В бессмертии, смерти и после

Уже месяц Чонгук живет в городе. Он несколько раз он видел Хаквона, стараясь, чтобы тот не приметил его. Но бояться омеге было нечего – никого кроме себя альфа не замечал. Было, однако, одно исключение, которое вскрыло все раны Чонгука, безжалостно откинув его на десять лет назад, туда, где он был совсем юным влюбленным омегой, которого так жестоко разбили, бросив в одиночестве умирать, истекая кровью. Хаквон женился. И на свою жену, что была совсем не похожа на Чонгука – хрупкая светловолосая, почти девочка, он смотрел с обожанием. Та же в ответ светилась счастьем и любовью, не сводя восхищенных глаз со своего мужа. И это зрелище доломало что-то внутри. Вернувшись на свой чердачок, который снимал над уютным трактиром, омега до сумерек сидел неподвижно на краю узкой неуютной постели, глядя в одну точку и почти не моргая. Кто решает, кому быть счастливым, а кому нет? Кому дать все, а у кого отобрать последнее, безжалостно лишая даже малейшего повода для радости? Кто исчисляет меру страдания, что отведены человеку в этом мире? Как посмел Хаквон взять на себя роль судьи? Как посмел он решить, что их ребенок, и Чонгук вместе с ним, жить не должны? Все прошедшие десять лет знахарь думал о том, что этот альфа просто не способен любить, что у него нет простых человеческих чувств, а сегодня он увидел, что есть. Что это его – Чонгука, альфа решил стереть как досадную помеху, а эту омегу действительно любит. И в этой горестной неподвижности, рассыпаясь от боли, сводя себя с ума воспоминаниями, что прокручивал в голове раз за разом, омега решил – сегодня. Он пойдет сегодня. Хватит уже планировать, сомневаясь и решаясь заново, а по факту издеваясь над собой. Пора покончить с этим и жить дальше. Или НЕ жить. Но закрыть, наконец, этот этап своей жизни. *** Княжий терем встретил его тишиной. Не желая лишних жертв, Чонгук пробирался тихо, обходя стражу в ипостаси Шессы, бесшумной тенью скользя к покоям князя. Он никого не встретил, ему никто не помешал. На удивление легко нашел нужную комнату, которая оказалась не заперта. Будто сам Чернобог вел его, прокладывая путь. Обернувшись в спальне Хаквона, Чонгук стоял сейчас над супружеским ложем, разглядывая спящих. Он жадно вгляделся в лицо альфы, которого когда-то так слепо любил, и не находил в нем того, кто приезжал к нему в избушку посреди глухого леса. Годы разгульной жизни, безграничной власти и безнаказанности оставили свои следы на лице князя. Его супруга рядом – почти дитя в сравнении с ним. Льняные волосы раскинулись по подушке, личико безмятежное, дыхание ровное. Она лежит на спине, и Чонгук видит то, что окончательно мутит ему рассудок – омега тяжела. Ее живот уже достаточно большой, чтобы не перепутать его с полнотой, она во сне бережно кладет на него руку, а знахарь задыхается, глядя на нее. Слезы неконтролируемым потоком омывают лицо, скатываясь по шее на грудь. Это не слезы жалости, это злые слезы, это знак, что омега окончательно утратил контроль… и милосердие. Ступая бесшумно, Чонгук запирает дверь, находит крепкие тряпки, которыми привязывает Хаквона к кровати. Как хорошо, что альфа выпил перед сном, это сделало его сон крепким, позволяя омеге как следует подготовиться к его пробуждению. Продолжая хозяйничать в чужих покоях, Чонгук зажигает свечи и подходит к юной княгине, усаживается ей на ноги, придерживая руки, и зовет тихонько: – Княгиня… Девушка просыпается, смотрит с непониманием, которое медленно сменяется ужасом. – Чшшш, – шепчет Чонгук, – давай-ка, милая, разбудим твоего супруга. – Хаквон, – чуть слышно пищит юная омега, – любимый, просыпайся. Чонгука коробит от этого “любимый”, но он не подает виду. Хаквон просыпается медленно, алкогольный сон не хочет его отпускать. Он пытается опустить руки, потом дергает ногами, постепенно понимая, что не может пошевелиться. – С добрым утром, любимый, – приветствует его Чонгук. Альфа замирает. Он помнит этот голос. Не сказать, что скучает или мучается чувством вины, но помнит. – Чонгук… Но ты же… – Что? Умер? Как наш ребенок? Князь молчит. – Нет, Хаквон, мне повезло выжить. И сейчас я отберу у тебя то, что ты отнял у меня. Чонгук смотрит на княгиню, с удовольствием замечая, как начал биться связанный князь, в попытках освободиться от пут. – Не старайся, я связал тебя на совесть. И кричать тоже не советую. – Господин, – прошелестела девушка, – пощадите, я на сносях… Ради ребенка… – Ради ребенка… – глухо повторил омега, – мне было восемнадцать, когда я забеременел от него, – кивает на князя, что все еще пытается освободиться, – Я не знал, кто он, ничего не ждал и не требовал, просто любил. А он в ответ на мои чувства, напоил меня какой-то гадостью, что убила моего ребенка и должна была убить меня. Княгиня замирает, смотрит неверяще на омегу, чья крепкая хватка пригвоздила ее к постели, на мужа, которого она слепо обожала… – Прости, – решившись шепчет девушке Чонгук и кусает ее. Впивается видоизменившимися зубами в ее лебединую шею, впрыскивая яд. *** Чонгук не спит. Сколько уже? Неделю? Месяц? У него перед глазами агония невинной жертвы. У него в ушах звериный крик Хаквона и хруст костей, что он себе ломает, пытаясь вывернуться из тряпок, которыми был связан. Гул голосов и топот стражи за дверью, вкус крови и развороченное волчьими зубами горло врага. Он не жалеет Хаквона, это сейчас то единственное, что приносит омеге удовлетворение – свершившаяся месть. Не дает спать ему совсем другое – широко раскрытые от боли и ужаса глаза княгини. Хрустальные слезы, катившиеся по ее щекам, тихая агония смерти… Осознание того, что он наделал, ровно в тот момент, когда стало непоправимо поздно. Секунда. Одна секунда разделила его мир на До и После. Еще раз. Миг промедления и Чонгук смог бы взять себя в руки, пришел бы в себя, понимая, что то, что он собирается сделать – чудовищно. Непростительно. Он не дал себе этой секунды. Он отнял невинную жизнь и не представлял, как ему теперь с этим жить. Он сбегал из города, понимая, что от себя ему так легко убежать не получится, что эти глаза, это невинное личико будут преследовать его ближайшую вечность. А на следующий день после возвращения домой к нему явился Перун. Самый неожиданный гость, которого можно вообразить, но Чонгук даже обрадовался – если его сейчас убьют, может быть в посмертье ему станет легче? Может быть жизнь за жизнь сможет послужить искуплением? Но Перун никогда не был милосерден. – Ну привет, Чонгуки, – насмешливо тянет незваный гость. Бог всматривается внимательно в лицо омеги, просвечивает насквозь, издевается: – А я недооценил тебя. Маленькая мстительная сучка. – Зачем пришел? – в голосе лед, а внутри все трясется. – Передать привет из Прави. До нас дошли слухи о чудовищном преступлении…– расширяет глаза в притворном ужасе, – как же ты мог?? Громовержец сделал паузу, жадно впитывая реакцию омеги. – И ты пришел меня убить? – Пха! – искренне не сдержался бог, – благословить тебя смертью? Отправить под крылышко твоих обожаемых Морена с Кощеем? Нет, дорогой, мы решили оставить тебя здесь. Из омеги будто выбили весь воздух. – Ты будешь охранять границу Яви и Нави, не имея возможности ее переступить. Неплохо мы придумали, а? Навеки заперт в ненавистном мире, в шаге от границы, без возможности ее пересечь. – Что я должен делать? – задал вопрос бесцветным голосом. – Сам разберешься, – отмахнулся громовержец и еще раз окинув омегу взглядом, исчез. *** Он потерял счет времени. Когда это случилось? Через год или через десять лет? Сколько времени уже прошло? Чонгук давно не помнит. Он просто живет. Если это можно назвать жизнью, хотя… Он жил так и раньше, до всего – собирал травы, ухаживал за домом, держал небольшое подворье, дружил с Чимином. Только раньше в этом был смысл. Он был юн, мечтал о большой и чистой любви, что встретит своего альфу и обязательно сразу поймет, что он – тот самый, и будут они счастливы и родят много детей. Что ж… Встретил. Но не понял. Не понял того, что был игрушкой, приятной и безотказной, чтобы расслабиться вдали от мира, без проблем и обязательств. А потом выкинуть, потому что можно – никто не хватится, никто не защитит. А теперь… Быт тот же, дом тот же, друзья, хвала богам, рядом, но смысла в этом всем больше нет. Черная бездна внутри поглощает все без остатка, без шанса, что она когда-нибудь насытится. Все одно, день за днем, день за днем, день… Пару раз прилетала Сирин, иногда появлялся кто-то из богов, что было странно для Чонгука, но по-видимому, обыденно для них. Хотя, вряд ли есть чему удивляться, если после всего произошедшего, Чонгук, очевидно, уже не был обычным человеком, или даже человеком вообще... Яра и Шесса остались с ним, также как дар Сирин и способность лечить прикосновением. Он по-прежнему видел границу, мог провести через нее, когда это требовалось, но сам перейти не мог. Не мог даже, как раньше, открыть окошко, чтобы хоть словом перекинуться с теми, кого оставил там, в ставшей родной Нави. Интересно, ему когда-нибудь дадут умереть? У его наказания вообще есть срок давности? По его скромным подсчетам, ему давно пора было состариться и умереть, но он все еще здесь, не изменившийся и не состарившийся ни на день. Жаловаться, конечно не на что: каждый день приходит Чимин, все время где-то поблизости Хосок, а вместе с ним – грибочки/ягодки, и все так же, как и много лет назад, каждый день на молочко приходит Юнги. Иногда Чонгук почти напоминает себя прежнего – тоска отступает, он может смеяться и веселиться, но иногда бездна берет свое. Сегодня его состояние – легкая меланхолия. Он снова ушел в свои мысли, гуляет по лесу, не осознавая, куда несут его ноги. Из задумчивости его вывел большой черный ворон, что шумно хлопая крыльями опустился на плечо омеги. – Врашек, – обрадовался Чонгук, – где ты был? * Вран, или ласково Врашек, появился у омеги лет десять назад. Чонгук так же, как и сейчас, неприкаянно бродил по лесу, не замечая, что забрался уже в самую чащу. Тогда его привел в себя непрекращающийся тонкий писк, что ввинчивался в уши, заставив поморщиться. Сделав еще несколько шагов, Чонгук находит, наконец источник звука – это птенец. Маленький, еще не оперившийся, с большим черным клювом и в целом довольно уродливый. Откуда он здесь? Выпал из гнезда или вытолкнули? Если оставить его здесь, он погибнет, но зачем он Чонгуку? Естественно, не за чем. И так же естественно, что знахарь не может оставить его здесь умирать. Не ему решать, кто будет жить, а кто умрет. Больше нет. Выхаживали птенчика все вместе, особенно старался леший, это вообще по его части. Когда через два месяца коллективных усилий птенец окреп и подрос, Чонгук попытался его выпустить, пока еще молодой. Тот полетал вокруг омеги и присел на ветку над его головой, а когда успокоенный знахарь развернулся в сторону дома, пернатый с заполошным карканьем устремился за ним. – Домой, – хрипло каркнул Вран в ухо обалдевшему омеге, усаживаясь на его плечо и почти до боли впиваясь в него когтями. – Ну, домой, так домой, – смирился Чонгук, пригладил пальцем перышки на голове птицы и направился к дому. Так и остался Вран у омеги, став еще одним его другом. Глядя на то, каким умным, даже для ворона, был Врашек, омега иногда подозревал Велеса в причастности к его появлению в жизни омеги. Юнги загадочно улыбался, Хосок разводил руками и пожимал плечами, а Чимин и правда ничего не знал. Вран был птицей говорящей – не просто повторял заученные фразы, как это могут делать его собратья. Он говорил. Сам. Чонгук часто мог беседовать с ним о разном, когда остальные разбредались по своим делам. Кроме того, у птицы обнаружилась еще одна способность, которая не могла не обрадовать знахаря. Вран летал меж миров. Он мог отнести весточку Морену, передать гостинец Скиперу и обменяться новостями с Кощеем. Бесценный дар, который омега оценил по достоинству и был безмерно благодарен. * Вран не успевает ответить, отвлекаясь на голоса. Кто-то блуждает по лесу, и тут может быть только два варианта – люди заблудились или им нужна особая помощь, какую никто, кроме Чонгука оказать не может. – И никто не помнит, с каких пор он здесь живет, – хриплый мужской голос, явно старается нагнать жути на собеседника, – еще прапрабабка моя ходила к нему за помощью. – Тятя, а Йеджа не съест меня? – Нет, он не злой. Странный, иногда страшный, если со злом придешь, но сам по себе не злой, – мужчина помолчал, – скоро придем уже, сам посмотришь. – Но ведь змеиная ведьма, так его прозвали? – явно не понимает пацаненок. – А разве змеи злые? – Нууу… – Вот и нууу. Ни одна змея еще никого не ужалила, пока на хвост ей не наступишь. Так и он, Йеджа – первый никогда не обидит, но всегда ответит. – Ой… Тятя… – бормочет в ужасе маленький альфа, натыкаясь на того, о ком говорили с отцом. Обознаться невозможно – перед ним Йеджа, вот и ворон огромный у него на плече. Заслушавшись, мальчишка чуть сбился с пути, отстав от отца и забрав влево, и вот результат – он стоит один перед жутким омегой (со страху пацан додумал несуществующих деталей, чуть ли не хвост под юбку приделал) и не знает, что ему делать. – Тятя! – зовет громче, а голосок дрожит. – Ну чего тебе, шалопай? – выходит к месту встречи взрослый альфа, – Йеджа… – шепчет со страхом и уважением, а потом спохватившись начинает поклоны отбивать. Пацан стоит, рот разинув, отец дает ему подзатыльник и шипит: – Поклонись Йедже, сейчас же… Мальчишка кланяется, а Чонгук с Враном смотрят на это представление, даже не зная как реагировать. – Зачем пожаловали? – спрашивает, наконец, прекращая мучения крестьян. – Помощь твоя нужна, – переходит к делу мужик, получив разрешение, – жена у меня болеет, знахарь помочь не может, лекарства не помогают… Спаси ее, Йеджа, богами молю, шестеро деток у нас, осиротеют без матери. Чонгук смотрит на мужика внимательно, не моргая. Он привык уже к своему новому имени – настоящее среди живых помнить было некому, вот и прозвали его змеиной ведьмой, что лес охраняет – Йеджей. Глаза омеги застлала пелена белая, как у Морена, и узрел он небогатый дом на краю деревни, а в доме на полатях лежит женщина. Исхудала, пожелтела вся, дышит тяжело с хрипами и присвистами, рядом с ней девочка лет шести, тряпочку мокрую на лоб кладет. Знахарь чувствует – жар у нее, сгорает женщина в лихорадке, еще немного, даже он не поможет. Девочка смотрит на мать со страхом и надеждой, губы шевелятся – молится. Да только молитвы давно уже никто не слушает, боги своими делами заняты. Чонгук смаргивает, и белый туман отступает, возвращая зрачок с почти черной радужкой. – Идем со мной, – говорит омега альфам, – дам лекарства для жены. – А взамен? – А взамен твоя дочь три года у меня проживет, делу знахарскому научится. – Тятя! – взвыл пацаненок, – не отдавай ведьме Ладку! Заест ведь ее, не вернет! Мужик бледнеет, снова прикладываясь тяжелой ладонью по затылку бестолкового сына, а Чонгук смеется в голос, не сдержавшись. Даже Вран пару раз каркнул, забавляясь, на что мужик совсем с лица спадает. – Пошли, – скоро успокаивается омега, – у вас времени мало, еще немного и поздно будет. Он дает мужику травы, рассказывая два раза, как их готовить и поить. Заставив повторить, отпускает визитеров с миром, добавляя, что через месяц ждет девчонку. Чонгуку не скучно в лесу и ученики ему не нужны, но… Он просто делает это для людей – делится знаниями с теми, кто может их принять и помогать другим. Заставляет приводить детей, чтобы дорога к нему не забывалась, оставляет возможность обратиться к нему за помощью. Даже если его бояться, как огня, сочиняя про него небылицы, пугая ими детей. Бывает такая нужда, что сильнее страха. *** Время идет, ученики сменяют друг друга, количество легенд растет, все больше тайн окружает загадочную лесную ведьму. Как ни странно, Чонгук остается собой. За века, что прошли с того страшного дня, с той роковой ошибки, он сумел смириться с тем, что сделал. Смириться, но не простить. Сейчас омега живет один – не так часто являются люди, способные перенять его знания, принять часть его сил. Те, кто действительно способен стать его учеником. А остальные и у простой деревенской бабки при желании научиться могут. Чонгук спокойно занимается своими делами, напевая веселые песенки, которым научила его последняя ученица, что была лет тридцать назад. В дом заходит Юнги. Без стука, как обычно, не здороваясь, сразу садится за стол, наливая себе молока. Чонгук оставляет свое занятие и смотрит на Баюна внимательно – что-то не так. Кот смотрит на омегу как-то настороженно, тревожно. – Что стряслось? – задает вопрос знахарь. – Ты Велеса давно видел? Чонгук поднимает глаза кверху, вспоминая. – Не помню, – сдается, наконец, – а что? – Он женится. – И? Баюн молчит, смотрит. – Ну что ты от меня хочешь, Юнги? Хорошо, что женится, пусть у него будет жизнь, пусть будет счастлив. Он это заслужил. – Он не будет… – тихо говорит Юнги, – я видел. – А ты поменьше в чужие судьбы подглядывай, глядишь и жить проще будет, – сердится омега, – хорошо, что ты мою не видишь, – продолжает сердито бормотать. – Ты бы тоже смотрел, если б мог, – отбивается Юнги. Он искренне переживает за друга. – Я могу, – отвечает знахарь, – да только не в свои дела не лезу. Даже добра желая. – И свою можешь? – А свою не могу, – горько отзывается, – и как прощения и смерти заслужить тоже не знаю. – Так смерти хочешь? – Хочу, – просто отвечает Чонгук, – но все еще здесь. Ладно, не будем об этом – я двести лет грустил, довольно. – Твоя правда, – кивает Юнги, – к чему плакать над тем, чего изменить все равно не можешь. – Чонгук! – врывается в дом Чимин, – Чонгук! Велес женился! – И ты туда же, – обреченно бормочет омега, – меня уже просветили. Юнги от стола машет рукой мавке. – Ой, Юнги, ты здесь уже, – осекается Чимин. – Так и чего ты от меня хочешь в связи с сим событием? – вопрошает знахарь у мавки. – Ну вы же… Чонгук ругается себе под нос. – Триста. Лет. Назад. – отчеканивает знахарь, – ради мести, для дела. Что вы оба себе придумали? Чимин мило пыхтит, разглядывая свои маленькие бледные ручки, что умилительно положил к себе на колени поверх длинного платья. – Чимин, милый, придумай другую красивую сказку, у этой продолжения не будет. Ты лишь каждый раз расстраиваешься сам и сердишь меня. Обрати свое внимание на Хосока или вон, на Юнги. Баюн и Мавка смотрят друг на друга, Чимин становится чуть бледнее обычного и отворачивается поспешно. Юнги поджимает губы, продолжая молчать. – А что? – подзуживает омега, – вы же у нас такие… такие… все о любви да счастье мечтаете, так почему бы не попробовать? – Ты же знаешь, что мы не можем, – обижается Чимин, – души у нас для этого нет. – У меня тоже, – отрезает знахарь, – еще раз услышу имя Велеса, на порог не пущу. Ни одного из вас. Ясно? Откуда-то из под потолка подтверждением звучит сердитое карканье, и Вран выдает: – Н-н-надоели! Тема, наконец-то, закрыта. Чонгук знает, что ненадолго – лет через двадцать-тридцать все опять начнется с начала, но и такой передышке рад. Он прекрасно понимал, к чему все эти разговоры, знал где-то в глубине его черных как ночь глаз эти неугомонные видят то, что омега прячет даже сам от себя. Знал, что небезразличен Велесу, даже спустя три столетия. Знал и то, что им не дано, и превращать это в свое очередное наказание он не собирался. Лучше так, не давая чувствам волю, не привязывая Тэхена к себе, не давая любви превратиться в трагедию, что погубит их обоих. Омега искренне рад, что Велес, наконец, решил жениться. Надеется на то, что жена подарит ему то, что Чонгук никогда не сможет, что бог будет счастлив, пусть не вечно, а лишь человеческую жизнь, зато по-настоящему. – Почему ты запрещаешь себе любить? – тихо спрашивает Чимин, когда Юнги спустя пару часов уходит. Чонгук смотрит на мавку долго, внимательно. Вопрос – не попытка сватовства, интерес искренний. Он слишком давно перестал быть человеком, забыл каково это, пытается головой понять чувства, но не выходит. Чимину важно понять омегу, ведь тот его единственный друг на протяжении трех веков, он хочет ему счастья. Что бы это ни значило. – Я не могу, Чимин. Не могу любить сам, не могу принять чью-то любовь, это слишком. Человек, сотворивший то, что сотворил я, просто не заслуживает любви, счастья. Таково искупление. Я буду здесь, на границе миров до тех пор, пока не буду прощен, а потом просто вернусь в Навь. Я знаю, ты желаешь мне добра, но прошу тебя не заводить эту тему. И Хосоку с Юнги передай, особенно второму. – Извини, – тихо говорит Чимин. Он в этом лесу так давно, что не помнит ни жизни своей, ни смерти. Знает только, что сам утопился – по другому мавками не становятся. И сейчас он сидит и думает: а в чем была причина? Из-за любви погубил себя, или из-за ее отсутствия? Так стоит ли она того, если и так, и так погубить может? Сколько боли было в его жизни, что он решил прервать ее? Или просто по глупости и горячности, не поискав другого решения, проявив слабость? Но ведь что бы он не чувствовал тогда, это привело его к вечному существованию в лесном озере, без души, без памяти, утратив свою суть до конца этого мира. Так почему же ему так страстно хочется, чтобы у Чонгука было то, из-за чего он сам вошел в воду с камнем на шее? Неужто хочет ему такой же участи? Вопросы, вопросы, вопросы. Чонгук видел, что мавку что-то гнетет, но не лез, потому как помочь все равно не смог бы. Дал время подумать, продолжая заниматься своими делами, изредка тихо переговариваясь с Врашеком. А Чимин все сидел и сидел, опустив голову и перебирая свои маленькие красивые пальчики. Омеге вдруг тоже стало интересно – почему? Неужели его – такого красивого и нежного – отвергли, и он, не пережив, утопился? Или, напротив, прельстившись на его красоту, омегу потребовал к себе в мужья кто-то ужасный, имеющий деньги и влияние? Этого уже никогда не узнать, это осталось в далеком прошлом. Есть только сейчас. И сейчас милая зеленовласка сидит на его кухне и напряженно размышляет о чем-то важном. – Прости меня, – выдает Чимин спустя еще некоторое время, – прости, я больше не стану говорить о Велесе. Я просто… Я не помню, не знаю, как это – чувствовать, но мне почему-то очень-очень хотелось, чтобы у тебя это было. Но если ты не хочешь, не мне решать, я просто хочу оставаться твоим другом. Позволишь? Чонгук смотрит на большие глаза, что так невинно смотрят на него, и понимает, что, вряд ли найдется что-то в этом мире такое, чего он не сможет простить Чимину. Не после всего, что они пережили. – Пока я жив и, возможно, после, – улыбается знахарь. – Спасибо, – тихо благодарит, раскрывая объятья. *** – Я был у Чонгука, – как бы между прочим говорит Юнги. Плечи Велеса напрягаются при звуке этого имени, лицо каменеет: – Зачем? – Мы друзья, – пожимает плечами Баюн, – твоя, между прочим, инициатива. – Зачем ты мне говоришь об этом? – Думал, тебе будет интересно. – Мне уже давно не интересно, Юнги, и ты прекрасно об этом знаешь. Он отверг меня, а я не из тех, кто принуждает. Завтра я женюсь, у нас с Ксанкой будет обряд. – И ты ее любишь? – с сомнением спрашивает Баюн. – Люблю, – отвечает, – просто по-другому. – Я не понимаю, – честно признается, принимая поражение. – Одной любви недостаточно, Юнги. Просто любить мало, даже если это взаимно. Завтра я женюсь на той, кого люблю, пусть и немного иначе, на той, кто любит меня, искренне отвечает взаимностью. Это гораздо важнее, уж ты-то должен знать. – О чем это ты? – Ты знаешь. Придешь завтра? – Конечно. Если ты счастлив, я искренне этому рад, только не ври себе. – Не буду, обещаю. *** Сидя за праздничным столом, склоняясь к молодой жене под крики “Горько!”, на краткий миг Тэхен увидел перед собой вместо ярко-голубых глаз черные. Сморгнув наваждение, он приник к розовым устам с нежным поцелуем. Он не позволит мороку испортить свадьбу, не позволит прошлому проникнуть в его настоящее. Свадьба с Ксанкой – не попытка убежать от себя или от прошлого. Он действительно полюбил эту девушку, такую юную, невинную, не изломанную, как они с Чонгуком. С ней должна получиться семья, такая, как он мечтал когда-то – настоящая, любящая. В ней он сможет продолжиться. Велес надеется на это, а жизнь покажет. Он не заглядывает в будущее сам и запретил Юнги. Эту маленькую жизнь он решил прожить как человек – женившись на человеческой женщине, проведя эти годы в Яви, среди простых смертных. Ксанка не сводила сияющих глаз с мужа. Как же ей повезло – супруг добр, силен, относится к ней хорошо, руки не поднимает. А уж красив: подружки все от зависти извелись, одна даже оклеветать ее пыталась, чтобы такого жениха видного себе забрать, да только не вышло у нее ничего. Свадьба вышла веселой, гости ели, пили, плясали, желая счастья молодым. А когда пришла пора молодым уединиться для первой брачной ночи, проводили их в новый, специально для них отстроенный дом. * Сегодня свадьба Тэхена. Чонгук не звал бога этим именем даже про себя, разрешив себе это только сегодня. Омега сделал свой выбор и не жалел о нем, и менять ничего не собирался. Но почему-то именно сегодня так потянуло его посреди ночи выйти на улицу и, усевшись на высоком крыльце, до самого рассвета смотреть неотрывно на черное небо, усеянное золотистыми звездами. *** Десять лет спустя – Тэхен, – позвала еле слышно женщина. Он услышал, подошел, взял за исхудавшую руку. – Любимый мой, – нежно прошептала она, глядя на мужа. Велес сморгнул пелену, застлавшую глаза, и поднес руку жены к губам. – Ксана… – Обещай мне, что не бросишь сына, когда я умру. – Ты не умрешь, я не позволю… – Обещай мне, Тэхен. Пусть Троян всегда при тебе будет, не дай его никому в обиду. – Обещаю. К вечеру Ксане стало хуже. Знахарка, которую приглашали раз за разом, сделать ничего не могла, боги, которых Велес просил о помощи, отказали. Все просто: удел смертных – смерть. У кого раньше, у кого позже. Значит, пришел ее срок и переплетать нити судеб никто не собирался. Тэхен в отчаянии метался по дому, трехлетний Троян сидел потерянный на лавке у окошка и тихо боялся, не решаясь привлечь к себе внимание взрослых. Он не понимал, что происходит, почему мама перестала смеяться и целовать его, обнимать и кружить над головой – не долго, но так весело. Почему тятя ходит задумчивый и даже злой, он раньше никогда таким не был – суровая складка между бровей и плотно сжатые губы. Страшно. И холодно. Как бы не оттягивал Велес этот миг, вариантов у него больше не оставалось. Тут дело уже не в гордости, а в жизни его жены, матери его ребенка. * – Чонгук! Омега выходит на крыльцо, смотрит удивленно: – Велес? – Мне нужна твоя помощь, – прямо заявляет мужчина. Некогда ходить вокруг да около, расшаркиваясь, он и так слишком долго оттягивал этот визит и теперь искренне боится, как бы не было поздно. – Я слушаю, – складывает руки на груди. – Моя жена умирает… Никто не может помочь, только ты… Пожалуйста, Чонгук. Омега смотрит на мужчину перед собой – осунулся, кажется, даже постарел, если боги вообще стареют, но впечатление именно такое. Не спрашивает ни о чем, не задает вопросов, тянется мысленно к женщине, видит ее перед собой. Красивая, отмечает невольно, но уже не в мире живых. Совсем немного ей остается, впрочем, Чонгук видит одно решение. Сомнительно, но попробовать стоит. – Я помогу, – говорит он Велесу, потом уточняет, – попытаюсь. Глаза омеги застелены белой пеленой, как всегда когда он смотрит. Никогда ранее он этого не делал, но сейчас все силы бросает на то, чтобы помочь. Делится. Собой, своей жизненной силой, переливая ее из своего, слабеющего на глазах тела, в тело женщины. Он забирает ее из мира мертвых, зовет обратно, к мужу, к сыну, а сам собирается уйти вместо нее. Наконец-то он будет свободен… – Велес, стой! – раздается истошный крик Юнги. Чонгук вздрагивает, но продолжает, торопится. Он так хочет успеть… – Велес, он идет вместо нее! Останови его! – в голосе кота, всегда такого спокойного, немного безразличного и насмешливого, сейчас пробиваются истеричные нотки, – Чонгук! Не смей! Вернись, слышишь? Огромные сильные руки хватают омегу за плечи: – Чонгук! Остановись, – властный голос Велеса раздается совсем близко. Знахарь все еще пытается продолжить, он не может упустить такой шанс. – Я приказываю тебе, – рычит в лицо, встряхивая, – смотри на меня, омега. Белая пелена уходит, возвращая черноту глаз. Чонгук чуть ли не с ненавистью смотрит на Велеса, с отчаянием на Юнги: – Зачем? – спрашивает у кота, смаргивая непрошенные слезы, – зачем, Юнги?? Я ведь почти успел… Омега обмякает в руках Велеса, тот откровенно паникует, глядя на друга. – Он жив, – успокаивает Баюн, – еще бы немного и все, но мы успели. Велес бережно заносит омегу в дом и укладывает его на диван. Смотрит на него, осознавая, какой выбор сделал. – Велес, – тихо окликает его Баюн, – иди попрощайся, ты еще успеешь. * Дома бог застает суету: все бегают, причитают, сталкиваясь друг с другом и продолжая бестолковую беготню. Троян сидит все на той же лавке, только глаза его полны слез, а во рту он держит большой палец, чего с ним уже очень давно не случалось. Велес проходит в спальню, Ксана еще жива. Он выгоняет всех бабок-соседок-родственниц, лишь просит кого-то из них побыть с мальчиком, пока он не выйдет. – Ксана, – зовет тихо. Женщина открывает глаза: – Тэхен… – улыбается бледными губами, – ты вернулся. Я так боялась, что ты не успеешь… Слабеет на глазах, но старается улыбнуться. – Я не мог опоздать… – Не мог… Но чуть не опоздал, чуть не отпустил его… – Что? – не понимает… не верит. – Чонгук. Он так рвался уйти вместо меня, но сейчас мой черед. Его пора еще не пришла. Ты не оставь его, Тэхен… Он ведь тоже тебя любит… Мужчина поверить не может в то, что слышит сейчас от жены. – Что ты…? – Я знаю про него, любимый. Всегда знала… – Я люблю тебя, – твердо говорит Велес. – Я знаю, но и его ты любишь тоже. Ты иногда звал его по ночам, я слышала. – Это… – Ты был со мной, ты любил меня, я всегда это чувствовала, не виню тебя… Силы стремительно покидают женщину, ей нельзя говорить так много, но она хочет, хочет это сказать. Оставить мужа не с чувством вины, а заставить поверить в будущее. – Не бросай его, он такой хрупкий, и любит тебя. А мое время вышло, так было предрешено изначально… Ее рука обмякает и выскальзывает из ладони Велеса. Она еще дышит, но ее глаза уже видят идущего ей навстречу Морена. Последняя слеза скатывается по ее виску к волосам, и женщина покидает этот мир. * Несмотря на все слова Ксаны, Велес ненавидит себя. Десять лет его любимая жена знала, что он любит не только ее. Что есть кто-то, кто не дает покоя по ночам, чье имя срывается с уст в минуты потери контроля. Кто-то, чью жизнь он выбрал в решающий момент. Утопиться в черной тоске не дает лишь мальчик с огромными голубыми, как у матери, глазами. Его сын, который не понимает, почему ушла мама, и как теперь ему быть, когда всем не до него. Несколько дней Тэхен был не в себе, он толком не помнит похорон, поминок, ничего. В себя он приходит от слез сына, получившего затрещину от какой-то смутно знакомой тетки, и грубый окрик, чтобы не мешался под ногами. Ударили его сына, а боль, замешанную на жгучем стыде, испытал он. Злая бабища еле-еле унесла тогда ноги, а Тэхен, быстро придя в себя, стал воспитывать сына. ** Когда Чонгук открывает глаза, на улице уже сумерки. Он лежит какое-то время, вспоминая и осознавая, что именно произошло. Злые слезы просятся на глаза, и он их не сдерживает. – Ну как ты? – с тревогой в голосе спрашивает Юнги. Омега открывает глаза и смотрит на встревоженного кота. Смотрит с болью и ненавистью, от которой Баюну хочется отшатнуться, прикрыться. – За что ты со мной так, Юнги? – омега рыдает, не стесняясь своей слабости, – за что? – Ты не должен был уходить, – тихо, но твердо. – Не тебе решать. Ты не имел права говорить ему. Не хочу тебя больше видеть. – Чонгук… – Убирайся! – срывается на крик, – пошел вон, Юнги! ВОН! * Хосок, Чимин и Юнги сидят в беседке, не подходя близко, но и не оставляя знахаря одного. Никто из них не решается войти в дом, пока омега мечется внутри и с криками крушит все, что попадается под руку. Он почти успел, почти освободился. Еще немного, и он бы смог уйти домой, в Навь. Просидеть всю ночь за разговорами с Мореном и Кощеем, поиграть со Скипером, уйти в священную рощу, укрывшись в ней от мира и соединившись с ним. Он уже почти получил то, о чем мечтал столько времени… Но он по-прежнему здесь… *** – Велес! – строго звучит голос Рода, – тебе пора возвращаться. Ты достаточно времени провел в Яви, твои обязанности… – Отец! Моя обязанность – воспитать сына, – перебивает мужчина, – Без него я никуда не пойду. – Он наполовину человек, ему нельзя в Правь. Отдай его кому-нибудь на попечение, мальчик ведь уже взрослый. – Ему всего семь! – Велес! Я все сказал! Если через десять дней ты не вернешься в Правь, я сам решу вопрос с твоим сыном. Ты понял меня? – Понял, – с ненавистью цедит Велес, глядя на отца. *** Тэхен долго собирается с силами и с мыслями, прежде чем отправиться туда. Юнги жаловался, что омега до сих пор его не пускает, прогоняя каждый раз как он пытается помириться. Правда, наметился небольшой прогресс – если раньше Чонгук не пускал кота даже во двор, то теперь всего лишь на крыльцо и, соответственно, в дом. И молока уже четыре года не дает – мстительный и злопамятный. У Тэхена выбора нет, если надо, он весь лес на коленях проползет, но добьется от омеги прощения и согласия. – Чонгук, – зовет со двора, давая иллюзию выбора: пустить-не пустить. – Убирайся, – раздается из дома. – Чонгук, нам нужно поговорить. – Не о чем. Уходи, Велес. – Ну хватит, – материализуется в доме, прямо перед носом омеги, непозволительно близко, – пожалуйста. – Чего ты хочешь? – понимая, что просто так от него не отстанут. – Род призвал меня в Правь, я больше не могу здесь оставаться. – И? Я здесь при чем? – Трояну нельзя в Правь. – Пристрой его в семью, денег дай. – Я не могу его никому доверить… – Нееет, – перебивает Чонгук, понимая, чем дело пахнет, – нет, Тэхен. Убирайся. И ни твоей ноги здесь больше быть не должно, ни сына твоего. – Только ты сможешь о нем позаботиться. – Нет. И чтобы у тебя не возникло соблазна его мне подкинуть, я скажу сразу: приведешь, уведу его в лес и брошу. Богами клянусь. Так что иди, ищи своему ребенку другую няньку. – Чонгук… – Уходи, – твердо. И потом в догонку, – Баюна попроси, ему все равно делать нечего. Всю последующую неделю Чонгук держал оборону. Ему пришлось перейти на осадное положение, потому что Велес буквально поселился у него во дворе. На седьмой день омега не выдержал. Нет, он не согласился, он просто вышел на крыльцо и обложил Велеса такими отборными ругательствами, что даже Хосок, что был занят в лесу чем-то очень важным, бросил все и пришел послушать – мало ли, пригодится. – Если бы ты, – потеряв терпение и отбросив любые приличия шипел омега, – дал мне тогда спасти твою жену, тебе бы не пришлось сейчас пристраивать ее сына своему давнему любовнику! Знахарь понимал, что это удар ниже пояса, но он не мог промолчать. Ему четыре года не дает покоя эта несправедливость – опять за него все решили, не дали ему уйти, когда он этого так хотел. Уже четыре года он умирает от злости и обиды. И если промолчит, эти чувства отравят его окончательно. – Я не смог иначе, – тихо отвечает Тэхен, – я сам не успел ничего осознать. Просто выбрал тебя. На инстинктах. Ты – моя естественная потребность, и тебе этого не изменить. Да и мне тоже, – разводит руками, – Чонгук, на коленях тебя молю, возьми к себе Трояна. Род убьет его, если я не вернусь. Пожалуйста… Омега молча разворачивается и скрывается в доме, Велес тяжело опускается на крыльцо, закрывая лицо ладонями. Неужели и правда не согласится? Через полчаса из дома раздается приглушенный голос омеги: – Приведешь его через три дня. Видеться с ним будешь, когда захочешь, но мне на глаза не попадайся. И еще, передай Баюну, что он будет мне помогать. – Спасибо, – тихо благодарит мужчина. *** Мальчик живет у Чонгука уже почти два года. Знахарь чувствует, что, как бы он не старался не привязываться, мальчишка стал значить для него гораздо больше, чем все остальные его ученики. Те, чьи лица стирались из памяти стоило им покинуть учительский дом. Для них он звался Йеджа и вызывал у них если не страх, то почтение, благоговение и настороженность. Они смотрели на него не как на человека, а на что-то инородное – могущественное существо на границе миров. Троян же напоминал, что в нем еще есть свет… и тепло, к которому ребенок тянулся. К концу второго года, несмотря на все ухищрения и запреты Чонгука, Троян все чаще стал звать его папой. Омега очень болезненно реагировал на такие проявления чувств, что иногда выливалось в грубость. – Пап! – зовет Троян. Они с Юнги придумали какую-то новую забаву, и мальчишка на эмоциях хотел поделиться, но наткнулся лишь на пустой взгляд и: – Зови меня учитель, малыш, – и Чонгук, обойдя их с Юнги, скрылся в доме. – Чонгук… Юнги заходит следом: – Зачем ты так с ним? – Я не его папа, не нужно забывать об этом. Я брал его не как сына, а как ученика. К тому же, это будет неуважением к его настоящей матери. – Он видит в тебе папу. – Он ИЩЕТ во мне папу, это другое, – поворачивается к мужчине, смотрит на него внимательно, – не нужно давить на меня, Баюн. И не нужно внушать мальчику, что я смогу стать для него чем-то большим, чем простой опекун. * – Тятя, Чонгук меня совсем-совсем не любит? – спрашивает Троян у отца во время очередной прогулки. – Что-то стряслось? – спрашивает встревоженно Тэхен. Он знает, что омега никогда не причинит вреда его сыну, но отношения у них явно непростые. –Нет, – говорит честно, – но он… чужой такой, холодный. Я к нему, а он… – вздыхает тяжело, – Зато мне Чимин и Юнги нравятся. И Хосок! Он такой… такой… странный, но интересный! Он мне разных зверей показывает и в лесу гулять разрешает, охраняет меня. Вчера мы медведя смотрели, представляешь?! – отвлекается, забывая о своих горестях, – он тааакой огромный! А Хосок мне его погладить разрешил. – А что Чонгук делает? – Учит, – пожимает плечами мальчишка, – Чимин и обнимет, и сказку расскажет, и рассмешит, а он… – замолкает обиженно. – Ну вот видишь, тебе ведь хватает и внимания, и ласки, – успокаивает сына бог. – Но он… мне холодно рядом с ним, и почему-то как бы меня не любили остальные, от него холоднее… – заканчивает сбивчиво, сам похоже не до конца понимая, что пытался сказать. А вот Велес понимает – тоже так и не смог получить любви от этого омеги. – Похоже, это у нас с тобой семейное… – бормочет себе под нос. – Что? – переспрашивает мальчик. – Ничего, сынок, ничего. Ласково треплет сына по смоляным кудрям, точно таким же, как и его собственные. – Мне пора, я скоро опять к тебе приду. Слушай Чонгука, один в лес не ходи. Иди в дом, я подожду, – подталкивает сына к дому, а сам стоит и смотрит, чтобы точно дошел. Тревожно на сердце, муторно. Попытки заглянуть в будущее, подсмотреть судьбу сына ничего не дают – все застелено белым туманом, не развеять его, не разогнать. Страшно. За тревогами своими не замечает тени, что мечется за деревьями, скрываясь в тени и подсматривая. ** – Троян, – зовет ласковый голос. Мальчик сидит во дворе, забавляясь со знахарским инвентарем. Чонгук разрешает, говорит, что так, в игре, и учиться легче. – Сыночек… Троян поднял глаза и обомлел – мама… – Мама… – выдыхает, чтобы в следующий миг сделать судорожный вдох и попятиться к крыльцу. – Сыночек, – зовет, руки к мальчику тянет, но во двор зайти не может. – Ты не мама, – берет себя в руки мальчишка, – мама умерла уж пять лет как. – Меня отпустили тебя повидать, сыночек мой, – причитает за воротами мертвая. – Чонгук, – тихонько зовет Троян, но его не слышат. – Выйди ко мне, мой маленький, дай посмотреть на тебя, дай обнять мне тебя, кровиночку. Троян смотрит в глаза НЕмаме, и это становится его главной ошибкой. Глаза у женщины отливали серебром – холодным металлом, что рассечет пополам, не оставив и шанса на спасение. Он хоть и был мал, но мамины глаза навсегда запомнил – в них было тепло синего летнего неба, когда в зной на небе ни облачка. Это не мама. Но поздно. Поздно… Серебро глаз существа, притворившегося его мамой уже захватило в плен, а сопротивляться у него сил не доставало. Будучи наполовину богом, он понимал, что происходит, будучи наполовину человеком, ничего не мог с этим поделать. – Выходи, – голос больше не похож на мамин, неприятный, властный. * Они уходили все дальше в лес, сюда даже Хосок его не водил, лишь обмолвился как-то что это опасно. Все попытки скинуть морок, позвать на помощь ни к чему не приводили, он все шел и шел, уходя все дальше от дома. Как сильно ему хотелось назад, к Чонгуку, теперь-то он понял, что значит по-настоящему холодный. Женщина остановилась, взмахом руки открывая… дверь? Портал! Троян еще не видел ни одного портала, но о них говорили Чонгук и тятя. Женщина впилась в его руку своими твердыми холодными пальцами и силой, причиняя ему боль, запихнула мальчика в портал. Когда альфочка сумел сориентироваться и развернуться, ничего даже отдаленно похожего на выход вокруг не было. Он здесь один. Он даже не знает, где находится это “здесь”. Будут ли его искать? И найдут ли? Он здесь умрет? *** – Хосок! – орет омега на весь лес. Немного испуганный таким призывом леший является перед знахарем. – Ты опять Трояна на весь день увел! Он хоть ел сегодня? – Он не со мной… – ЮНГИ! Когда маленького альфы не нашлось ни у Юнги, ни у Чимина, ноги омеги подкосились. – Велес! На этот зов бог является мгновенно. – Троян пропал, – не ходит вокруг да около омега. Спустя сутки все снова собираются во дворе омеги. – Его нигде нет, – говорит Хосок, – Ни в моем лесу, ни в любом другом. – В Прави его тоже нет, – отзывается глухим голосом Велес. – Навь? – с ужасом спрашивает Чимин. – Кощей поможет? – спрашивает Юнги. – Он не увидит его, – тихо отвечает Чонгук, – мальчик ведь жив, а в ведомстве Кощея лишь мертвецы. Шум крыльев разбивает воцарившуюся гнетущую тишину, Врашек садится на плечо хозяина и отдает ему клубок. Тот самый, что века назад он спрял из собственных волос и оставил в Нави, как дар Морену. – Морррен перредал, – раскатывает ворон, – ты найдешь. – Спасибо! – выкрикивает Чонгук и мгновенно скрывается в доме, Вран едва успевает тяжело оттолкнуться от его плеча и пересесть к Хосоку. * Закрыв дверь, чтобы никто не смог его побеспокоить, Чонгук начинает свой ритуал. Один из тех, что не записаны ни в одной книге, что хранятся в самом пространстве и взять их оттуда может лишь тот, кто действительно в них нуждается, кто готов идти до конца. Омега не понимает, откуда знает, что делать, но не думает об этом – не время. Он успокаивает дрожь в руках и принимается распускать клубок, приговаривая слова, что приходят к нему. Когда перед ним лежит просто куча распущенной пряжи, омега снова берется за кончик и приговаривая другие непонятные слова, сматывает клубок обратно, произнося через слово имя альфочки и заговаривая пряжу на его поиск. Из дома он выходит уже в темноте, молча проходит мимо ожидающих, выходит за ограду и след в след проходит по пути, что больше суток назад трясясь от страха проделал Троян. Он знает, где находятся все порталы этого леса, он здесь для их охраны. Теперь он точно знает, что мальчик в Нави. Не знает только – жив ли. Найти ребенка по ту сторону границы сможет только он, это не по силам даже хозяевам Нави. Его наказание состоит в том, что он потерял дар пересекать границу… – Кто же это сделал? – в бессильной злобе задает вопрос вслух и неожиданно для себя самого получает на него ответ. Тлеющими шерстинками вспыхивает и тут же гаснет на клубке имя “Карна”. – Велес! – ревет омега. Бог тут является, смотрит тревожно: – Нашел? – Карна его увела, найди ее. Убей эту мразь. Слышишь, Велес? Убей. Бог лишь кивает и в тот же миг исчезает. Он не спросил про сына, потому что думал, что мальчик с Карной. О том, где он на самом деле, Чонгук не сказал. Стоя у портала, он пробует пробиться, зовет истово: – Морен! Морен, услышь меня. Прошу тебя. И случается чудо, Морен слышит. Он является по ту сторону портала и смотрит, не веря своим глазам. – Морен, помоги мне, – некогда расшаркиваться, – в Нави сейчас сын Велеса, мне нужно пройти, но граница меня не пускает. Пожалуйста… Что мне сделать? Морен смотрит на Чонгука долго, внимательно. – Есть два варианта, – осторожно начинает он, – первый – ты должен умереть. Но если ты умрешь, Навь может не признать тебя, и ты не сможешь найти и вывести мальчика. А второй… Чонгук начинает понимать. Ему проще было бы умереть самому, но это не сработает. Сердце его разрывается, он чувствует внутри шевеление, слезы катятся по щекам… Шесса просится наружу, предлагая себя. Думать некогда, нельзя тратить время, мальчик в Нави уже слишком долго. – Прости меня, маленькая… – шепчет сквозь рыдания Чонгук, а Джин в это время протягивает руку и выдергивает омегу из Яви в Навь. Это больно. Очень. Внутренности словно перемешивают обоюдоострым ножом. Знахарь не удержавшись падает на колени, схаркивая на траву сгусток крови. Пытается отдышаться, его крутит от боли физической и душевной, и, наконец, встает. – Спасибо, – хрипит надсадно. – Иди скорее, – торопит Джин, – времени мало. И Чонгук бежит. Бежит за клубком, что ведет его по полюбившемуся миру в поисках чужого ребенка, ради которого он вырвал с кровью часть себя. *** – Велес! – богиня пытается вырваться из железной хватки. – Ты делаешь мне больно! На лице непонимание и обида, в серых глазах стоят слезы: – Что на тебя нашло? Я не понимаю! Карна так испугана, так искренне не понимает, что происходит, что на какой-то миг Велес сомневается. – Отпусти, пожалуйста, отпусти, – умоляет, а по бледным щекам льются слезы. И Велес отпускает. Карна с оскорбленным видом стоит рядом с ним, прикидывая, что она будет просить с этого бога в качестве извинений, он действительно оставил на руках несколько синяков. Богиня жалобно поджала плечи и потирает запястья. А Велес думает. Он думает о том, что Чонгук ни единого раза за сотни лет не обманул его, не сказал неправды. Даже если это было больно и неприятно, даже… Он всегда говорил правду. И в противовес этому, вспомнились все “подвиги” Карны, особенно тот, за срыв которого она однажды кровью поклялась отомстить Чонгуку. Карна не знает, что скотий бог стал свидетелем клятвы, а потому продолжает ломать комедию. – Какой же ты грубый, – обходит женщина мощную фигуру бога, – такой сильный, – кладет изящную ручку ему на грудь, – такой несдержанный. Посмотри, что ты наделал… Карна протягивает вторую руку, показывая синяки. – Я думаю, ты должен загладить свою вину… – мурлычет, прижимаясь к мужчине уже всем телом. Карна очень красива: она стройна, изящна, кожа ее бела, а черты ее выразительны. Мало кто из мужчин способен устоять перед ней. Кощей смог, что до сих пор не дает покоя, но с Велесом промашек не будет. Рука медленно поглаживает грудь, а вторая ненавязчиво ложится на пах, сжимает, лаская. Огонек торжества вспыхивает в серых глазах, когда Велес порывисто выдыхает и кладет свою руку на грудь богини неспешно проводя по ключицам и вверх, обхватывая шею. Бог большим пальцем поглаживает пульсирующую жилку, Карна смотрит снизу вверх, приоткрывая алые губы для поцелуя, Велес склоняется к ее лицу… и сжимает женское горло, перекрывая доступ воздуха. – Где. Мой. Сын. – повторяет раздельно. Смотрит внимательно, глаза богини бегают, она открывает и закрывает рот, вдохнуть не получается, она начинает паниковать. Велес расслабляет руку, но горло не отпускает: – Велес! Да как ты… Бог снова придушивает Карну: – Сколько времени тебе потребуется понять, что без ответов я не уйду? Где мой сын? Я знаю, это была ты. Только не понимаю, зачем? Богиня в его руках уже далеко не так хороша и соблазнительна – покрасневшие глаза широко распахнуты, кожа приобрела нездоровый оттенок, опухшее лицо в слезах и слюнях. – Жалкое зрелище, – цедит бог, – я сейчас отпущу тебя, и ты мне все расскажешь. Попробуешь отпираться и дальше – просто сверну тебе шею, Родом клянусь. Кивни, если поняла. Карна кивает, она уже далеко не так уверена в себе и своих силах, теперь в ее глазах страх настоящий, неподдельный. – Он, – женщина кашляет надсадно, Велес не пугал, он душил по-настоящему, – он в Нави… Велес рычит от бешенства и отчаяния, богиня сжимается в страхе, но убежать не пытается. Не поможет, да и не сможет – силы покинули ее. – Зачем? – рычит Велес, не в силах понять, чем его сын помешал Карне. – Отомстить Чонгуку… – хрипит, поглаживая покалеченное горло. – Это МОЙ сын! При чем здесь Чонгук??? – При всем, дорогой мой, при всем. Велес молча смотрит, ожидая продолжения. – Потеряв твоего сына, твой драгоценный Чонгук должен был потерять твое доверие. Ты бы отвернулся от него, а я смогла бы спокойно отомстить. Или даже ты бы все сделал за меня – сын-то единственный. Свернул бы суке шею, а мне это и на руку… Карну прерывает пощечина. Велес вне себя, он с трудом сдерживается, чтобы не убить… – Чонгук отправился в Навь, – рычит в ярости, только сейчас понимая, зачем Чонгук спровадил его к Карне, – если он не вернется, я убью тебя. А если не вернется Троян, твоя смерть не будет легкой, и мне плевать на последствия. – Ты забыл, что мы бессмертны? – к богине возвращается самообладание. – Все условно, Карна. Все условно. Велес уже собирается уйти, как в спину ему прилетает: – Он не вернется, – в голосе торжество, – в этом его наказание. Если он сможет пробить границу, то назад ему будет уже не пройти. Я победила, – хохочет, сама только что осознав, свою победу. Велес сжимает кулаки и идет на выход. Если он вернется, крови будет много… *** Троян находится в дальнем лесу, Чонгук за семь лет был тут всего пару раз. Во-первых, потому что это очень далеко от замка, а во-вторых, потому что он побаивался этого места. В корнях здешних деревьев были сокрыты страшные силы – здесь были заключены души людей, совершивших страшнейшие преступления в Яви. Они не заслужили перерождения, они не заслужили искупления. Долгие века они будут закованы корнями здешних деревьев прежде, чем им будет дарован шанс искупить. Оттого и деревья здесь гниют прямо на корню, и воздух спертый и земля стонет и вещи происходят здесь странные и страшные – слишком много зла. И именно здесь и нашелся Троян, под крючковатым деревом, что наполовину опутало его своими корнями. – Троян, – Чонгук падает перед ним на колени, срывает голыми руками корни, что исходят слизью и гноем, освобождая ребенка. Он всю дорогу бежал и шел на своих двоих – Яра не держалась на лапах, еще и скулила и подвывала – оплакивала потерю Шессы. Омега проверяет жив ли маленький альфа, сам изо всех сил стараясь оставаться в сознании. Троян дышит хрипло и прерывисто, кожа его не просто бледная, она с непонятным желтым оттенком. Омега видит – еще немного и станет поздно, мальчик будет потерян навсегда: ведь люди, попадающие в Навь живыми и без приглашения, а значит, и без защиты хозяев, остаются здесь навсегда, без возможности перерождения. Их души растворяются в Нави, становясь ее частью. Навсегда, безвозвратно. Чонгук подхватывает Трояна на руки, голова мальчика запрокидывается, руки-ноги болтаются как у мертвого… Нужно спешить, срочно выйти из леса, а там уж Чонгук попробует позвать Морена или Кощея. Корни лезут под ноги, в спину летит зловещий шепот и злое шипение, в котором временами можно различить проклятия. Вот уже виднеется просвет еще немного, еще пара шагов… Ноги подкашиваются и омега падает. Не дошел… * – Чонгук! Кто-то зовет его, такой знакомый голос… – Чонгук, пожалуйста, – на лицо падает горячая капля, одна, другая… – паап, очнись. Омега открывает глаза, над ним склонился Троян, лицо мальчика в слезах, он выглядит истощенным и напуганным. – Очнулся, – радостно выдыхает ребенок, падая на грудь омеги и рыдая уже в голос. – Ну-ну, – знахарь из последних сил кладет одну руку на спину маленького альфы, обнимая, – не плачь, все хорошо. Омега огляделся, они были на поляне в паре десятков саженей от прОклятого леса. – Как мы здесь оказались? – Яра вытащила меня, – хлюпнул носом Троян, – а потом упалаааа, – зарыдал еще сильнее, не отпуская Чонгука, – она так долго лежала, что я думал… думал вы с ней мертвы… а потом она снова стала тобой… Ты пришел за мной… Мальчик плакал не стесняясь своих слез, жалуясь омеге на все, рассказывая, как ему было страшно, что он видел в лесу, и что успел уже попрощаться со всеми. Когда слезы альфочки утихли, а Чонгук немного пришел в себя, не торопясь, однако, подниматься, он попробовал позвать: – Морен. Кощей… Никто его не услышал, сколько бы он не звал. Омега судорожно соображал, что им делать. Троян очнулся – это хорошо, но его нужно срочно вернуть в Явь, он пробыл здесь слишком долго, это опасно для мальчика. – Позови отца, – тихо предлагает Троян, – тебя он услышит везде и всегда. Чонгук игнорирует вторую часть сказанного и тихо зовет: – Велес. Ему не пришлось звать второй раз, Велес соткался прямо из воздуха и ринулся к лежащему на земле омеге, попутно одной рукой сгребая сына в объятия. – Велес, – перебивает его знахарь, – срочно верни Трояна в Явь. Пусть Баюн о нем позаботится. – А ты? – Сейчас же, Велес! Ты ведь не хуже меня знаешь, чем это может ему грозить. Велес подчиняется, а Троян вдруг начинает биться в руках отца: – Отец, а Чонгук? Я без него не пойду. – Все будет хорошо, – тихо говорит омега. – Тогда пойдем вместе, отец сможет переместить нас обоих. – Велес, забирай его, – сурово велит Чонгук, и бог уносит сына домой. * Тишина. Чонгук расслабляется на земле, прикрывая глаза. Он чувствует, как силы его покидают, Яра внутри поскуливает, она будто прощается, а может так и есть. Полежав так немного, смотрит в серое небо. Он чувствует, что умирает, и надеется лишь, что Велес не успеет вернуться. Скоро все кончится. Для него – навсегда, он никогда больше не вернется в Явь, не отправится в Правь, навсегда растворяясь в Нави. – Чонгук! – раздается совсем рядом встревоженный голос Морена. – Да чтоб вас всех… – в отчаянии ругается омега и теряет сознание.