Тот, кого не прощают

***

Валентина покидала Хогвартс с видом хищницы, что на время убирает клыки, но вовсе не забывает, как ими пользоваться. На губах играла безупречная улыбка, в жестах — спокойная грация, однако под этой маской клокотала ярость. Она получила от замка всё, что хотела: переговоры с Минервой завершены, благотворительные инициативы обговорены, маска добродетельницы сыграна до последнего штриха. Но всё это было лишь прикрытием для того, что действительно терзало её внутри: злость и разочарование в Драко. Он был её проектом. Её гордостью. Её собственностью. Слишком красивый, слишком упрямый, слишком уязвимый — но весь этот набор она считала своим. Она могла бы закрыть глаза на мимолётные увлечения: любая чистокровная девица в его постели не вызывала у неё ничего, кроме снисходительной усмешки. Всё это — пустышки, тела на одну ночь. Никто из них не угрожал её позиции. Но Гермиона Грейнджер? Та, кого она презирала всей душой? Грязнокровка, при этом умная, сильная, способная пробить его защиту? Это было уже не смешно, это было личным оскорблением. Валентина чувствовала: эта девчонка подбирается слишком близко, туда, куда сама Валентина входила как в собственный дом. С каждым шагом по каменным плитам Хогвартса её злость только крепла. Она никогда не позволяла себе слабости, но теперь внутри горела ревность — жгучая, унизительная. В её голове это было невозможно: Драко мог развлекаться с кем угодно, но принадлежал всё равно ей. И если он посмел забыть об этом, значит, пришло время напомнить. Перед самым выходом из замка она обернулась и тихо щёлкнула пальцами. Из тени вышел Корсо — её верный, немногословный слуга, больше похожий на холодную статую, чем на живого человека. Его глаза, чёрные, как уголь, не выдавали ни капли эмоций. — Будь внимателен как никогда, — сказала Валентина, её голос звучал спокойно, но в нём сквозила сталь. — Следи за ним. За каждой мелочью. Где он бывает, с кем разговаривает, куда исчезает. Я хочу знать всё. Особенно о его связях с Грейнджер. Не упусти ни малейшего знака. Корсо молча склонил голову. Одного его взгляда хватало, чтобы понять: приказ будет исполнен. Он никогда не задавал вопросов и никогда не терпел провалов. Валентина задержала взгляд на башнях замка, скрывающихся в тумане. В её глазах мелькнула искра ярости, смешанная с хищным торжеством. — Если он думает, что это закончилось, — прошептала она одними губами, — он плохо меня знает. Натянув перчатки и расправив мантию, она вышла за ворота. Лёгкая улыбка на её лице не имела ничего общего с радостью. Это было обещание. Обещание, что игра ещё не окончена — она лишь сменила правила.

***

Корсо оказался в затруднительном положении. Хозяйка уехала, оставив ему приказ быть её глазами и ушами в замке. Но выполнить задачу оказалось куда сложнее, чем он предполагал. Малфой и Грейнджер словно заключили негласный пакт невидимости. На уроках они держались по разные стороны класса, не обменивались репликами и уж тем более взглядами. В библиотеке — та же история: выбирали разные залы или упрямо отворачивались, даже если случайно оказывались рядом. В коридорах будто чувствовали друг друга заранее и расходились так, чтобы не пересечься. Их тени жили в одном замке, но словно существовали в параллельных мирах. А хозяйке были нужны факты. Подробности. Слова. Корсо прекрасно знал: вернуться к Валентине с пустыми руками означало навлечь на себя её ярость. А ярость его хозяйки он уже видел — и предпочёл бы никогда больше не испытывать её на себе. Потому он начал думать. Искать лазейки. Если наблюдать бесполезно — значит, нужно действовать. Создавать условия. Толкнуть их друг к другу. Спровоцировать обстоятельства, в которых они окажутся вдвоём, без возможности сбежать. Именно тогда и проявится правда. Их жесты, тон голоса, выражения глаз — всё, что они так тщательно прячут при других. Сидя в тени старой каменной лестницы, домовик задумчиво провёл костлявыми пальцами по камню. За годы службы Валентине он научился одному: люди предсказуемы, если знать, куда надавить. Никто не вечен в своей выдержке. — Мне нужно знать, что у них на уме, — шепнул он себе в полутьме, и глаза его хищно блеснули. — И я это выясню. Корсо уже вынашивал план. Случайная встреча в коридоре. Потерянная вещь. Испорченное заклинание. Всегда можно подтолкнуть события, не оставив ни следа. Он не был просто слугой — он был тенью Валентины. И тени умеют ждать. Но умеют и ударять в самый неожиданный момент.

***

Я идиот. Настоящий, законченный идиот. Знал же, что Грейнджер умеет пробивать мои защиты. Знал, что стоит только заговорить с ней — и я окажусь в её игре, на её поле. Но нет. Вместо того чтобы просто вернуться в замок с парнями, я полез к ней. С разговорами. С поцелуями. И вот результат. Снова раскрутил себя на то, чего терпеть не могу: эмоции. Я не умею с ними жить, я их глушу, давлю, закапываю глубже — и живу так, как должен. А она… вытаскивает всё наружу. Дрожь внутри. Злость. Желание. Это был ад. Я проклинал себя каждый день после той сцены. Вспоминал, как прижал её, как она сначала отбивалась, а потом замерла. И внутри всё рвануло — потому что я хотел большего. Потому что надеялся, что она тоже. А потом, конечно, ушла. Как всегда. Оставила меня одного с хаосом в голове и пожаром внизу живота. С тех пор я делал вид, что всё как обычно. Учёба, зал, библиотека. Пару раз даже потащил за собой Маргарет, словно это что-то доказывало. Демонстративные касания, показушные поцелуи. Жалкий спектакль. Я сам видел, как это нелепо смотрится, но продолжал — потому что если остановлюсь, то придётся признать правду. И правда была в том, что я хотел только её. Забини, эта вечная нянька, буквально жил у меня за спиной. Шёл за мной в зал, садился рядом в библиотеке, останавливал, когда я уже закипал. Иногда мне хотелось всерьёз дать ему в морду за то, что он лезет. Но, чёрт возьми, я понимал, зачем он это делает. Хоть и ненавидел признавать — я был благодарен. Забини один видел меня насквозь. Видел, что я трещу по швам. Но сказать ему это? Сказать кому-либо это? Да я скорее сожру свою метлу, чем произнесу «спасибо». Я Малфой. Я не умею благодарить. Я даже матери не всегда говорил «спасибо», хотя она спасала меня снова и снова. Так что я продолжал носить маску. Саркастичный, холодный, надменный Малфой. Пусть думают, что я всё держу под контролем. Никто не должен видеть, что внутри меня всё горит к чёртовой матери. А самое страшное — я начинал понимать: я не просто хочу Грейнджер. Я начинаю нуждаться в ней. Я начинал ощущать её слишком сильно. Грейнджер. Даже если бы я хотел думать иначе, тело упорно предавало меня. Я чувствовал её там, где её не было: в тишине библиотеки, в пустых коридорах, даже в зале для тренировок. Иногда казалось, что стоит закрыть глаза — и она рядом. Слишком живая, слишком реальная. Не её голос, не эти бесконечные язвительные реплики — я видел её тело. То, как она напрягала губы, когда сердито молчала. То, как вздрагивала, когда я слишком близко подходил. И от этого внутри поднималось что-то первобытное, животное. Я знал: ещё шаг — и я просто разорву границу, схвачу её, вдавлю в стену и поцелую так, чтобы она забыла, как дышать. Я всегда умел гасить стресс в сексе. Это был самый простой способ вернуть себе контроль. У меня не было десятков любовниц, но каждая из тех, кто оказывался рядом, служила одной цели — выпустить яд, выдохнуть и снова надеть броню. Без привязанностей. Без мыслей. Без опасности. Но Грейнджер… чёртова Грейнджер. Она пугала меня до дрожи. Словно её прикосновения врезались под кожу и оставили метку. Иногда я вспоминал, как она смотрела на меня в ту ночь, как её дыхание обжигало шею, и сердце пропускало удар. Я снова хотел её. Снова хотел трахнуть, почувствовать её под собой, слышать, как она срывается с губ моё имя. И это было нечто иное. С Маргарет, с любой другой — всё выглядело бы как привычная игра. Несколько поцелуев, стон — и пустота. Скука. Но с Грейнджер… это походило на зависимость. Как будто меня действительно прокляли. Я ловил себя на мысли, что всё перевернулось. Мы словно поменялись местами. Раньше я смотрел на её зависимость и думал: «жалкая». Я видел, как она горела, и считал это смешным. А теперь сам захлёбывался. Разум шипел: «Остановись, держи дистанцию», но тело издевательски тянулось к ней. Я ненавидел это. Ненавидел, что она пробила мой щит, что заставила меня чувствовать себя добычей. Ненавидел, что даже когда я презирал её, во мне загоралось желание. В каждом её движении я видел искру, от которой внутри воспламенялся пожар. И всё же… я хотел большего. Чёрт, я, Драко Малфой, дрожал от мысли, что снова захочу ту, кого должен ненавидеть. Когда Забини сообщил, что Валентина наконец уехала, я впервые за долгое время выдохнул свободнее. Честное слово, будто с груди сняли пресс. Блейз сиял, как ребёнок, уверенный, что его хитроумный план с Маргарет сработал идеально. Он хлопал меня по плечу и твердил: «Видишь, я же говорил! Немного показухи — и эта ведьма свалила восвояси!» Я лишь усмехался. Пусть думает, что победил. Пусть радуется, что его «стратегия» спасла меня от очередного витка проблем. Для него всё казалось простым: Валентина увидела меня с другой и решила, что больше делать тут нечего. Конец истории. Но я знал её слишком хорошо. Валентина не из тех, кто просто так отпускает. Она могла отступить, да. Но только для того, чтобы выждать момент. Чтобы ударить, когда я буду меньше всего готов. Поэтому я не расслаблялся. На людях — спокойный, даже немного развязный. Внутри — настороженность, как у зверя, что знает: охотник рядом. Каждое письмо, каждый взгляд в коридоре, каждый шорох казался подозрительным. Порой мне даже чудилось, что кто-то идёт за мной — тихо, неслышно, но я ощущал этот липкий холод спиной. Я не мог доказать, что за мной действительно следят. Не мог сказать, кто именно. Но нутро подсказывало: Валентина никогда не оставляет ничего на волю случая. Возможно, кого-то она всё же оставила. Слугу. Шпиона. Или просто пустила слухи, которые сами будут работать против меня. И хуже всего было то, что я чувствовал себя добычей. Не только для Валентины. Грейнджер тоже преследовала меня в мыслях, словно я проклят её присутствием. Чёртово заклятие, которое с меня сняли, — а оно будто перекинулось на меня заново. Я ненавидел это. Ненавидел, что она пробила мой щит, что заставила почувствовать себя не хищником, а загнанным зверем. Ненавидел, что в каждом её движении я видел искру, от которой внутри всё загорается. Я, Драко Малфой, — и я живу в ожидании удара. И от неё. И от Валентины.

***

Я давно понял: наблюдать за Малфоем и Грейнджер — пустая трата времени. Они словно чувствовали друг друга на расстоянии. Стоило одному войти в зал, другой находил предлог уйти. На уроках — по разные стороны класса. В библиотеке — разные крылья. Даже в коридоре, казалось, у них был невидимый договор: разойтись так, чтобы не встретиться взглядом. Но хозяйка ждала от меня не тишины, а фактов. Доказательств. Слов. А вернуться с пустыми руками — значило вызвать её гнев. Я слишком хорошо знал Валентину, чтобы позволить себе такую роскошь. План Я вспомнил разговоры в коридорах. Их проваленное задание по гербологии обсуждали даже первокурсники. Мелочь, но из мелочей и складываются сильные рычаги. Профессор Спраут была идеальной ширмой: мягкая, добрая, вечно тревожащаяся о прогрессе студентов. Никто не удивится, если она позовёт их обсудить пересдачу. Я взял пергамент и вывел её почерком — неровным, с изящными завитками. «Мисс Грейнджер, прошу подойти вечером в теплицу №3. Нужно обсудить ваш проект с мистером Малфоем. Есть вариант другого зачёта». Второй лист — для Малфоя, с теми же словами. Оба получат, оба придут. Слишком всё правдоподобно. Устранение профессора Оставалось убрать саму Спраут. На её привычках я играл не раз. Она не могла пройти мимо сладкого — особенно пирожных с кремом. Я позаботился, чтобы одно из них оказалось с «добавкой» — лёгкий слабительный настой. Ничего смертельного, хозяйка велела наблюдать, а не убивать. Но достаточно, чтобы профессор провела остаток дня в лазарете. И всё получилось. Утром Спраут уже жаловалась на желудок, приговаривая, что «переборщила с кремом». К обеду её увела Помфри. Ожидание Когда солнце скрылось за башнями замка, я был уже в теплице №3. Спрятался между длинными лианами и тяжёлыми листьями мандрагор. Воздух был влажным, пахло землёй и паром, по стеклянным стенам стекали капли. Место было словно создано для тайны. Я сидел тихо, замер, дышал в такт шорохам растений. Здесь не нужны слова. Здесь они будут вынуждены остаться вместе — и сказать друг другу то, что так тщательно скрывают от других. Мысль Я знал: правда не выходит наружу добровольно. Её выдавливают, как сок из плода. Малфой и Грейнджер держали маски слишком долго. Но маски треснут, если запереть их в одном месте. Их эго, их злость, их жажда друг друга — всё проявится. Я слегка сжал длинные пальцы и улыбнулся своей узкой улыбкой. Хозяйка получит то, чего хочет. И, возможно, даже больше.

***

Теплица №3 встретила меня густым влажным воздухом и тяжелым, пряным запахом земли. Листья широких растений свисали так низко, что приходилось осторожно обходить их, чтобы не задеть плечом. Где-то капала вода, падая в глиняные горшки с ровным звуком, и казалось, что время здесь течёт иначе, вязко, медленно. — Профессор Спраут? — позвала я, чуть громче, чем хотелось. Ответом был лишь шелест листвы и тихий скрип створок от ветра. Я нахмурилась. Она ведь сама назначила встречу, чтобы обсудить пересдачу. Странно. Пройдя чуть дальше, я заглянула за рабочий стол, где обычно лежали её секаторы и перчатки. Никого. Возможно, профессор задержалась. Что ж, я могла подождать. Я присела на скамью у стены, ощущая, как дерево чуть влажное от сырости. Пальцы машинально гладили шов мантии, и каждая секунда тянулась, словно резиновая нить. Чем дольше я сидела в этом влажном коконе тишины, тем сильнее нарастало чувство… не тревоги даже, а какого-то странного ожидания. Будто воздух сам подталкивал остаться именно здесь, именно сейчас. И вдруг дверь теплицы распахнулась. Я резко повернула голову — и едва не выронила сумку. Малфой. — О, чудесно, — процедила я, вскакивая. — Конечно, именно тебя здесь и не хватало. — Взаимно, Грейнджер, — лениво протянул он, отряхивая с плеча капли и оглядываясь так, будто ожидал увидеть кого-то другого. — Не думал, что это приглашение для нас обоих. — А я не думала, что судьба настолько жестока, — я скрестила руки на груди, чувствуя, как поднимается знакомая волна раздражения. Уголки его губ тронула ухмылка, от которой всегда хотелось одновременно ударить его и… почему-то улыбнуться. — Значит, Спраут решила снова свести нас? Забавно. — Может, просто хочет убедиться, что мы окончательно провалились, — парировала я, не моргнув. Он сделал несколько шагов внутрь, и пространство теплицы мгновенно сузилось. Влажный воздух стал тяжелее, словно каждая капля росы следила за нами. Я опустила взгляд, стараясь не поддаться этому напряжению, но тут же снова подняла глаза — не хотела, чтобы он подумал, будто выиграл. И всё же… правда была в том, что я скучала. Всего несколько дней — всего лишь несколько дней, как мы почти не пересекались, но они тянулись вечностью. Я привыкла к его язвительным комментариям, к тяжёлым взглядам, что раздражали до дрожи и в то же время заставляли меня ощущать себя живой. И теперь он снова стоял рядом — живой, наглый, опасный. — Что, Грейнджер, потеряла дар речи? — прищурился он, тихо, с тем ленивым ядом в голосе. Я изобразила усмешку. — Просто думаю, что совершила ошибку, придя сюда. — А я думаю, что именно правильный выбор, — он опёрся на стол рядом, словно был хозяином этой теплицы. — Согласись, без меня было бы скучно. — Ошибаешься, Малфой. Без тебя жизнь только легче, — я старалась говорить холодно, но сама слышала, как голос чуть дрогнул. Его серые глаза задержались на мне дольше, чем нужно. Я почувствовала, как внутри всё обомлело. Но я изо всех сил держала лицо. Потому что истина была одна: я скучала. Слишком сильно. — Без меня легче? — Малфой ухмыльнулся и чуть склонил голову набок. — Ну-ну. А сама почему-то смотришь так, будто хочешь, чтобы я не уходил. — Прекрати придумывать, — парировала я, скрестив руки. — Если я и смотрю, то лишь потому, что не доверяю тебе. — Ах да, — протянул он с ленивой насмешкой. — Великая Гермиона Грейнджер всегда начеку. Всегда настороже. Только вот в тот вечер… — его глаза на миг сверкнули, — ты выглядела совсем иначе. Я почувствовала, как щеки вспыхнули. — Замолчи. — Почему? — он сделал шаг ближе. — Боишься, что снова вспомнишь? — Боюсь, что не удержусь и врежу тебе, — процедила я. — Ты всегда хотела ударить и поцеловать одновременно, — тихо сказал он, почти без улыбки, и это прозвучало так опасно, что я стиснула кулаки. — Ты самонадеянный ублюдок. — Возможно, — согласился он легко. — Но, знаешь, что забавно? Ты скучала. — Ничего подобного! — я резко вскинула голову. — Правда? — он прищурился, и голос стал ниже. — Всего несколько дней — и ты выглядишь так, будто тебе не хватает этой игры. Моих слов. Моего… присутствия. Я сделала шаг назад, упершись спиной в холодное стекло теплицы. Воздух был густым, липким, и мне казалось, что я задыхаюсь не от влажности, а от него. — Мне хватает своей жизни без тебя, — выдавила я. — И если бы у меня был выбор, я бы предпочла никогда больше тебя не видеть. Он наклонился чуть вперёд, так близко, что я чувствовала, как его дыхание касается кожи. — А вот я тебе не верю. Он стоял слишком близко. Слишком. Его глаза — стальные, холодные, но с какой-то искрой, от которой по коже бежали мурашки. Его наглое лицо, эта вечно самодовольная ухмылка — как будто он специально умел нажимать на все её слабые места. Гермиона чувствовала, как внутри всё рвётся на части. Одна её половина хотела всадить ему кулак прямо в эту дерзкую физиономию, заставить замолчать, поставить его на место. Он заслуживал пинка, заслуживал всего её гнева. Но другая… другая половина предательски тянулась к нему. Эта линия подбородка, сильные руки, напряжённые мышцы под мантией, дыхание, касающееся её кожи. Он был слишком красивым, слишком опасным, слишком живым. И внутри неё вспыхивало то самое чувство, которое она ненавидела — желание сорваться и поцеловать его, уткнуться в это холодное, но такое притягательное тело. Она почти слышала собственный пульс. Её пальцы дрожали, сжаты в кулаки — и сама не знала, чтобы больше хотела: ударить или схватить его за воротник и прижать губы к его губам. — Ненавижу тебя, — хотелось сказать ей. — Хочу тебя, — шептало тело. А он будто всё видел. Будто наслаждался её муками. — Ну что, Грейнджер, — тихо произнёс Малфой, склонившись ещё ближе. — Что победит на этот раз? Она зябко дёрнула плечом, отодвигаясь ровно настолько, чтобы показать: близости она не допустит. Внутри же всё горело — как назло, от одного его голоса, от этой едкой усмешки. — Победит самоуважение, — отчеканила Гермиона, глядя на него с холодным вызовом. — В отличие от некоторых, я не теряю его при каждой возможности. Малфой хмыкнул, наклоняясь ещё чуть ближе, так, что между ними не осталось почти ни воздуха. — Самоуважение? — его голос стал низким, опасно мягким. — Забавно. Оно всегда у тебя на кончике языка, но стоит только мне приблизиться — и ты начинаешь дышать так, будто забыла все свои учебники по самоконтролю. Гермиона резко выдохнула, пытаясь удержать лицо непроницаемым. Его слова резали, и именно потому, что в них было слишком много правды. Она ненавидела это — ненавидела, что он видит её слабость и умело давит на неё. — Ты… — начала она, но прикусила губу. Слишком опасно. Ещё одно слово — и он поймёт, как сильно она хочет коснуться его. Малфой ухмыльнулся, словно прочёл её колебание. — Не бойся, Грейнджер, — шепнул он горячо, так, что у неё по коже пробежали мурашки. — Твоя гордость ещё долго будет прятать тебя от самой себя. Но знай — мне только интереснее наблюдать, как она сгорает. Её сердце рванулось куда-то в горло, а пальцы сами сжались в кулаки, чтобы не потянуться к нему. Она стояла, прямая и неподвижная, хотя внутри кипело всё: злость, желание, ярость и то, что она ни за что не назвала бы вслух. — Ты ошибаешься, Малфой, — процедила она. — Я никогда не позволю тебе выиграть. Он скользнул взглядом по её лицу, задержавшись на губах, и снова тихо хмыкнул. — Уверена? Потому что на этот раз мне кажется, я уже веду. — Ты слишком самоуверен, Малфой, — голос Гермионы дрогнул, но она тут же усилила его холодом. — Думаешь, пара дешёвых провокаций способна выбить меня из равновесия? Он склонил голову набок, улыбнувшись лениво, почти хищно. — Пара? Грейнджер, — он произнёс её фамилию так, будто смаковал вкус вина, — я ещё даже не начинал. Она стиснула кулаки, удерживая прямую осанку, словно броню. Его близость дразнила: запах кожи, лёгкая тень над лицом, глаза, в которых плясало откровенное желание перемешанное с вызовом. — Ты ошибаешься, если думаешь, что сможешь управлять мной, — выдохнула Гермиона. Малфой тихо рассмеялся, наклонился к самому её уху. — Управлять? Нет. Но я вижу, как ты борешься сама с собой. Вижу, как каждый твой вдох хочет меня предать. Её сердце стукнуло в груди так громко, что казалось — он должен был это услышать. Она упрямо отвела взгляд в сторону, хотя внутри всё пылало. Гордость тянула в одну сторону, тело — в другую. — Я не… — начала она, но слова застряли в горле. Малфой перехватил её взгляд, стал ближе, ещё ближе. — Признай, Грейнджер, — его голос был горячим, бархатным, — ты ненавидишь меня ровно настолько, насколько хочешь. Губы Гермионы дрогнули, словно она хотела возразить. Но возражений не осталось. Всё напряжение прорвалось в один миг — она рванулась вперёд, и его губы накрыли её. Поцелуй был яростным, почти болезненным от того, сколько в нём накопилось запретного. Она хотела оттолкнуть его — но пальцы вцепились в его рубашку. Он ответил сразу — глубоко, настойчиво, будто боялся, что у неё хватит силы отступить. Гермиона застонала в поцелуе, и это стало последней трещиной. Малфой резко подхватил её за бёдра, поднял — и посадил на ближайший стол, не заботясь о том, что под руками попадалось. Глиняные горшки с глухим стуком посыпались на пол, земля рассыпалась по камням. Она, ошеломлённая, едва успела вдохнуть, прежде чем он снова накрыл её губы. Его тело прижалось к её, стоя между разведённых ног. Страсть хлынула волной — не сдерживаемой, дикорастущей, как та магия, которую невозможно контролировать. Её пальцы скользнули в его волосы, тянули его ближе, глубже. В груди смешивалось всё — злость, облегчение, желание и то страшное, что она так долго отрицала. Она горела. И ненавидела себя за то, что горит именно рядом с ним. А Малфой, с жадной усмешкой между поцелуями, будто праздновал победу, но и сам тону в этой безумной близости, словно ждал этого не меньше её. Глиняные осколки ещё катились по полу, когда он крепче сжал её бёдра, не оставляя выбора, кроме как быть ближе к нему. Его губы двигались жадно, требовательно, будто он хотел вытянуть из неё всё сопротивление разом. Гермиона пыталась сохранить хоть крупицу контроля — пальцы на мгновение вцепились в край стола, но стоило Малфою провести рукой вдоль её спины и прижать её к себе, она сорвалась. Гордость кричала, что нужно остановиться, но тело не слушалось: каждый его поцелуй разрывал её изнутри, каждый его вдох будто требовал ответа. — Ненавижу… — выдохнула она в его губы, но голос предательски дрогнул, и это прозвучало больше как признание в другом. Малфой отстранился всего на секунду, глаза его горели — сталь и огонь вперемешку. — Лжёшь, Грейнджер, — прошептал он, скользнув большим пальцем по её щеке. — Но мне нравится, как ты это делаешь. Она хотела оттолкнуть его, но руки сами притянули его ближе, вжимая в себя, как будто он был кислородом, которого ей не хватало. Поцелуй стал ещё глубже, ещё безумнее. Она больше не боролась — только отвечала с той же жадностью, которую боялась признать. Её колени сжались вокруг его бёдер, притягивая его сильнее, будто каждая клеточка её тела решила предать собственную гордость. В голове кружилось — не от страха, не от стыда, а от ощущения, что она падает, но впервые не хочет удержаться. Малфой, тяжело дыша, целовал её так, словно хотел стереть всю их прошлую ненависть и переписать историю новыми, горячими линиями. Его руки держали её уверенно, крепко, и Гермиона чувствовала: если сейчас он отпустит, она рассыплется. Всё смешалось — стук сердца, звон падающих горшков, вкус его губ, жар его дыхания. Это было слишком. Слишком сильно. Слишком правильно и неправильно одновременно. И именно поэтому она не остановилась.

***

Корсо жался к камню, тонкий, кривой, словно тень, вырезанная из пыли. Глазищи светились жёлтым, сырым огнём, не от лампы — от ненависти. Юный лорд… его юный лорд — касался губами грязи. Чужой, мерзкой, липкой грязи, которой место под сапогом. — Не так, — шептал он сам себе, задыхаясь. — Не должен так делать юный господин. Кровь светлая не смешивают с тиной. Нет, нет, нет… Дрожь била его, как ток. Пальцы вцепились в подол старой тряпки так сильно, что ткань застонала, треща. Хотелось вырвать её сердце, прямо здесь, на камне. Хотелось сорвать её руку с плеча лорда, сломать, свернуть, чтобы визг её стал уроком. Чтобы лорд услышал и вспомнил: высокое не склоняется к низкому. Но — нельзя. Нельзя тронуть. Госпожа не простит. Госпожа — страшнее смерти. Госпожа скажет: «Корсо убил наследника» — и Корсо превратят в пепел. Значит, наказать нужно грязь. Не его. Её. Та, что портит, та, что вонзает когти в светлое. — Пятно, — прохрипел домовик, головой мотнув, будто сбрасывал невидимую паутину. — Грязное пятно на чистой ткани. Пятна трут до крови. До скрипа. Губы растянулись в ухмылке, зубастой, дикой. Дряблые пальцы щёлкнули — сухо, как ломается косточка. Магия сорвалась, сырая, рваная, домовичья. Она пахла гарью и прелым хлебом, как старая печь, и потекла по воздуху, липко обволакивая девчонку. — Танцуй, грязь, — сказал он сипло, и глаза его блеснули сладкой мукой. Хотелось видеть, как она корчится. Хотелось, чтобы лорд смотрел — и видел, как больно приносит себе позор. Пусть учится. Пусть знает: грязнокровки — это только боль. Только пятна. Корсо прижался обратно к камню, тяжело, как мокрая тряпка, и засмеялся тихо, с хрипом. Он ждал первого крика. Ждал, как ждут запаха гари после подожжённого дома

***

Её губы были тёплые, пальцы цеплялись за мою рубашку, её колени обвивали меня — и в тот момент я почти забыл, кто мы такие и почему весь мир должен быть против. Всё растворилось в одном: вкус, дыхание, её тело, сжимающееся к моему. И вдруг — она простонала. Жалобно, протяжно, так, что это не имело ничего общего с тем жаром, что только что горел между нами. Я почти ухмыльнулся, готовый швырнуть колкость про её «слишком бурную реакцию», но когда поднял взгляд — кровь застыла в жилах. Грейнджер была белее мела. Её глаза полуприкрыты, губы дрожат, будто она с трудом удерживается, чтобы не потерять сознание. — Что с тобой, Грейнджер? — спросил я слишком резко, голос сорвался. — Где болит? Она сглотнула, с трудом выдавив: — Я… не знаю… сердце… оно сжалось… и больно пульсирует… Внутри меня будто оборвалось что-то. Паника, которую я ненавидел, но которую не мог остановить, пронзила меня. Я привык ко всему — к обвинениям, к ярлыкам, к ненависти. Но не к этому. Я не знал, что делать. Я не был целителем. Не был добрым спасителем. Чёрт возьми, я вообще не был тем, кто умеет лечить. Всё, что я знал — её нельзя оставлять вот так. Нужно действовать. — Чёрт, — сорвалось с губ. Я подхватил её на руки, не думая ни о гордости, ни о правилах, ни о том, что за нами могла наблюдать половина Хогвартса. Она была легче, чем я ожидал. Слишком лёгкая. Хрупкая. Это не вязалось с образом непоколебимой Гермионы Грейнджер, всегда уверенной, всегда сильной. Она казалась почти… ломкой. Я подхватил её под колени и понёс в сторону замка. Каждый шаг отдавался эхом в голове: быстрее, быстрее. В носу стоял запах земли и разбитых горшков, но он исчезал за звуком её прерывистого дыхания у моего уха. Когда мы вышли на дорожку к замку, началось самое неприятное. Толпы студентов. Они таращились так, будто я несу не Гермиону, а её тело. Шепот шёл за нами шлейфом. Я почти видел, как складывается картинка в их головах: «Малфой убил Грейнджер и теперь собирается спрятать улики в Запретном лесу». Голова Гермионы бессильно откинулась на моё плечо, и она снова издала тихий стон — жалобный, болезненный. Сердце сжалось. Я ненавидел себя за то, что это вызвало во мне настоящую жалость. Я, Драко Малфой, жалел Грейнджер. — Потерпи, Грейнджер, — пробормотал я ей в волосы, наклоняясь ближе. — Не вздумай сдохнуть у меня на руках. Это будет катастрофа для моей репутации. Я даже попытался выдать это за шутку, но голос сорвался. Внутри всё кричало: только бы не Поттер. Только бы не его свита. Если они увидят меня вот так — конец. И судьба в тот момент смилостивилась. Навстречу вышли Пенси и Блейз. Они шли, перебрасываясь колкостями, и, судя по выражению лиц, только что рвали друг друга на части. Пенси брызгала словами, обвиняя Забини во всех смертных грехах сразу. Но увидев меня, они оба замерли. — Драко… — Пенси ахнула, глаза распахнулись. — Что это? Что с ней? Ты что с ней сделал? — Неужели всё-таки прибил? — хмыкнул Блейз. — Нихрена не смешно, — прошипел я, крепче прижимая Гермиону. — Тебе нужна помощь? — спросил он уже серьёзнее. — Да. Пойдёмте со мной до крыла и расчистите проход. Я едва пробился сюда сквозь стадо идиотов, которые таращились на меня, будто я ношу её на жертвоприношение. — Ладно, — коротко бросил Забини, и они с Пенси двинулись вперёд, разгоняя зевак. — Так что всё-таки… — начала Паркинсон, но я оборвал её: — Не сейчас, Паркинсон. Она прикусила губу, кивнув. Я шёл позади, прижимая к себе бледную Гермиону, чувствовал её прерывистое дыхание у своей шеи и думал только об одном: лишь бы оно не оборвалось по дороге. Мы буквально влетели в лазарет. Я пнул дверь плечом, и она с грохотом ударилась о стену, прокатившись эхом по пустому залу. — Мадам Помфри! — мой голос сорвался, хриплый и слишком громкий, будто я кричал не только ей, но и собственному страху. — Помфри! Из-за одной из ширм показалась её фигура, в руках — поднос с пузырьками и баночками. Она нахмурилась, готовая устроить разнос за шум, но взгляд её наткнулся на Гермиону у меня на руках — и всё раздражение мигом испарилось. — Мерлин всемилостивый… — выдохнула она и кинулась к нам, подол её мантии зацепился за ножку стула, но она даже не заметила. — Что с мисс Грейнджер? — Я не знаю! — слова вылетали рваными, почти срывались на крик. — Она сказала, что у неё сердце… будто сжалось… и боль… она едва дышит! — Кладите её на кушетку, немедленно! — отрезала Помфри. Голос был твёрдым, командным, и я подчинился, не смея возразить. Я опустил её на белоснежное полотно. Она выглядела так, будто её высосали изнутри: слишком бледная, губы дрожат, глаза закрыты, дыхание сбивчивое. Её стон разрезал воздух и вонзился прямо в меня. Чёрт, никогда ещё не слышал, чтобы Грейнджер звучала так… сломленно. Я отдёрнул руки, будто боялся причинить ей ещё больше боли. Сердце сжалось так сильно, что мне хотелось вцепиться себе в грудь, чтобы оно не вырвалось. Перед глазами крутилась одна мысль: это не должно происходить. Не с ней. — Держись, дорогая, я сейчас тебе помогу, — мягко проговорила Помфри, склонившись над Гермионой. Я не знал, кому она больше пыталась внушить спокойствие — ей или себе. Я стоял рядом, кулаки сжаты так, что костяшки побелели. В горле застрял ком. Я, Драко Малфой, который всегда должен держать лицо, всегда язвить, всегда быть холодным… сейчас просто смотрел и ненавидел своё бессилие. Сзади топтались Пенси и Блейз. Они были похожи на потерянных призраков. Пенси — с расширенными глазами, полными ужаса и подозрения. Блейз — с тем самым взглядом, который прожигает насквозь, требуя ответов, но молчаливый. — Вы можете быть свободны, ребята, — голос Помфри дрогнул, но оставался твёрдым. Она не оборачивалась к ним, вся её энергия была сосредоточена на Гермионе. — Я окажу мисс Грейнджер помощь. Всё будет хорошо. Хотелось возразить. Сказать: «Я никуда не уйду, пока не узнаю, что с ней». Я почти сказал это — уже открыл рот, но встретил взгляд. Её взгляд. Жёсткий, стальной, полный решимости и раздражения. Такой взгляд, от которого я в детстве замолкал без лишних слов, когда мать требовала подчинения. Я сжал зубы, внутри всё клокотало, как перегретый котёл. Но пришлось покорно опустить голову. — Хорошо, — выдохнул я и сделал шаг назад. Дверь за спиной закрылась тяжёлым звуком. Коридор встретил тишиной, нарушаемой лишь эхом наших шагов.Они даже не дали мне передохнуть. Едва дверь лазарета захлопнулась за нашей спиной, как Блейз и Пенси переглянулись, схватили меня под локти и почти силком втолкнули в ближайший пустой кабинет. Дверь за нами грохнула, и комната утонула в вязкой тишине, будто сама стены впитали напряжение. — Объясни, что произошло, — первой заговорила Пенси. Голос резанул по ушам, как нож по стеклу. — И как так вышло, что ты оказался поблизости Грейнджер? Блейз стоял рядом, молчал, но смотрел так, что мне хотелось провалиться сквозь пол. Его взгляд был тише, но от этого только тяжелее. Я провёл пальцами по волосам, шумно выдохнул, чувствуя, как в груди клокочет раздражение, смешанное со страхом. — Нам прислала записку Спраут. В теплицу. Чтобы обсудить, как будем сдавать её идиотский проект. Наш цветок сдох. — Так, — Пенси прищурилась, скрестив руки на груди. — И что? — Ей там стало плохо. Всё. — Я пожал плечами, стараясь звучать безразлично, хотя внутри всё сводило. — Не ври, Малфой, — перебила она, шагнув ближе. — Тебя не было больше сорока минут. Спраут никогда так долго студентов не держит. Где вы были? Я молчал. — В теплице? — её голос звенел, как сталь, готовая полоснуть. — Сорок минут. Вместе? Я сжал челюсть так сильно, что затрещали зубы. — Ну? — она почти кричала. Молчание снова стало моим ответом. И тут она резко вскинулась, глаза расширились, словно сама мысль обожгла её. — О Салазар… ты что, с ней спишь? Я даже не моргнул. Ни подтверждения, ни отрицания. Просто тишина. Пенси резко развернулась к Блейзу: — Ты знал? Он молчал, но по его лицу было ясно: знал. Или хотя бы догадывался. — Мерлин всемогущий… — выдохнула она и заломила руки, как будто готова была выцарапать себе лицо. — Я ничего не понимаю! Ты что, серьёзно трахался с Грейнджер? Не нашёл себе кого-то попроще? Менее знаменитого? Как это вообще вышло? Как?! Слова сыпались, как град по стеклу, но я уже не слышал. В голове бился только один образ: Гермиона. Её бледное лицо. Её дыхание, сбивчивое и ломкое. Её стон, который прожёг меня изнутри. — Тебя не должно ебать, с кем я сплю, — прорычал я, поднимая глаза. Она отшатнулась, будто я ударил её. — Малфой… — тихо сказал Блейз, но я даже не слушал. — Это моё дело, Пенс. Моё, ясно? — процедил я сквозь зубы. — Лезешь не туда, куда нужно. Вот это проблема. — Проблема?! — закричала она, лицо покраснело, глаза метали искры. — Да ты с ума сошёл! Ты связался с… — Всё, Пенси, — перебил её Блейз. Он положил ладонь ей на плечо. Голос был низким, но в нём звенело железо. — Идём. Я тебе всё объясню. Не трогай его сейчас. — Почему это я не могу его трогать?! — Пенси дёрнулась, почти вырываясь из его хватки. — Он лгун! И ты тоже! Ты покрывал его всё это время! — Потому что это не твоё дело, — рявкнул я, чувствуя, как злость и усталость обжигают горло. — Моё. Только моё. — Всё, Пенс, идём, — повторил Блейз, на этот раз жёстко, и повёл её к двери. — Пока вы тут не сцепились. Она продолжала бормотать сквозь зубы, но подчинилась. Дверь захлопнулась с глухим ударом. Я остался один. Воздух в комнате был тяжёлым, спертым, пахло старыми чернилами, пылью и сыростью. Тишина давила, будто потолок опустился на плечи. Я опустился на край стола, уткнулся лбом в ладони и выругался тихо, беззвучно. Внутри гудело. В груди пульсировала тревога. Я не знал, чего было больше: страха за неё… или ненависти к себе за то, что допустил всё это. Я просидел в пустом классе больше часа. Сначала просто сидел на краю парты, глядя в пол и пытаясь поймать хоть какую-то мысль. Потом начал считать трещины в стене, отбивая ими ритм в голове. Время тянулось мучительно медленно, и я чувствовал себя загнанным зверем: шаг вперёд, шаг назад, ладони в волосы, снова шаг. Я заставил себя выждать. Решил, что часа достаточно, чтобы Помфри провела диагностику и хоть как-то привела Грейнджер в чувство. И только тогда оттолкнулся от парты и направился обратно. Дверь лазарета скрипнула, когда я толкнул её плечом. Там стояла тишина, нарушаемая лишь тихим позвякиванием флаконов и шуршанием тканей. — Как она? — голос мой прозвучал тише, чем я ожидал. Помфри подняла на меня глаза из-за ширмы. В руках у неё был поднос с пустыми склянками. — Сейчас хорошо. Она стабильна. Сердце болезненно ударилось в груди. Я облегчённо выдохнул, но тут же выдавил: — Что это было? Мадам Помфри нахмурилась. — Мистер Малфой, — её голос был холодным, строгим, — я не считаю, что обязана обсуждать с вами состояние мисс Грейнджер. Насколько я знаю, вы не её друг и уж тем более не её партнёр. Я сжал кулаки, но не для того, чтобы огрызнуться. Я не мог уйти, не узнав. — Мадам Помфри, пожалуйста, скажите, что с ней было. В собственном голосе я услышал то, чего раньше никогда в нём не было, — жалость. Настоящая, без прикрытия сарказма. Может, именно это и подкупило старуху. Она посмотрела на меня долгим, испытующим взглядом, потом устало вздохнула и всё же заговорила. — Гермиона испытала состояние, которое маглы называют предынфарктным, — произнесла она спокойно, будто каждый слог отмеряла. — Но… — я сглотнул, — разве она не слишком молода для проблем с сердцем? — Дайте мне закончить, мистер Малфой, — резко оборвала она. — Прошу прощения, — выдавил я, и впервые в жизни эти слова не были пустыми. — По моим наблюдениям во время сканирования, — продолжила она, — это не было естественным состоянием. То есть не болезнь. Кто-то вызвал его искусственно. — Кто-то? — я почувствовал, как в груди холодеет. Помфри нахмурилась, пальцы её задержались над грудной клеткой Гермионы, словно она всё ещё слушала не только сердце, но и сам воздух вокруг. — Это не проклятие волшебника, — наконец сказала она тяжёлым тоном. — Слишком грубая, сырая вязь. Такое может наложить только существо. Она резко выпрямилась, запахнула мантию и посмотрела на Драко и Блейза так, будто уже всё решила для себя. — Я немедленно доложу директору. Хогвартс должен поднять барьеры. Если в замке действует чужой домовик — это угроза не только мисс Грейнджер. В её голосе не было паники — только холодное, медицинское констатирование факта. Но от этих слов в помещении стало ещё тише. — Домовики… — повторил я глухо. — Именно, — подтвердила Помфри. — И если это так, значит, кто-то из них сознательно применил магию против мисс Грейнджер. Я вцепился пальцами в край ближайшей кушетки, чувствуя, как ногти впиваются в ткань. Всё стало ясно слишком быстро и слишком страшно. — С ней точно всё хорошо? — я ещё раз посмотрел на ширму, за которой лежала Гермиона. Мой голос предательски дрогнул. — Она… стабильна? Помфри кивнула, её руки всё ещё были заняты пузырьками и флаконами, но движения стали мягче, чем обычно. — Угрозы сейчас нет, мистер Малфой. Она в безопасности. Я оставлю мисс Грейнджер здесь до завтра, чтобы наблюдать за состоянием и убедиться, что осложнений не будет. — Спасибо, — выдохнул я. Только это слово вырвалось — всё остальное застряло в горле. Я сделал шаг к двери, и в груди стало легче. Немного. Словно тяжёлый камень сдвинулся, но не исчез. Рука легла на холодную ручку двери. И в этот момент её голос ударил мне в спину: — Мистер Малфой… это вы тот парень, к которому тянуло мисс Грейнджер, пока на ней было проклятие? Я замер. Мир будто сжался в одну точку. Я стоял неподвижно, пальцы крепко вцепились в металл, холод отдавался в кости. Ответа не было. Слова просто не пришли. Но видимо, моё молчание стало красноречивее любого «да». — Я поняла, — тихо произнесла она. В её голосе не было осуждения, только усталое принятие. — И послушайте, мистер Малфой. Я не имею привычки вмешиваться в чужие дела. Особенно в дела студентов. Но мисс Грейнджер — это отдельный случай. Поэтому я хочу попросить вас держаться от неё подальше. Ваше пребывание рядом с ней не принесёт этой девушке ничего хорошего. Я сжал зубы так сильно, что в висках застучало. Я слышал подобные слова раньше — от отца, от матери, от каждого, кто видел во мне лишь фамилию и родовую печать. Но сейчас это было другим. Это прозвучало так, будто точку поставили за нас обоих. Словно за неё уже решили, что для неё «правильно». Гнев поднимался во мне, перемешиваясь с чем-то другим — болезненным, липким. Я чувствовал себя загнанным в угол. И впервые я позволил себе выдавить то, что никогда бы не сказал ни одному взрослому, ни одному учителю. — Мадам Помфри, — я медленно обернулся, глядя прямо в её строгие глаза, — если она захочет быть со мной, то это не ваше дело. Мы молчали. Несколько долгих секунд. В её взгляде отражались неодобрение, усталость и что-то ещё… жалость? Будто я был мальчишкой, который играет с огнём и обязательно обожжётся. А у меня внутри всё горело. Злость на неё, на весь этот чёртов мир, который снова решает за меня. Страх — за то, что с Гермионой случилось и ещё может случиться. Желание — то самое, от которого я пытался избавиться, но оно только крепло, как яд, который вживается в кровь. Я резко развернулся, больше не желая встречаться с её взглядом. Дверь открылась с протяжным скрипом, и я вышел в коридор, оставив за спиной стерильно-белую тишину лазарета. Я ушёл из замка почти наощупь. Коридоры с их тусклым светом факелов, случайными взглядами студентов и вечным шёпотом за спиной давили сильнее, чем шум толпы. Мне нужно было пространство, воздух, чтобы отстраниться от всех. Когда вышел на улицу, резкий холод ударил в лицо. Я втянул его полной грудью, будто только сейчас смог дышать по-настоящему. Ноги сами привели к Чёрному озеру. Его гладь отражала луну и казалась чернильной, глубокой, затягивающей. Я сел прямо на влажную траву, уперев локти в колени, и какое-то время просто смотрел в тёмную воду. Она была безмолвной, как мои собственные мысли. Я не знаю, сколько времени прошло. Минуты тянулись вязко, как патока. И только когда услышал шаги позади, я понял, что не один. Я даже не обернулся. Знал, кто это. — Как она? — голос Блейза был спокойным, но в нём не было привычной ленивой насмешки. Только прямота. — Стабильна, — ответил я, не отрывая взгляда от озера. — Помфри сказала, угрозы нет. Он опустился рядом, шурша травой. Мы сидели плечом к плечу, но каждый в своей тени. Некоторое время молчали, и только плеск воды где-то вдалеке заполнял паузу. Я наконец продолжил: — Но есть одно «но». Помфри уверена: её приступ был вызван искусственно. Это не болезнь. Она обнаружила след природной магии. Сказала… такое могут сделать домовики. Я услышал, как Блейз резко втянул воздух, и наконец повернул голову. Его глаза расширились. — Домовик? Ты уверен? — Это слова Помфри, — отрезал я. — И я не вижу причин, зачем ей врать. Блейз нахмурился, потер лоб. — Но домовики в Хогвартсе… они никогда бы так не поступили. Это против их природы. — Верно, — согласился я мрачно. — Значит, это кто-то извне. Тишина снова повисла, но уже тяжёлая, наполненная догадкой. И тогда он тихо сказал: — Чёрт. Я, кажется, знаю… — Говори, — процедил я, чувствуя, как всё внутри сжимается. Он сдвинул брови, словно слова резали ему горло. — На днях, когда Валентина покидала замок, я видел с ней её старого домовика. Корсо. Её преданный прилипала. Меня будто обдало ледяной водой. — Корсо?.. — Да. — Он говорил быстро, напряжённо. — После её ухода мне показалось, что я видел его в замке ещё пару раз. Но я не был уверен. Я резко развернулся к нему. — Какого хрена ты мне ничего не сказал?! — Говорю же, я не был уверен! — вспыхнул он в ответ. — Думаешь, я хотел обвинить домовика вслепую? И потом… — он усмехнулся криво, — ты бы всё равно не поверил. Я стиснул зубы. Верно. Я бы не послушал. Подумал бы, что это очередные фантазии Забини. — Так что выходит, — продолжил он тише, — Корсо был приставлен следить за тобой. И когда он увидел то, что вы делали в теплице с Грейнджер… решил действовать. Мстить за свою хозяйку. Я закрыл глаза. Вспышками мелькали её лицо, искажённое болью, её жалобный стон, её дыхание, сбившееся и прерывистое. И где-то за этим — образ домовика с безумным фанатичным взглядом. Меня накрыла волна ярости. — Если это правда, — выдохнул я сквозь зубы, — я его найду. И разнесу на куски. Блейз посмотрел на меня, прищурившись. — Прекрасный план, — усмехнулся Блейз, но в голосе не было ни капли веселья. — Только вот вопрос: что ты скажешь, когда тебя поймают в замке с ножом над домовиком? Что ты защищаешь честь Грейнджер? Я резко обернулся, глаза сузились. — Ты предлагаешь сидеть и ничего не делать? — Нет, — твёрдо сказал он, и в его голосе было больше стали, чем обычно. — Я предлагаю думать. Если Корсо и правда здесь, значит, его кто-то впустил. А это уже не просто домовик. Это — план, Малфой. Слова застряли у меня в горле. Я ненавидел признавать это, но он был прав. И именно это раздражало сильнее всего. — Нам нужно сказать Макгонагалл, — продолжил он, медленно, словно проверяя мою реакцию. — Пусть сама поднимает школу на уши. — Ни за что, — отрезал я мгновенно. — Хочешь, чтобы она узнала, что мы были вместе в теплице сорок минут? Хочешь, чтобы Поттер услышал, что его святая Грейнджер чуть не умерла у меня на руках? — Думаешь, он не узнает, если домовик снова нападёт? — Блейз прищурился. — Если ты будешь молчать, а она пострадает второй раз — тогда всё, Малфой. Ни оправданий, ни второго шанса. Я сжал кулаки, ногти впились в ладони до боли. — Ей и так хватит позора, — процедил я. — Если это выйдет наружу, её будут жалеть, обсуждать, строить версии. Она этого не заслужила. — А она заслужила умереть из-за того, что ты молчишь? — голос Блейза стал жёстким, отточенным, словно клинок. Я отвернулся к озеру. Чёрная вода колыхалась, отражая луну, и казалось, что она смеётся надо мной. — Может, мы сами его найдём, — сказал я глухо. — Если Корсо здесь, он снова попытается приблизиться. — Ты с ума сошёл, — выдохнул Блейз. — Охотиться на домовика в Хогвартсе? Даже если найдёшь его, что дальше? Свяжешь? Убьёшь? Ты понимаешь, что это будет конец и тебе, и твоей матери? Его слова били больнее заклинаний. Я прикусил губу до крови, чувствуя металлический привкус. — Значит, мы сидим и ждём? — спросил я тихо, почти устало. Блейз не ответил сразу. Тишина повисла над озером, ветер пошевелил верхушки травы. Потом он сказал: — Нет. Мы наблюдаем. Мы ищем доказательства. Мы держим это при себе, пока не будем уверены на сто процентов. И только тогда действуем. Я горько усмехнулся. — Звучит как твой план на жизнь: ждать, наблюдать и делать вид, что всё под контролем. — И при этом я всё ещё жив, — парировал он холодно. — А ты? Ты только что чуть не потерял девчонку, которую, как я вижу, отпускать ты не собираешься. Я резко вдохнул. Хотел ответить, но слова застряли в горле, словно ком. Мы замолчали. Ветер прошелестел по кронам деревьев, и озеро дрогнуло, будто отразило наше молчаливое напряжение. Я чувствовал, как ярость кипит под кожей, и одновременно понимал: он прав. — Ладно, — выдохнул я наконец. — Если Корсо ещё здесь, он себя проявит. И когда это случится… я буду готов. Блейз бросил в воду камешек, глядя, как круги расходятся по поверхности. — Слышал? Блэквуд задействовал ловушки на существ. По всему замку стоят маяки. — Только толку. Эти штуки реагируют на крупное. Драко, если это домовик, он может проскользнуть мимо любой сетки. Блейз кивнул мрачно: — Именно. Взрослые поднимут тревогу, проведут совещания… а тварь уйдёт, если мы будем ждать. Блейз кивнул, но глаза его оставались тревожными, словно он знал: никакой готовности не хватит, когда мы столкнёмся с тем, что скрывается в тени. Прошло несколько дней. Замок жил своей жизнью: уроки, пересуды в коридорах, шум в Большом зале. Снаружи всё выглядело так, будто ничего не произошло, но внутри у каждого из нас сидела тень того вечера в теплице. Гермиона всё ещё оставалась в лазарете под наблюдением Помфри. Весть о её приступе разошлась по школе, но деталей никто не знал. И это было на руку: чем меньше слухов, тем легче скрыть настоящую причину. Мы собрались вечером в одной из старых аудиторий, давно не использовавшейся для занятий. Внутри пахло пылью и старыми чернилами, стекла в окнах были мутные, а деревянные парты — расшатанные, будто сами отказывались держать наш вес. Пенси, естественно, не пришла. Она даже слушать ничего не захотела — закатила глаза и заявила, что «не собирается участвовать в безумии Малфоя, который к тому же опустился до Грейнджер». Её слова звучали, как удар кнутом. Она ушла, высоко подняв голову, но я видел: это был не только гнев, но и страх. Страх перед тем, что рушились привычные стереотипы, в которых она жила. Тео мы тоже не посвятили. Он старательно держался в стороне от любых конфликтов, цепляясь за иллюзию, что можно просто тихо вписаться в новую реальность. Его не стоило втягивать — он бы только усложнил всё. В итоге — только трое: я, Блейз и Дафна. Она сидела чуть в стороне, на краю парты, пальцы сцеплены, взгляд тревожный. Я видел: она в шоке. В шоке от того, что втянута в историю, где фигурирует преданный домовик Валентины, в шоке от того, что я, Драко Малфой, оказался связан с Гермионой Грейнджер, и в шоке от того, сколько всего ей не рассказывали. Но несмотря на это, она пришла. Блейз стоял, прислонившись к стене, скрестив руки на груди. Он и Дафна почти не смотрели друг на друга, и напряжение между ними можно было резать ножом.Тишина в аудитории снова натянулась, как струна, готовая вот-вот лопнуть. Старые парты скрипели под малейшим движением, пыль плавала в свете луны, пробивавшейся через мутные окна. Я сидел, не сводя взгляда то с Блейза, то с Дафны, не зная, кто из них заговорит первым. — Значит, нужна девушка, — наконец сказал я, скривившись так, будто само это слово оставляло во рту горечь. — Но кто согласится играть в такую игру? — Я, — спокойно произнесла Дафна. Я резко вскинул голову. Блейз тоже обернулся к ней, словно не поверил собственным ушам. В его взгляде мелькнуло что-то между удивлением и злостью. — Что? — почти одновременно сорвалось с нас обоих. Дафна подняла подбородок чуть выше, как будто готовилась выдержать удар. — Я готова, — повторила она твёрже, сцепив пальцы так сильно, что побелели костяшки. — Если это поможет вытащить его на свет и защитить Грейнджер, я сделаю это. — Даф, нет, — тут же возразил Блейз. Его голос стал жёстким, словно камень. — Это слишком опасно. Мы не знаем, что он может сделать. Ты не приманка, ясно? Она медленно повернула голову к нему. В её глазах сверкнул холодный огонь. — Не смей решать за меня. — Я пытаюсь тебя защитить! — выпалил он, шагнув ближе, словно хотел удержать её физически. — Защитить? — её голос задрожал, но не от страха — от злости. — Ты не имеешь права. Ты уже достаточно ясно дал понять, какое место я занимаю в твоей жизни. Слова повисли в воздухе, будто ударили его по лицу. Я видел, как он сжал губы, хотел что-то ответить, но слова так и не нашли выхода. Дафна поднялась с парты и выпрямилась, глядя на нас обоих. Её осанка вдруг стала твёрдой, почти королевской. — Я сама выбираю, что мне делать. И если эта роль — способ помочь другу и поймать тварь, которая едва не убила девушку, к которой ему не всё равно, — я сделаю это. Внутри меня что-то болезненно сжалось. Я не ожидал от неё такой прямоты, такой силы. И уж точно не ожидал, что она так ясно озвучит то, что я сам себе не позволял сказать. Блейз тяжело выдохнул, отвернулся, упёршись ладонями в край стола. Его плечи дрожали от сдерживаемого напряжения. Я впервые видел, чтобы Дафна заставила его замолчать — и это выглядело так, будто она сломала невидимую стену между ними. — Ладно, — сказал я наконец, нарушая повисшую тишину. Голос прозвучал глухо, но решительно. — Если ты уверена… то мы идём по этому пути. Дафна кивнула. В её взгляде не было ни сомнения, ни страха — только решимость. Спорить с ней стало бессмысленно. Дафна всё ещё стояла, и её решимость словно вытесняла воздух из комнаты. Она выглядела так, будто уже решила всё за нас, и это раздражало и одновременно восхищало. Блейз мрачно молчал, уставившись в пол, словно искал там спасение от того, во что мы ввязались. Я же смотрел на них обоих и понимал: назад пути нет. — Хорошо, — сказал я наконец. Голос прозвучал глухо, но твёрдо. — Если мы делаем это, то делаем правильно. Вопрос в том — как? — Нужно создать ситуацию, в которой он не сможет удержаться, — произнёс Блейз, оттолкнувшись от стола и выпрямившись. — Корсо фанатично предан Валентине. Ему достаточно будет увидеть тебя с другой женщиной. Не важны подробности, только сам факт. — С другой женщиной, — повторил я с кривой усмешкой. — То есть вы хотите, чтобы я устроил спектакль на публике? — Не на публике, — вмешалась Дафна. Голос её был спокойным, ровным, но в нём чувствовался холодный металл. — На людях это слишком рискованно. Если он решит действовать открыто, пострадают другие. Нужно место, где минимум свидетелей, но куда он сможет проникнуть. Я скривился, глядя на неё. — Ты звучишь так, будто готовилась к этому всю жизнь. Она чуть приподняла бровь, не удостоив меня ответом. — Значит, нам нужно место, — подытожил Блейз. Он уже говорил тоном, каким обычно отдавал команды, когда мы тренировались в дуэльном клубе. — Достаточно открытое, чтобы он решился на атаку, и достаточно изолированное, чтобы мы могли его подловить. — Теплица, — предложил я после короткой паузы. Слово повисло в воздухе, как заклинание. — Там он уже действовал однажды. Если решит повторить… это будет символично. Дафна кивнула, но её глаза на миг потемнели. — Тогда придётся, чтобы вы выглядели убедительно. — Она замялась всего на секунду, а потом добавила: — Мы должны показать, будто между нами есть что-то большее. В комнате стало невыносимо тихо. Даже сквозняк, гулявший по щелям окон, замер. Я заметил, как напрягся Блейз: его плечи каменели, челюсть сжалась так, что я услышал, как скрипят зубы. — Великолепно, — процедил он. — Значит, теперь ты будешь изображать… это. — Я не «изображаю», — холодно ответила Дафна, бросив на него взгляд ледяной и прямой. — Я делаю то, что нужно, чтобы остановить убийцу. Потом она повернулась ко мне. — Драко, ты должен вести себя так, будто я для тебя важна. Настолько, чтобы он поверил. Понимаешь? Я кивнул, медленно, с усилием. Слова застряли в горле. Странно было слышать от неё подобное — слишком уж откровенно это звучало. — А мы с тобой, — Блейз повернулся к ней, стараясь держать голос под контролем, — будем рядом. Я прикрою, если он появится. Ты должна просто сыграть роль и держаться рядом с Малфоем. Дафна метнула в него взгляд, острый, как нож. — Я справлюсь. А вот ты — попробуй в этот раз не провалить защиту, если вдруг что-то пойдёт не так. Я увидел, как его губы дёрнулись, готовые сорваться на ответ, но он выдохнул и замолчал, будто проглотил собственный гнев. Я смотрел на них обоих, и ощущение предчувствия давило сильнее, чем сама идея ловушки. Всё выглядело логично, всё просчитано. Но в этом плане слишком многое зависело от того, что не поддаётся контролю — от эмоций. А эмоции — штука куда опаснее любой магии. — Значит, решено, — сказал я наконец, нарушая тяжёлую тишину. — Мы инсценируем встречу в теплице. Я и Дафна — «слишком близко». Блейз — рядом, чтобы действовать. Если он появится… в этот раз мы будем готовы. Они оба кивнули. И в этот момент я понял: теперь у нас не просто слова. У нас появилась настоящая ловушка. Я нарочно устроил маленькое представление в коридоре. Под прицелом десятков глаз, среди разговоров и перешёптываний я обнял Дафну и прижал её к себе чуть дольше, чем позволяли дружеские рамки. Никаких поцелуев, никакой лишней театральности — ровно столько, чтобы это бросилось в глаза. Я видел, как несколько девушек из «Пуффендуя» уже шептались, бросая на нас заинтересованные взгляды, а один гриффиндорец откровенно фыркнул, когда я провёл ладонью по спине Дафны. Мы оба знали, зачем это нужно. Если Корсо следил, он должен был увидеть. Я чувствовал на себе десятки взглядов, и каждая минута казалась вечностью. Я, Малфой, позволял себе прижимать Дафну, будто она — моя. Для зрителей это было частью старой игры: «слизеринцы и их интриги». Но для нас это было наживкой. Позже, когда поток студентов схлынул, мы свернули в сторону и направились к одной из заброшенных теплиц. Внутри замка всё ещё стоял гул вечерних разговоров, но шаг за шагом он стихал, пока не остались только наши шаги и стук крови в висках. Теплица встретила нас тишиной. Стёкла в окнах были мутные, многие треснувшие; сквозь щели пробивался холодный воздух. Листья вились по полу, и отовсюду тянуло сыростью. Всё здесь было заброшено, словно сама школа вычеркнула это место из памяти. Я заметил, что Дафна нервничала: её шаги были чуть быстрее, чем нужно, дыхание неровное, а пальцы сжаты в кулаки. — Всё будет хорошо, — тихо сказал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, хотя у самого в груди жёг ком напряжения. — Мы делаем это не зря. И… спасибо, что решилась. Она бросила на меня короткий взгляд, и в её глазах мелькнуло тепло. Краешек губ дрогнул в улыбке. — Ты друг. Я не могла иначе, — произнесла она, а затем неожиданно переплела пальцы с моими. Её рука была холодной, но хватка крепкой. Мы остановились в центре теплицы, и лунный свет, пробиваясь сквозь паутину трещин на стекле, ложился серебристыми пятнами на землю. — Ну что ж, — выдохнула Дафна и сделала шаг ближе. — Начнём спектакль. Я наклонился к ней, позволив себе лёгкий флирт: коснулся её плеча, провёл ладонью по руке. Она вздрогнула, и я сразу понял — это не те прикосновения, которых она хотела. И я не тот человек, которого она ждала. Её глаза сверкнули решимостью. — Так мы никогда не спровоцируем его, Драко, — прошептала она. — Прикоснись ко мне так, словно жаждешь меня. Прежде чем я успел возразить, она резко притянула меня за шею. Наши губы встретились. Поцелуй был горячим, жадным, слишком правильным, слишком отточенным — страстью можно было обмануть любого наблюдателя. Целовать Дафну было приятно, даже хорошо… но всё равно не то. Внутри меня не вспыхнуло пламя — только привычное, приглушённое тепло. Мы собирались уже отстраниться, когда воздух в теплице дрогнул. В углу мелькнула тень, и я услышал едва различимый скрип — словно когти по камню. — MORPHIX! — громко выкрикнул Блейз. Его голос сорвался от напряжения, и по помещению прокатилась волна магии. Вспышка белого света ударила в тень, и оттуда донёсся визг — резкий, нелюдский. Маленькое тело рухнуло на пол, ударившись о камень с глухим звуком. Мы замерли, дыхание перехватило. Из-под стола, заваленного сухими листьями, извивался и шипел домовик. Его огромные глаза светились ненавистью, руки дёргались, будто он всё ещё пытался сложить пальцы для щелчка. Блейз сбросил чары невидимости, шагнул вперёд, его палочка всё ещё светилась. — Кажется, спектакль удался, — хрипло сказал он, переводя взгляд на меня. Я сжал кулаки. У меня внутри всё кипело: ярость оттого, что он посмел коснуться её, облегчение, что мы наконец вытащили его на свет, и странное чувство вины за этот фальшивый поцелуй с Дафной. Теперь у нас было то, ради чего мы пошли на это безумие. Мы поймали его. — Отличная работа, Забини, — выдохнул я, всё ещё держась на адреналине. — Блэквуд может тобой гордиться. Заклинание обездвиживания у тебя работает безупречно. Блейз, разумеется, не упустил шанса — изогнул губы в ухмылке и сделал театральный поклон, чуть взмахнув рукой, как на сцене. — Рад стараться, лорд Малфой. — Он повернулся к Дафне, его тон стал мягче: — Ну как ты? — Нормально, — коротко ответила она. Её голос дрогнул совсем чуть-чуть, но в глазах светилась решимость. Мы втроём обступили домовика. Он лежал на холодных плитах, сковываемый заклинанием, но взгляд его полыхал ненавистью. Огромные глаза сверкали, а тонкие губы растянулись в мерзкой ухмылке. — Кто тебя прислал? — резко спросил я, склонившись ближе. — Отвечай. — Жалкий предатель, — прошипел он, и голос его был сиплым, ломаным. — Юный лорд марает светлую ткань грязью. Юный лорд целует сор, трогает пыль под сапогами. Ты не Малфой. Ты — тряпка. Я едва не ударил его сразу, но Дафна коснулась моего локтя, будто удерживая. — Скажи правду, — тише, но жёстче. — Кто тебя впустил в замок? Чья воля тобой движет? — Воля хозяйки! — взвизгнул он, глаза его дико блеснули. — Хозяйка сказала: «Беречь юного лорда». Хозяйка сказала: «Следить, чистить, подметать каждый шаг». Хозяйка сказала — Корсо слушает! А ты… ты лизнул грязь! Грязнокровка трогала тебя, как шавка трогает мясо! Я не выдержал. Кулак врезался в его щёку с глухим хрустом. Домовик откинулся назад, но тут же поднял глаза и… усмехнулся, с зубастой ухмылкой. — О-о, лорд бьёт раба, — хрипло пропел он, почти захлёбываясь кровью. — Лорд пал так низко, что уже равен своим пятнам. — Замолчи, — процедил я, но он захохотал сипло, срываясь на кашель. — Она — мусор! — визгнул он. — Хлам в чулане! Сор, который подметают веником и выкидывают в печь! А ты держишь её… держишь, как сокровище. Ха-ха! Я ударил его снова. — Драко, хватит! — рявкнул Блейз. Домовик рассмеялся, сипло, надсадно. Кровь стекала по подбородку, но в глазах плясало торжество. — Хозяйка велела: «Юный лорд должен помнить, кому принадлежит». Валентина — хозяйка. Валентина — свет. А ты — её вещь. Вещь, которую испачкали. Я наклонился ближе. — Имя. Кто послал тебя за мной? Корсо дёрнулся, но магия Veritas Revelio не дала соврать. Его губы дёрнулись, из горла вырвался визг: — Валентина! Хозяйка! Единственная! Эхо ударило в стекло теплицы. — Зачем? — мой голос был хриплым. — Что ей нужно от меня? — Всё! — пискнул он, выгибаясь. — Видеть твой шаг. Держать твою кровь, как ключ. Ты — её ключ, её трофей, её собственность! — Собственность? — прошипел я. — Да! — Корсо скалился, дрожа всем телом. — Ты — вещь хозяйки. Грязь рядом с тобой — пятно. Пятно трут до крови. Я вытру! Я сотру! Ради хозяйки! Я почувствовал, как внутри всё оборвалось. Палочка в руке поднялась сама собой. — CRUCIO! Заклинание жгло мою руку, но я не отпускал. Тонкая струя силы шла от палочки прямо в его тело, и я чувствовал каждую судорогу, будто они проходили через меня самого. Его кожа трескалась в мелких морщинах, рот выворачивался, глаза наливались дикой белизной. Он визжал так, что уши звенели, но во мне это звучало, как аккорд — чистый и правильный. Я стоял, выпрямившись, дышал часто, с хрипом, и не мог заставить себя отвести взгляд. Впервые за долгое время я не чувствовал себя загнанным, виноватым, униженным. Я держал его. Полностью. Каждое его движение зависело только от меня. И тогда я понял: вместе с этой властью что-то отрывается от меня самого. Незримый, тонкий осколок души треснул и ушёл в пустоту. Лёгкая, но ощутимая потеря, как будто во мне появилось ещё одно пустое место. И всё равно я не остановился. Напротив — хотел глубже, сильнее, чтобы он бился, чтобы его хрип становился выше, пока он не сорвётся окончательно. Потому что в этой боли, чужой и вырванной мной, я наконец чувствовал себя живым. — Драко! — крикнула Дафна, бросаясь ко мне. — Хватит! Ты его убьёшь! — Чёрт возьми, остановись! — рявкнул Блейз, шагнув ближе, палочка у него в руках тоже дрожала. Но я не слышал. Перед глазами стояла только его мерзкая ухмылка, его слова про Гермиону, про Валентину, про то, что я «собственность». Я сжал зубы, направляя поток боли ещё сильнее. Домовик бился на полу, визг срывался в сиплый хрип. И всё же в его глазах плясал тот же фанатичный огонь — будто даже в мучениях он торжествовал. — Драко, хватит! — голос Дафны дрожал, но в нём было столько силы, что он пробил гул в моей голове. — Остановись! — Ты не видишь, что он только этого и ждёт?! — перекрыл её Блейз, уже почти срываясь. — Прекрати, чёрт тебя дери! Я стоял, тяжело дыша, пальцы сжимали палочку до боли. Поток заклятия ещё секунда назад вырывался из меня со всей яростью, но теперь… теперь слова друзей пробили броню. Я стиснул зубы, и, выдохнув, опустил руку. Домовик рухнул на пол, корчась и хрипя. Его мелкое тело содрогалось, глаза закатились, но ухмылка всё равно не покидала губы. Я был зол — на него, на себя, на весь этот чёртов мир. Но сожаления не чувствовал. Ни капли. Этот проклятый слуга заслужил каждую секунду боли. — Чёрт, — прошипел я, обтирая ладонь о мантию, будто она горела. — Он заслужил это. — А ты — нет, — резко бросил Блейз, но тут же тяжело выдохнул и посмотрел на Дафну. — С этим всё ясно. Он ничего больше не скажет. Его нужно отпустить. Я шагнул вперёд, склонился над телом домовика и прижал палочку к его груди. — Слушай внимательно, — процедил я, глядя прямо в его огромные глаза. — Передай своей хозяйке: если она ещё раз пришлёт в школу кого-то шпионить за мной, если посмеет причинить вред кому-то рядом со мной — я накормлю её сполна Круцио. И это будет только начало. Домовик зашипел, его дыхание было рваным и болезненным. Ответа он не дал — только тихий сиплый смех и очередной хрип. — Исчезни, — бросил я. Вспышка искры, и тело домовика растворилось в воздухе, оставив после себя запах сырости и гари. Мы втроём покинули теплицу. Ночной воздух ударил в лицо холодом, и на секунду стало легче дышать. Но тишина между нами давила сильнее, чем стены. — Ты… — первой заговорила Дафна, нарушая гробовую тишину. — Ты собираешься рассказать обо всём Гермионе? — Нет, — отрезал я сразу. — Это только поднимет панику. Она уже достаточно пережила. Дафна сжала губы, кивнула и после паузы спросила: — Ты хотя бы виделся с ней… после того, как её выпустили из лазарета? Я покачал головой. Слова застряли где-то в горле. Всё это время я был слишком одержим планом — охотой, ловушкой, Корсо. Я даже не нашёл в себе сил подойти к Грейнджер. И только теперь осознал, какой же я идиот. Ничего не сказав, я развернулся и зашагал прочь. Блейз и Дафна не пытались меня остановить. Они и сами прекрасно знали, куда я направляюсь. Я нашёл её там, где и следовало. В библиотеке. Усмехнулся сам себе: ну а где же ещё Грейнджер могла торчать? Между рядами стеллажей, под мягким светом парящих ламп, она сидела за привычным столиком, склонившись над книгой. Листы шуршали под её пальцами, волосы спадали на плечи. Она выглядела… хорошо. Здоровой. Даже слишком спокойной. Только кто разберёт, что творится у неё в голове. Я остановился, какое-то время просто наблюдал. Потом двинулся вперёд, сел напротив. Она подняла глаза, и в её взгляде было всё: удивление, настороженность, ожидание. Но слов не последовало. — Привет, Грейнджер, — сказал я первым. — Привет, — её голос был коротким, ровным. — Как ты себя чувствуешь? — В порядке, — упрямо ответила она. — Рад слышать. — Я чуть откинулся на спинку стула. — Ты ещё что-то хотела? — Нет, — бросил я, — просто хотел лично убедиться, что Помфри тебя вытащила с того света. Чтобы потом мне не приписали твою кончину. Вся школа ведь видела, в каком состоянии я тащил тебя в лазарет. Она сдвинула брови, книги на секунду остались без внимания. — Я в порядке, так что можешь не переживать. — Хорошо. Тогда я пойду. — Стой. Я медленно развернулся, хотя уже собирался уйти. — Это всё, что ты мне скажешь? — А что ты хочешь услышать, Грейнджер? Она сузила глаза. — Малфой, ты чёртов просто холодный кусок гранита. Я же помню, как ты говорил со мной, пока нёс в лазарет. Может, хватит делать вид, что тебе плевать на всё на свете? — Как я тебе и сказал раньше, — я пожал плечами, — я просто не хотел, чтобы ты померла у меня на руках. — Лжец, — прошипела она. — Помфри сказала мне, что ты приходил навещать меня в лазарете. Что ты буквально умолял её сказать, что со мной. Я отвёл взгляд. — И что? — А то, что может уже хватит играть в игру «мне всё равно»? Может, мы наконец нормально поговорим и решим, что делать? — Что делать? — я усмехнулся, но внутри кольнуло неприятно. — Не знаю. — Обсудить всё это, — она резко захлопнула книгу, и звук эхом ударил по залу, заставив парочку студентов обернуться. — Наши столкновения, тягу, всё! — Ох, Грейнджер, прошу, не усложняй всё. — Я усложняю? — она наклонилась вперёд, глаза горели. — Это ты меня миллионы раз на дню отталкиваешь, а потом снова приходишь и вываливаешь на меня свои мысли. Я так не могу! Мне нужна ясность! — И что я должен сказать? — Это ты мне скажи. Я сцепил пальцы, стараясь не сорваться. — Грейнджер, я, чёрт возьми, помог тебе, когда у тебя случился приступ. — А может, именно из-за тебя он и случился? — её голос дрогнул. — Я знаю, что мой приступ был вызван не чем-то естественным, а магией природного происхождения. Это был домовик. Только я не понимаю, чей он и зачем на меня напал. Хотя… есть у меня пара мыслей. — Стоп, — я резко поднял руку. — Замолчи. Не обсуждай это в таком месте. — А где мне это обсуждать? — её голос сорвался. Я наклонился ближе, понизив тон: — Давай встретимся вечером. В туалете Плаксы Миртл. Там задашь мне свои вопросы. Она чуть прищурилась, но кивнула. — Хорошо. Я поднялся и ушёл, проклиная её чёртов огромный мозг, который сложил два плюс два быстрее, чем я успел придумать оправдание. Но внутри… внутри я был поражён. Да, эта девушка, к которой меня тянет словно магнитом, обладала умом, который внушал не меньше уважения, чем её храбрость. Вечером мы встретились в туалете Плаксы Миртл. На редкость, её не было видно — ни плача, ни всхлипов, ни шума воды из её любимой кабинки. Похоже, удача впервые за долгое время оказалась на моей стороне: место было пустым, и у нас была возможность поговорить наедине. Грейнджер пришла первой, как всегда. Я застал её, когда она стояла, облокотившись на мраморный умывальник, руки скрестила на груди. На ней был голубой спортивный костюм, простой и удобный, но чёрт побери… даже в этом она выглядела так, что у меня перехватывало дыхание. Мимолётно я успел провести взглядом по её фигуре — гибкая, собранная, до боли реальная. И соблазнительная, даже если сама она этого не замечала. — Итак, Малфой, говори, — сказала она, не церемонясь. Я усмехнулся краешком губ. Конечно, без прелюдий. Но врать ей я не видел смысла: слишком много она уже знала. Да и Помфри наверняка доложила о случившемся Макгонагалл. Меня вызывали к ней на допрос, но прямых обвинений не прозвучало. Старая кошка только потребовала, чтобы я ещё раз повторил всё, как было. — Как ты понимаешь, да… на тебя напал домовик, — начал я ровно. Её глаза блеснули. — Что это был за домовик? Он явно не из замка. Я сжал челюсть. Слова застревали, но отступать смысла не было. — Это домовик женщины, с которой у меня была интрижка летом. — Валентина, — прошипела она, оттолкнувшись от умывальника. — Чёртова сука. Я сжал кулаки. — Мне жаль, Грейнджер. Она развернулась ко мне, глаза сверкали гневом. — Тебе жаль? Меня чуть на тот свет не отправили потому, что твоя бывшая любовница оказалась психопаткой! — Да, я знаю, — выдохнул я, и впервые мои слова прозвучали искренне, без защиты сарказмом. — Мне правда жаль, что это зацепило тебя. — Почему он напал именно на меня? — она шагнула ближе, и её голос дрогнул. — Говори, Малфой. Я встретил её взгляд. — Потому что я был с тобой. Валентина считает… что я принадлежу ей. Она будто окаменела. — Что?.. — Да, — продолжил я тихо. — Она считает именно так. — О Мерлин… — Грейнджер прошла пару шагов в сторону, будто пытаясь переварить услышанное. — Не переживай, — добавил я быстро. — Я уже избавился от домовика. Он больше тебя не тронет. — Что ты сделал с ним? — её голос сорвался. — Ты… убил его? — Убил? — я усмехнулся криво. — Чёрт, нет, Грейнджер. Просто объяснил ему наглядно, что будет, если он продолжит выполнять грязную работу своей хозяйки. Её глаза сузились. — Ты его пытал. Я выдохнул. — Да, — признался я, глядя ей прямо в лицо. И замолчал, ожидая крика, обвинений, привычного «ты аморальный человек». Я ждал, что она оттолкнёт меня и уйдёт. Но в груди всё равно жгло. Она не закричала. Не отшатнулась. Не посмотрела на меня с отвращением, как я ожидал. Вместо этого Гермиона медленно подошла ближе, так близко, что я почувствовал запах её волос, что-то лёгкое, свежее, совершенно сбивающее с толку. Она вскинула взгляд, и её глаза вцепились в мои. — Ты это сделал, чтобы защитить меня? — спросила она тихо, почти шёпотом. Я сглотнул, сердце ударилось о рёбра. — Да, — выдавил я хрипло. Она не отступила. — Ты правда боялся за меня? Я закрыл глаза на секунду, будто надеясь, что вопрос растворится. Но нет — он звенел в воздухе, давил, прожигал. И я не выдержал. — Чёрт, Грейнджер… — вырвалось из меня слишком громко. — Да! Я переживал, потому что не знал, как тебе помочь. Я был бессилен! Я не могу допустить мысли, что ты пострадаешь из-за меня. Она замерла, но не перебила. — Это не ты подверглась нападению, — продолжил я, глядя прямо ей в глаза. — Это я. На тебя напал кто-то, связанный со мной. Но вина не твоя. Хоть я и довёл до этого, хоть я и идиот. Голос предательски дрогнул. — Прости меня. Я не хотел, чтобы ты пострадала. Я не предусмотрел, что её чёртов домовик сорвётся с катушек. Она смотрела так пристально, что мне казалось — сейчас она увидит все мои трещины, все слабости, которые я пытался скрыть за холодной маской. — Ты боялся за меня? — повторила она чуть тише, и теперь её голос прозвучал иначе: мягче, глубже, почти… личнее. Я выдохнул, будто признавался самому себе. — Очень, — прошептал я. И в тот миг мир вокруг словно исчез: пустой туалет, холодный мрамор, шорох воды в трубах — всё стало неважным. Остались только её глаза и мои слова, которые я больше не мог удерживать внутри. Она молча смотрела на меня, и прежде чем я успел что-то ещё сказать, её ладони скользнули к моему лицу, и она поцеловала меня. Настоящим поцелуем — без злости, без упрямства, без проклятия. Я замер, растеряв дыхание, и на секунду отстранился, почти в панике. — Как ты можешь… после всего этого целовать меня? — сорвалось с моих губ. — Я просто влюблена в тебя, Малфой, — коротко, твёрдо ответила она. И прежде чем я успел придумать хоть одно возражение, снова втянула меня в поцелуй. Я черт возьми так безумно переживал за неё всё это время. А сейчас она была здесь, живая, тёплая, и это чувство разрывало меня. Я прижал её ближе, так сильно, будто боялся, что она исчезнет прямо у меня в руках. Она стояла передо мной, дыхание сбивалось, глаза горели вызовом и чем-то ещё, от чего у меня сжималось внутри. Её пальцы дрогнули, когда она дотронулась до края моего свитера, и в этом прикосновении не было ни капли нерешительности. С жадной, почти голодной решимостью она потянула ткань вверх. Я позволил — и холодный воздух коснулся моей кожи, но следом её тепло накрыло меня с головой. Её губы тут же нашли мою шею. Горячие, нетерпеливые поцелуи скользнули ниже — по ключицам, груди, животу. Каждый поцелуй жёг, оставлял за собой следы, как будто она ставила на мне собственные метки. Она двигалась медленно, но целеустремлённо, и я слишком хорошо понял, куда всё идёт. — Гермиона… — выдохнул я, сжимая зубы и пальцы, пытаясь удержать контроль, которого уже не было. Она не ответила. Только опустилась ниже, скользнула ладонями к поясу моих брюк и ловко освободила меня от лишнего. В тот миг я вцепился в край умывальника, потому что мир закружился. Когда её губы коснулись меня там, где я меньше всего ожидал, дыхание сорвалось с груди рваным криком. Всё вокруг перестало существовать. Я зажмурился, и каждое её движение выбивало из меня звуки, которых я не мог сдержать. Я сжал её волосы, не чтобы остановить, а чтобы самому удержаться на краю. С каждой секундой понимал: если она продолжит, я окончательно потеряю себя. — Чёрт, Грейнджер… — хрипло вырвалось у меня. — Хватит… Я поднял её с коленей, почти рывком, и жадно поцеловал, будто хотел забрать её дыхание и скрыться в нём. На этот раз я сам разорвал дистанцию: мои руки сорвали с неё куртку и штаны, оставив только тонкую майку, которая липла к телу и подчёркивала каждую линию. Я провёл ладонями по её груди, животу, бёдрам, наслаждаясь тем, как она дрожала подо мной. Я развернул её лицом к стене. Она упёрлась ладонями в холодный камень, но выгнулась навстречу, и я накрыл её шею поцелуями. Моя грудь прижалась к её спине, и я вошёл в неё, сдерживая рывок, но прижимая так, что камень простонал вместе с ней. Её стон эхом отозвался в пустом помещении, обжигая меня изнутри. Мы двигались в рваном ритме — то быстрее, то медленнее, будто проверяя пределы. Её дыхание становилось горячим, хриплым, пальцы царапали стену, оставляя следы, а я держал её бёдра так, будто боялся, что она исчезнет. Но мне нужно было видеть её лицо. Я развернул её к себе, прижал к стене грудью и снова накрыл губами. Её губы дрожали, но поцелуй был таким же жадным, как и прежде. Она вцепилась в мои плечи, и я подхватил её под колени. Она обвила меня, впилась ногтями в спину, и я снова вошёл в неё — глубже, сильнее, чем прежде. Мы целовались, как безумные. Каждый её стон отзывался во мне, каждый мой рывок заставлял её сильнее цепляться за меня. Комната наполнилась шумом нашего дыхания, эхом ударов сердец и шорохом одежды на холодном камне. Я вжимал её в стену, чувствуя, как она крепче обвивает меня ногами, как её тело полностью отдаётся мне. Мы потеряли контроль полностью, растворились друг в друге — в этой ярости, в этой жадной близости, в этой тяге, которую уже невозможно было отрицать. — Гермиона… — выдохнул я ей в губы. Она в ответ только сильнее прижалась, будто хотела, чтобы я никогда не останавливался, будто в этот момент мы могли забыть весь мир. Я двигался быстрее, сильнее, и каждый её стон отзывался во мне эхом, срывал последние границы. Она прильнула к стене спиной, но в тот же миг снова встретила меня поцелуем — жадным, с криком в груди, будто мы оба пытались разорвать эту реальность. Её руки дрожали, ногти царапали мою спину, оставляя следы, и я знал: завтра они будут гореть, но сегодня — это было подтверждением того, что она принадлежала только мне. — Драко… — её голос сорвался, ломкий, полный отчаяния. Я почти зарычал в ответ, подхватил её крепче, сильнее прижал к себе. Она обвила меня ногами так плотно, что я чувствовал каждый изгиб её тела. Мы снова слились в ритме, который становился всё более безумным, пока мир вокруг не исчез полностью. И потом — взрыв. Всё рухнуло, сорвалось. Тела дрожали, дыхание рвалось наружу, и я больше не мог сдерживать ни одного звука. Мы сорвались вместе, в один миг, словно провалились в одну бездну, держась друг за друга до боли. Я чувствовал, как она дрожит в моих руках, как её дыхание сбивается и как её губы шепчут моё имя, словно молитву. Мы ещё какое-то время оставались прижатыми к стене, не в силах оторваться. Потом я осторожно опустил её на пол, и мы оба тяжело осели, будто ноги отказались держать. Она лежала у меня на груди, волосы спутались, щёки пылали. Я гладил её по спине, сам ещё пытаясь отдышаться. Тишина в туалете была почти оглушающей — слышался только наш хриплый, тяжёлый вдох и стук сердец, который никак не мог успокоиться. Я провёл пальцами по её щеке и, сам не веря, что говорю это вслух, прошептал: — Я не могу сказать то слово, Гермиона. Ещё не могу. Но ты должна знать… я чувствую. Это слишком сильно, чтобы игнорировать. Я ожидал вспышки — злости, обиды, привычного «Малфой, ты трус». Но она лишь подняла голову, взяла моё лицо в ладони и прошептала в губы: — Я могу подождать, пока ты скажешь это. А пока… я могу быть первой. Она вдохнула глубже, и я видел, как ей тяжело. Но её слова прозвучали так ясно, будто ударили током: — Драко Малфой, я безудержно влюблена в тебя. Я не знаю, что с этим делать. Просто скажи, что я тебе нужна, и я останусь. Я закрыл глаза и прижал её к себе сильнее, чем когда-либо. — Да, Грейнджер, — мой голос дрогнул, но был твёрдым. — Ты мне, чёрт возьми, очень нужна. Даже не представляешь, насколько. Её глаза расширились — она явно хотела услышать это, но не была готова принять. — Можно ли считать, — прошептала она, — что это признание? Я кивнул. — Да. И впервые тишина вокруг стала не врагом, а укрытием. После моего «да» повисла тишина. Но это уже не была неловкая пауза — скорее, слишком насыщенный момент, в котором мы оба переваривали сказанное. Воздух между нами был тяжёлым, как перед грозой. Гермиона всё ещё держала моё лицо в ладонях. Её пальцы дрожали, но хватка была твёрдой. Её дыхание касалось моих губ, и я видел, как она пытается собраться, как будто слова, что она ищет, слишком острые, чтобы их произнести. В её глазах — слёзы, блеск которых не разрушал её силу, а только подчёркивал. И тот же упрямый огонь, из-за которого она всегда шла до конца. — Ты понимаешь, что теперь всё станет ещё сложнее? — её голос был тихим, но в нём слышалась решимость. — Мы… мы не можем просто выйти завтра в коридор, держась за руки. Я усмехнулся — горько, но искренне. — Да уж. Представляю лица Поттера и Уизли. Думаю, меня точно сожгут заживо. Она не улыбнулась. Её руки сползли к моим плечам, и она крепче прижалась ко мне, будто искала в этом опору. — Я не боюсь их, — сказала она твёрже. — Я боюсь… себя. Боюсь, что эта связь раздавит нас обоих. Я провёл ладонью по её волосам, пальцы утонули в их мягкости, и впервые мне не захотелось отпускать. — Грейнджер, я сам боюсь. Каждый день. Я не представляю, как всё это должно работать. Как мы выдержим их взгляды, их слова. Но есть одно, в чём я уверен: я не отпущу тебя. Она вскинула на меня глаза. В них отразилась моя решимость. — Даже если всё вокруг будет против? — Особенно если всё вокруг будет против, — сказал я твёрдо. И впервые в жизни в моём голосе не было привычного сомнения. Она замолчала, и я почувствовал, как её тело расслабилось в моих руках. Это не была сдача. Это было доверие. Её дыхание стало глубже, спокойнее, и я понял: она позволила мне удержать её. — Значит, будем держать это в тайне? — её слова прозвучали скорее как утверждение, чем как вопрос. — Пока да, — согласился я. — Пусть это будет только нашим. Никто не должен знать. Она кивнула, и я поцеловал её снова. Не жадно, не безумно, как раньше, а осторожно, будто впервые учился целовать. В этом поцелуе было всё, что мы боялись назвать, но уже не могли отрицать. Мы сидели на холодном каменном полу, в заброшенном туалете, среди шёпота старых труб и капель, падающих в раковины. И в этом странном укрытии, где никого не было, кроме нас, я впервые ощутил, что принадлежу не только себе. Завтра начнётся новая игра. Будут взгляды, слухи, подозрения, ловушки. Я знал это. Но в эту ночь она была рядом. И это было всё, что имело значение.