честная. Она не врёт. — Грейнджер… — выдохнул я, почти сквозь зубы. Эхо вернуло мне это имя обратно, будто насмехалось. Я остался стоять, вцепившись в холодный камень, пока ночь затягивала замок и двор чёрным покрывалом. Один. Всё ещё Малфой. Всё ещё сильный. Но внутри… трещины становились глубже.

***

Пока Драко стоял в темноте, вцепившись пальцами в холодный камень стены и пытаясь справиться с бурей внутри себя, он даже не заметил, что за каждым его движением следили. Его дыхание было резким, неровным, пальцы дрожали, но взгляд упрямо был устремлён туда, где только что скрылась Грейнджер. Он не знал, что в этот самый момент в зарослях неподалёку замерло другое существо. Чуть поодаль, скрытый в густой чаще у края двора, притаился маленький силуэт. Листва колыхалась едва заметно, и только огромные круглые глаза, отражающие свет луны, выдавали присутствие наблюдателя. Это был Корсо. Домовик. Но не такой, как остальные — не беспомощный, не робкий. В его взгляде жила тень хитрости и древнего страха, переплетённого с преданностью. Корсо был не просто домовым эльфом. Он был глазами и ушами своей госпожи. Валентина доверяла ему то, что не доверяла никому другому. С тех пор как она вытащила его из нищеты — маленького, истощённого, брошенного прежним хозяином, — он поклялся, что будет служить ей до последнего вздоха. И выполнял клятву безупречно. Его госпожа велела лишь одно: следить за юным лордом Малфоем. Следить и докладывать обо всём, что может показаться значимым. Особенно о людях, которые осмелятся приближаться к нему слишком близко. И вот сегодня Корсо увидел то, чего сам не ожидал. Сначала он решил, что это привычная перепалка — грубая, острая, сдержанная в ненависти, как у всех детей, переживших войну. Но чем дольше он наблюдал, тем больше чувствовал странный ток, искры, что сыпались в воздухе между ними. В каждом слове, в каждом шаге, в каждом резком движении он различал не только вражду, но и то, что его госпожа называла истинной слабостью. Это не была пустая ссора. Это была сцена людей, чьи чувства слишком тесно переплелись, чтобы их скрывать. Ненависть и влечение переплелись в одно, ядовитое и прекрасное. Домовик, хоть и не был человеком, но понимал: именно такие вещи ломают сильнейших. Молодые, упрямые, не умеющие справляться со своей бурей эмоций. Так всегда говорила его госпожа, усмехаясь, будто заранее знала цену любой человеческой страсти. И Корсо знал: она будет довольна. Он задержался ещё на миг, пока Грейнджер не скрылась за поворотом, а Малфой остался стоять один в темноте, сжимая кулак до крови и тяжело дыша, будто борясь сам с собой. И только после этого Корсо позволил себе тихий хлопок — и исчез. Следующее мгновение — он уже стоял в покоях Валентины. Комната была погружена в полумрак. Тяжёлые шёлковые портьеры спускались до пола, отрезая свет луны, оставляя лишь узкие прорези, через которые серебро ночи ложилось на ковры. На низком столике из чёрного дерева поблёскивал бокал с вином, глубоким, почти чёрным в этом свете. Свечи в серебряных канделябрах горели неторопливо, отбрасывая мягкие тени по стенам. Валентина сидела у окна, в кресле с высокой спинкой. Её силуэт был безупречен: длинные ноги, перекинутые одна через другую, руки покоились на подлокотниках. Свет луны вычерчивал тонкий овал лица и искры тёмных глаз. На ней было лёгкое платье, почти домашнее, но каждая складка ткани на её фигуре выглядела так, будто её выбрали специально. Даже в одиночестве Валентина выглядела так, словно собиралась кого-то завоевать. Она не удивилась, когда воздух перед ней дрогнул, и появился Корсо. Лишь чуть склонила голову, как будто ждала. — Говори, Корсо, — её голос прозвучал мягко, с ленивой тягучестью. Но домовик знал: за этим тоном скрывался холод. Он низко поклонился, почти касаясь длинными ушами ковра, и начал пересказывать всё, что видел. Его слова были быстрыми, но чёткими. Как Малфой перегородил дорогу Грейнджер. Как их голоса взлетали всё выше, словно заклинания. Как он схватил её, как она вырвалась. Как в её голосе звенела боль, а в его — надрыв. Корсо не упустил ни одного взгляда, ни одного дрожащего движения. Его память фиксировала каждую деталь так же верно, как пергамент — чернила. Валентина слушала молча. Ни одного вопроса, ни одного прерывания. Только её глаза блестели, отражая свет свечей. Она слегка склонила голову, прикрыв губы пальцами, будто прятала улыбку. И когда Корсо закончил, в комнате воцарилась тишина. Она медленно провела ногтем по краю бокала, словно размышляя, стоит ли делиться своими мыслями даже с ним. И только потом — тихий, насмешливый смешок сорвался с её губ. — Значит, у моего Драко… маленький секрет, — её голос стал шелковым, опасным. Она прищурилась, и глаза вспыхнули тем самым огнём, который Корсо знал до дрожи. — И секрет этот — в виде грязнокровки. Слово прозвучало в её устах как приговор. Валентина откинулась на спинку кресла, медленно повела взглядом к окну. Там, внизу, далеко, блестели огни Хогвартса. Она смотрела на них, словно на чужую игрушку, в которую вот-вот захочет сыграть. — Благодарю, Корсо, — сказала она наконец. Голос её снова стал мягким, почти ласковым. — Ты послужил мне прекрасно. Продолжай наблюдать. Каждая мелочь теперь важна. Домовик снова низко поклонился, исчезнув с тихим хлопком. Валентина же осталась сидеть в тишине, положив руку на подлокотник и слегка постукивая пальцами по резьбе. На её лице играла улыбка — слишком спокойная, слишком уверенная, чтобы быть случайной. В этой улыбке было обещание беды. Она знала: в её руках оказался новый рычаг. Слабость, которой можно будет воспользоваться. — Ах, Драко… — прошептала она, обращаясь в ночь. — Ты всё ещё мой мальчик. Луна спряталась за облаком, и комната погрузилась во тьму, в которой остался только блеск её глаз — опасный, как хищник в засаде.