В бессмертии, смерти и после

– Но где справедливость, отец? – бог с трудом сдерживал свое негодование, – мой сын входит в полную силу, ему следует встать на границе миров. Это его место по праву рождения! Осталась лишь инициация. – Этот омега… Чонгук. Он прекрасно справляется. А ты, если в этом такая уж нужда, должен был позаботиться об этом заранее. Ты же лишь потворствовал. – Но… – Я все сказал. Чонгук останется. Тем более, он ближе к людям, к нему проще идут за помощью, его слушают, ему верят. Справится ли твой сын с этим? – Справится! Дай лишь шанс доказать, – говорит уверенно. Род смотрит на сына с сожалением и отрицательно качает головой: – Я принял решение и не стану менять его даже ради собственного внука. Иди. Мужчина сглатывает злые слова, скрипит зубами, но, поклонившись отцу покидает его покои. *** Чонгук с гордостью смотрит на Трояна. Прошло семь лет с того происшествия с Навью, мальчик вырос возмужал и стал еще больше походить на отца. Ему шестнадцать, он входит в силу и теперь, пройдя обряд инициации, может занять свое место среди богов – его силы достаточно. Было решено, что обряд будет проводить Чонгук, Троян настоял на этом, не оставляя омеге и шанса отказаться. – Волнуешься? – тихо спрашивает омега у парня, поправляя ему рубаху. Альфа лишь молча кивает. – Сынок, – зовет Чонгук. Как бы знахарь ни противился, альфочка не перестал называть его папой. По возвращении из Нави после долгих недель восстановления, первым, что он услышал, было звонкое “Папа!” от обливающегося слезами мальчишки. Первое время Троян от него вообще не отлипал, ходил повсюду хвостом, жался к знахарю, как жмутся к любимому родителю. Отказать в ответной ласке было бы просто жестоко, так и стали они папой и сыном, пусть не родными, но настоящими. Велес не мог нарадоваться – его сына любят, холят, защищают, он может быть спокойным и заниматься своими делами, которыми отец загрузил с лихвой. – Твоих знаний и сил достанет, чтобы пройти обряд достойно. Я знаю, тебе все это по силам, ты только соберись и ничего не бойся. Троян как маленький прячется на груди омеги, а Чонгук ласково поглаживает его по волосам. – Ну что, готовы? – врывается в идиллию Юнги, – пора уже. – Идем? – обращается омега к сыну, давая еще пару минут, чтобы собраться. – Идем, – альфа расправляет плечи, оставляя свою детскую слабость, встречая испытания как мужчина. * Велеса нет – первое, на что обращает внимание Чонгук, выходя на крыльцо. Естественно, ему нельзя присутствовать на самом обряде: омега уведет Трояна в лес, где они пробудут трое суток, но не прийти проводить сына… – Он у отца, – тихо говорит Баюн, – он уже собирался к вам, как его призвал Род. Знахарь поджимает губы, шумно выдыхая через нос, он может задержать начало обряда, но не более, чем на десять минут – любой ритуал требует точности, не говоря уже об инициации. Тэхен успевает буквально в последние минуты, когда Чонгук с Трояном уже идут к воротам. – Ты чуть не опоздал, – шипит омега. – Я решал вопрос о будущем Трояна, – тихо отвечает бог. – И что нарешал? Велес отводит взгляд: – Потом… Чонгук чувствует, что что-то не так, но времени на выяснение уже нет. Все потом, после обряда. Бог сгребает сына в свои медвежьи объятия и желает удачи, обещая: – Я буду здесь, когда вы вернетесь. * Лес встречает хвойной свежестью и прохладой. Идут молча – ступив в лес Троян больше не вправе произнести ни слова, в противном случае придется ждать еще три года до новой попытки. Чонгук идет впереди, показывая юноше путь к сердцу леса, туда, где произойдет таинство инициации, куда войдет мальчик, а выйдет мужчина. Мягко проминается под ногами мох, где-то вверху стучит дятел, и ведет свой отсчет кукушка. Лес живой, он находится в постоянном движении, звуки не стихают ни на минуту, голоса животных и птиц, хлопанье крыльев. Сегодня в лесу все как обычно, и в то же время по-особенному – деревья расступаются, прокладывая дорогу своему нынешнему хранителю с его учеником. Поляна встречает их тишиной, шумом ветра в кронах вековых деревьев и странным, навевающим тоску домом на сваях. В этом доме, в отрыве от родной земли в прямом и переносном смысле, Троян должен будет провести почти трое суток без еды и питья. За это время он пройдет очищение от всего наносного, того что принадлежит Яви, подготовив и тело и дух для становления истинным богом, сыном своего отца, достойным занять свое место в пантеоне. Чонгук же останется снаружи, подготавливая второй этап – очищения огнем и дымом, собирает травы и готовит хворост для священного костра. И третий этап – вступление в силу через заговоры, что передает на исходе третьих суток наставник, проводящий ритуал. Чонгук гордится, он с радостью готов оставить свой пост, уступая его не просто мальчику, ставшему ему сыном, но вращенному им достойному мужчине, молодому богу. Но ему было в этом отказано, поэтому помимо гордости, омега испытывает печаль от предстоящей разлуки. Но ему не привыкать к потерям, и это не навсегда, не безвозвратно, это просто отпускание повзрослевшего дитя. *** Они выходят из леса уставшие, пропахшие дымом и травами, но довольные и гордые – получилось. Троян достойно прошел весь обряд, вступив в силу, став мужчиной, достойным встать рядом с отцом. Пламя костра сообщило знахарю, что боги довольны Трояном и принимают его с радостью. Троян после всех объятий рвется в заранее растопленную баню, а Чонгук устало оседает в беседке, где отвечает на нетерпеливые вопросы ожидающих. Все хорошо, все на месте, Троян теперь в безопасности, но на сердце становится неспокойно, и омега знает, что это не из-за разлуки, которая в любом случае не будет вечной. Застолье не длится долго – Трояну пора, а Чонгук без сил. И вот она – тишина, о которой так мечталось, когда маленький альфа только появился в жизни омеги. Слишком шумный, слишком шустрый, слишком умный – слишком. Настолько, насколько “слишком” бывает нежеланный ребенок или нелюбимый человек, от которого некуда деться. А теперь эта тишина давит, она принесла с собой не радость освобождения, как думалось когда-то, а острое осознание собственного одиночества. И теперь ему снова бесконечно долго, терпеливо и больно привыкать к этой тишине. В ней больше не будет родного голоса, шума и тысячи выводящих из себя вопросов. Но что греет душу омеги – в ней больше не будет и отца неуемного альфочки, что Чонгук упорно продолжает считать плюсом. Теперь у Велеса не будет повода приходить сюда, тревожить его покой, бередить душу, в которую врос не менее, чем его сын. Но со всем этим омега встретится завтра, когда проснется в пустом доме, спокойно займется своими делами и никто больше не будет ему мешать. А сейчас – сон. Отдых после бессонных суток, в течение которых он не только проводил сына по обряду, но и отпускал его, сдерживая слезы. Чонгук почти провалился в сон, погружаясь в его милосердную мягкую тьму, как его безжалостно снова вырвали в реальность. Дезориентированный омега не сразу понял, что происходит, а когда увидел, кто перед ним… – Ты пришел слишком поздно, – говорит омега, борясь со слабостью, – если ты хотел помешать, то теперь у тебя нет никакой возможности. – Нет, я за другим, – говорит ночной визитер, – я хочу предложить мир. – С чего бы? – фыркает омега. – У нас с тобой никогда не ладилось, но я правда хочу помочь. Я знаю, что нужно сделать, чтобы отдать долг и снова стать человеком. Чонгук замирает на постели, глядя на гостя во все глаза. – А значит, прожить свою человеческую жизнь и умереть. Омега молчит, но Перун видит, как бегают у него глаза, как тяжело вздымается грудь, как прикусывает губу, что означает – знахарь думает, судорожно размышляет, принимая решение. Враги знают друг друга не хуже, чем самые преданные любовники, а иногда даже лучше. – Что будет с Ярой? – спрашивает наконец. Перун усмехается: дурак думает не о себе, а о своей шавке. – Ты получил ее будучи человеком, она останется с тобой, пока не умрешь. – Что я должен делать? – Это очень просто и невыполнимо сложно, – усмехается мужчина, – ты должен простить себя. Глаза омеги расширяются в неверии. Это подлое условие, на самом деле – такое элементарное и в то же время практически невыполнимое для него. – А когда почувствуешь, что готов, проведешь небольшой ритуал, и все – ты свободен. – Зачем тебе это? – Чонгук дышит тяжело, пальцы его до побелевших костяшек впиваются в покрывало. – Мне нужно, чтобы ты ушел, – пожимает плечами бог, – ты сыграл свою роль, получил свое, тебе пора уйти. Но, как ты сам успел убедиться, просто так тебя не отпустят. – Сколько у меня времени? – Чем быстрее, тем лучше. Я помогу. – Я согласен, – твердо говорит омега. ** И Перун помогает. Он честно делает все, чтобы помочь знахарю признать наказание свершившимся, простить себя и разрешить себе жить дальше. А друзья будто чуют неладное. Чем больше улыбается и расслабляется Чонгук, тем сильнее тревога овладевает их сердцами. И это вовсе не значит, что они желают омеге зла или радуются, когда ему плохо. Просто слишком резко и беспричинно наступило это самое “хорошо”. Такое бывает, когда люди сдаются, готовясь покинуть этот мир, а значит, и переживать им больше не о чем. Перун всегда приходит по ночам, а на вопрос омеги “почему”, он просто ответил: – Боги тоже спят по ночам, а значит, нас никто не увидит, и никто не помешает. Месяц. Срок, за который омега принял свою вину, пережил ее, признал, что наказание его достаточно, и теперь он может уйти. Всего месяц, и он смог то, чего не получилось за триста лет. Перун подробно разъясняет ритуал и уходит, не прощаясь, просто в последний раз бросая взгляд на знахаря. Знахарь бережно хранит в памяти ритуал отпущения, перебирает в голове все его этапы, чтобы не забыть, и ждет полнолуния. Он честно старается, чтобы никто ничего не заподозрит – любовь друзей постепенно становится его тюрьмой, омега не может простить тех раз, что его не отпустили, не может допустить, чтобы у них получилось и в этот раз. Возможно, наивно доверять врагу, который не раз пытался его убить, но другого шанса на освобождения у омеги все равно нет. К тому же, такая помощь вполне логична – так или иначе Перун избавляется от Чонгука, а средства в конце концов перестают иметь значение. * Еще две недели, наполненные ожиданием и тщательно скрываемым нетерпением. Чонгук уже и не помнит, когда раньше он так радовался новому дню и так ждал наступления следующего. Каждое ожидание бывает вознаграждено – полнолуние наступило. Луна выпятила свои круглые бока и налилась кровью. Было что-то особенное в том, чтобы под кровавой луной искупить свою кровавую вину и простить. Себя, Хаквона, Велеса и всех тех, кто обидел, желая того или нет, не из злобы, а из любви и желания лучшего, но... Все давно готово, Чонгук с замиранием сердца принимается за дело. Жжет необходимые травы, говорит заветные слова, шаг за шагом ступая по пути к свободе, но уже на середине понимает – что-то не то. Вернуться назад уже нельзя, оставить ритуал незавершенным – тоже, и Чонгук, уже понимая, к чему все это приведет доводит все до конца. Огонь в очаге вспыхивает, принимая последнюю жертву, и омегу скручивает в болезненном спазме, сворачивающем в жгут внутренности. Буквально. Чонгук падает на колени посреди кухни, выхаркивая свое нутро кровавыми кусками. Он не сможет себя спасти, да и если бы мог – не стал. Не об этом ли он мечтал столько времени? Пусть не думал что это будет так больно и грязно, но пути назад все равно нет и о помощи он просить не станет. Осталось лишь немного потерпеть… Последнее, о чем он думает, встречаясь с милосердным забвением, что все заканчивается там, где началось. И, в принципе, тем же… Яру он не слышит уже давно, и сам затихает на полу своей кухни в луже собственной крови. Так, как и должен был сгинуть те проклятые триста лет назад. *** В чистом поле на просторах Прави стоит терем, принадлежащий одному из сильнейших богов. Здесь тоже радуются кровавой луне, но по иной причине. Сегодня Перун празднует свою победу: над опостылевшим омегой, до которого не получалось добраться так долго, над братом, который наверняка потеряет разум от горечи своей утраты, над племянником, который занял место его, Перуна, сына. Над всеми, кто трясся над этим трижды проклятым знахарем. Рядом сероглазая женщина, разделяющая его радость. Она прижимается своим изящным телом к нему, обвивая собой, как змея, шепот ее напоминает шипение, но для него нет музыки слаще. Только Карна в своей мстительной подлости способна оценить его поступок и разделить торжество. Но и она еще не в курсе всего… – Поверить не могу, что ты сделал для него такое доброе дело. Это на тебя непохоже, – оглаживает широкую грудь, льнет к горячему телу. Перун смеется: – Правильно, и не верь. Я изменил ритуал, – богиня начинает понимающе скалиться, – никакого долго и счастливо ему не светит. Они смеются, пьют сладкое вино, отмечая смерть омеги. И праздник грязен, но сейчас они счастливы. *** Троян сейчас живет у Рода, который решил пока держать внука при себе, ради обучения и, что греха таить, безопасности. Парень сегодня неспокоен, невнимателен в беседе, отвечает невпопад, а когда Род, сдавшись, отправляет своего горе-ученика на покой, долго не может уснуть. Он что-то чувствует, но слишком молод и неопытен, чтобы понять, о чем кричит интуиция, с какой стороны ждать беду. Велес занят на дальних рубежах, он снова вдали от Яви – все по приказу Рода, который он не может оспорить. Там, укрепляя границы, отражая атаки и защищая жителей, он не сразу осознал боль в груди, которая усиливалась от часа к часу. Бог, не привыкший себя жалеть, смирившийся с постоянной тянущей болью в груди от невзаимности чувств, не сразу понял, что не так. И только в полночь, когда в груди взорвалось болью осиротевшее сердце, он понял. Медленно ступая по хаосу перевернутой и залитой кровью кухни, он боялся увидеть, но и глаз отвести не мог. Вот он. Такой маленький и умиротворенный, несмотря на то, какой жуткой была его смерть. Велес сел прямо на пол, прямо посреди того, что было нутром омеги и взял безвольное, уже остывшее тело на руки. Он сидел с ним до утра, вглядываясь в лицо, осторожно и ласково убирая с него волосы, поправляя одежду, словно беспокоился о том, что знахарю может быть холодно или неудобно. А под утро лес огласил чудовищный рев – крик горя и боли, что могущественный скотий бог старался удержать в себе несколько часов к ряду. Он прижимал к себе мертвое тело, словно боясь, что кто-то решит его отобрать… Рассвет озарил первыми лучами опустевшее жилище. Во дворе послышались голоса – они все собрались: леший, мавка, Баюн, откуда-то издалека прилетел Вран. С грохотом отворилась дверь, на пороге появился Велес, держа на руках безвольно обвисшее тело. Его глаза метали молнии, рот был искривлен в гримасе гнева: – Пришли, – яростно прошипел он, – все собрались, а поздно. Юнги сделал было шаг к другу, но тот зарычал так, что Баюн отступил. Не выпуская своей драгоценной ноши и не сходя с крыльца Велес дал волю боли, что просилась наружу, требовала сделать кому-то, а может и всем вокруг, так же больно, как теперь ему. Чимин, осознав произошедшее тихо плакал, прижимая руку ко рту, Хосок смотрел и не верил, отказывался принимать реальность, на Юнги лица не было. Врашек, громко каркая метался над Велесом, раздражая его еще больше. – Где? Где вы все были?? Когда он один умирал, захлебываясь собственной кровью?? Вы всегда бежали к нему, но в смерти он остался один. Не прощу, никого из вас не прощу! Истерика Велеса и страшные мужские слезы, перемежающиеся словами “Не уберегли…” сошла только к вечеру. Только с первыми лучами заката удалось отобрать у него тело Чонгука, обмыть его и положить на стол в чисто убранной кухне. Чимин все делал на автомате, он словно умер еще раз. Ни один из живущих не способен горевать так, как горюют те, кто уже умирал и уйти из мира опять не может. Троян с боем покинувший Рода, сидел возле папы и тихонько что-то ему рассказывал, поглаживая холодную руку. Траурная тишина окутала весь лес, который будто тоже умер, последовав за своим хранителем. *** – Намджун, – Джин подорвался посреди ночи, – ты чувствуешь? Кощей, едва проморгавшийся ото сна, замер, прислушиваясь к своим ощущениям. Что-то не так. На его памяти не было ничего такого, но он слышал об этом от Рода, когда тот даровал ему (или заточил в ней) Навь. Сразу после создания миров, в Нави хозяйничал юный бог, слишком светлый и наивный, чтобы выжить в изначальном противостоянии. Его убили, имя его было забыто, а вот историю сохранили, чтобы в будущем избегать подобного. Как бы не кривились остальные боги при упоминании Нави, каждый знал – это фундамент, на котором зиждятся Явь и Правь. И никто из них не отказался бы стать хозяином Нави, заняв место Кощея. И тогда, после смерти юного бога, Навь опечалилась. Она как живое существо горевала, проявляя характер. В тот раз загнила священная роща, что теперь разрослась в священный лес, в котором так любил гулять Чонгук. Кощей, как хозяин Нави был связан с ней, зная, что происходит в любой из ее частей. И сейчас он знал, что-то не так именно в том месте – самом важном и в то же время самом уязвимом, в сердце мира. Едва одевшись Морен с Кощеем через миг уже были у границы леса, в котором происходило страшное. От сердца леса к его краям распространялась чудовищная гниль, что сопровождалась отвратительным запахом. Тысячелетние деревья на глазах покрывались слизью и скрючивались или и вовсе расползались зловонными лужами. Лес умирал быстро, но от этого не менее мучительно, и гибель его сопровождалась запредельным гулом, приводившим в ужас даже хозяев. – Что это? Что происходит, Намджун? – Морен чувствовал себя потерянным и беспомощным. – Я… – голос хозяина прервался, – я не знаю. Он сбиваясь, рассказал мужу о единственной причине происходящего, которую знал, на что Джин, в ужасе прикрыв рот рукой, лишь выдохнул: – Чонгук… Впервые за тысячи лет они пересекли границу вместе. Навь умирала, их уход не мог сделать хуже. А там, в доме Чонгука, они столкнулись с подтверждением своих сильнейших страхов. Велес больше не заходил в дом, он сидел в любимой беседке омеги и просто смотрел в одну точку. Все были здесь, никто не уходил, но каждый держался обособленно, сам по себе, будто Чонгук был тем единственным, кто держал их вместе. Морен не смог войти в дом, не захотел, не смог увидеть, он тихонько подошел и сел рядом с Велесом. – Навь умирает. Велес отреагировал не сразу, Морен даже заподозрил, что тот его не слышит. – Что? – словно очнувшись переспросил бог. – Священный лес гниет, границы рушатся, Навь умирает. Без него… Тишина, никакой реакции. А Джину не молчится: – Ты знаешь, – горько начинает он, – он ведь тогда еще человеком был. Таким слабым, глупым, но Она сразу его приняла. Представляешь? Мне священный открылся только… лет через пятьсот, наверное, а ему – сразу. Он туда ходил как к себе домой, наверное, они говорили о чем-то… О чем-то своем, только им понятном, но Навь всегда и во всем ему благоволила. А теперь… горюет пуще всех нас… – Никто, – хрипит Велес, – никто не горюет по нему пуще меня… Я отдал бы свою жизнь, если б мог, только вернуть его, только оградить от того, что ему пришлось пережить… Я… должен был его отпустить еще тогда, взамен Ксанки, как он и хотел. Он ушел бы сам, без боли, на своих условиях. А теперь… Из леса раздался гул и хруст, от которого закладывало уши – деревья падали. – Граница пала, – спокойно сказал незаметно подошедший Намджун. И на фоне очередного грохота явился тот, кого присутствующие убоялись более, чем падения всех трех миров. Всеобщий отец – Род. Он смотрел с досадой и сочувствием на своих детей, таких потерянных и беспомощных. – Боги, – с жалостливым презрением протянул он, – куда вы годны? Велес смотрел в глаза отца прямо и с вызовом, остальные старались избежать испепеляющего взгляда родителя. – Все проморгали, похерили… – он не кричал, но словно тихо и точно забивал гвозди своими словами, – взвалили на него, – кивнул в сторону дома, – больше, чем он смог, и не защитили. И это мои дети… хуже людей, – закончил с презрением. – Я хотел быть рядом, я бы защитил… – запальчиво говорит Велес, но отец безжалостно его прерывает. – Ты так и не смог стать тем, кому бы он доверился, перестал сомневаться. Ты плохо старался. Не заслужил. И впервые за долгие века своего существования Велес готов броситься на отца. А тот будто не видит, не считает достаточно важным, чтобы это заметить. – Совсем скоро я хотел его отпустить. Его срок почти вышел. Но… ни он, ни вы – никто из вас не справился. А теперь, пока миры еще целы – возвращайте его. – Но, Род, – впервые подал голос Троян, еще так мало знающий и не способный понять, что сейчас происходит. – Морен, – проигнорировал внука Род, – унеси его… ты знаешь. Морен кивнул, и, не глядя ни на кого, вошел в дом. Увидев Чонгука, он не смог сдержать судорожный вздох, однако быстро взял себя в руки, поднял на руки тело, которому и после смерти покоя нет и растворился в воздухе. ** В теле царила подозрительная легкость, неужели все, что произошло ночью ему просто приснилось? Нет. Во сне не бывает так больно. Не открывая глаз, омега потихоньку осознавал себя – он лежит не на полу… на земле? И откуда этот чудовищный запах?? Он поморщился, когда сырость и гниль пробрались к нему в нос. Кто-то шебуршится рядом… Открыть глаза и осмотреться? Нет. Он чувствовал себя так, как чувствует себя человек, когда долго терзающая его адская боль наконец отступила – облегчение и сонливость. Но все-таки, чем так воняет? – Малыш… – рядом осторожным, виноватым шепотом. – Морен… – прошептал и резко открыл глаза. Над головой небо странного сероватого оттенка, а вокруг убогие искореженные стволы, по которым серо-зелеными потеками бежит слизь. Сначала ему показалось, что он снова в той проклятой роще, где… а сколько лет назад?... он не помнил… он нашел Трояна. Но потом осознание ужаснуло его – это священный лес. Его лес, в котором он проводил многие часы за раздумьями, рассказывая деревьям истории и гладя теплые шершавые стволы. То место, где находил покой… Сейчас его личный островок спокойствия и сердце этого мира напоминало огромную гноящуюся рану… зловонную, смертельную… – Что происходит, Джин? – спрашивает и не узнает своего голоса – сорвал связки, умирая. – Ты умер, – тихо, так чтобы голос не очень дрожал, – священный лес сгнил за считанные часы, границы рухнули… – Что за бред? Чонгук отказывается верить. Он всего лишь человек, даже не бог, у него нет никакой власти, кроме дара врачевания и вынужденного бессмертия. – Не бред, малыш… – горько усмехается Джин, – ты сам того не желая вплелся в ткань миров, отсюда и свободное хождение меж границ и другие дары, что ты не смог оценить. Твоя смерть нарушила равновесие, почти погубив и всех нас. Чонгук вскинулся, а Морен поспешил его успокоить: – Тебя никто не винит, я просто объясняю тебе то, что произошло. До прошлой ночи я и сам ни о чем таком не догадывался. Ты сам можешь видеть, что произошло со священной рощей… без тебя… – И что теперь? – обреченно спрашивает омега, уже подозревая, что ему ответят. – А теперь ты снова будешь жить. И снова звучит как приговор. Но следующее осознание, настигающее знахаря, лишает его остатков самообладания: – Яра… – шепчет хрипло, ощущая саднящую пустоту. Еще более болезненную, чем после потери Шессы, ведь тогда волчица была с ним. Чонгук тихо плачет, лежа посреди разрушенного догнивающего леса. Еще никогда в жизни он не ощущал такой безысходности… Даже убийство беременной княжны не давило на него настолько, как эта совершенная им фатальная ошибка. От которой не спасет даже смерть. – Я больше не чувствую ее… – говорит омега и уточняет, поймав на себе встревоженный непонимающий взгляд Морена, – Навь. Она всегда отвечала мне, бессловесно, по особому, но теперь нет. – Возможно, она просто не узнает… Новая волна безысходности, накрывшая обоих. Разрушение остановлено, но и как есть сейчас оставлять нельзя – необходимо вылечить мир, иначе зараза расползется и на Явь, а со временем доберется до Прави. А в ней и так не все просто. – Чонгук… – и дождавшись, пока омега на него посмотрит, – я должен позвать его… Знахарь чуть морщится и кивает. – Велес, – зовет Морен. И следующий миг бог является перед ними. Чонгук по-прежнему на земле, подняться он и не думает, сейчас даже сидеть не сможет. Велес смотрит на него странным долгим взглядом, но ничего не говорит, обращая все свое внимание на Морена. – Он человек, – объясняет Морен Велесу, – потерял Яру, Навь его не узнает. Что нам делать, Велес? Как будем исправлять? А взгляд Велеса вновь неосознанно возвращается к Чонгуку. Ему снова приходится выбирать – Чонгук, его чувства, желания и мир, долг и… его собственное нежелание расставаться с возлюбленным. – Я знаю, что делать, – сказал бог наконец, – но на этот раз я делать ничего не стану без твоего согласия, – обращается прямо к омеге глядя ему в глаза, – к черту миры с их проблемами, всему однажды придет конец. Я больше не стану принуждать тебя, решать за тебя и оправдывать это высокими целями… Я, наконец, научился уважать твой выбор. Как скажешь, так я и сделаю, омега. – Всего-то и нужно было умереть, размазав свои кишки по полу, – фыркает знахарь, а Джин содрогается всем телом, – чтобы меня научились слушать. Давай свое средство, Велес, я нагробил, мне и исправлять. – Хорошо, – только и говорит, прежде, чем исчезнуть. – Он тебя очень сильно любит, – задумчиво говорит Джин. – Ты серьезно хочешь сейчас об этом поговорить? – иронично спрашивает омега. – Ну о чем-то же надо, – пожимает плечами, – не думаю, что он быстро вернется от Перуна. При звуке этого имени лицо Чонгука застывает, он медленно поворачивает голову, чтобы лучше видеть друга: – Куда он пошел?? – Я вспомнил, есть вещь, которая поможет тебе полностью вернуться, даже Яра снова будет с тобой. Только хранится она у Перуна – это первая искра, которую он произвел, появившись на свет, она обладает уникальными свойствами. – Джин, – не желает слушать дальше знахарь, – это Перун меня убил. Джин застывает: – Как он смог до тебя добраться? И Чонгук рассказывает, все, без утайки. Он не корит себя за глупость, к чему это уже? Уж за свою наивную доверчивость он точно заплатил сполна. Теперь он просто волнуется за Велеса, ведь Перуну теперь точно терять нечего, а будучи загнаны в угол и люди, и боги крайне опасны. *** Велес выныривает из пустоты и падает на колени перед омегой, протягивая искрящий остроугольный камень, внутри которого бьется пульсом маленькая синяя молния. – Прикоснись, – хрипит он, и Чонгук видит, что Велес ранен – из распоротого бока хлещет кровь. Условно боги бессмертны, по факту – при большом желании, они могут убивать друг друга. До поры Перуна сдерживал страх перед отцом, забота о будущем их с Карной сына, что был ровесником Трояна, любовь к своей комфортной жизни и устоявшемуся порядку. Но сейчас… Все рухнуло. Миры на грани разрушения, Троян, а не его сын любимец Рода, привычной жизни больше не будет – и все по его вине, что недолго будет оставаться тайной. И даже то, ради чего все затевалось, не удалось: омега, будь он проклят, снова жив. Так почему бы не забрать с собой хотя бы вечно бесящего своей правильностью братца, что ни разу за последние века не встал на его сторону, всегда выбирая эту дырку, которая ему даже не дает? Смирившись с фактом собственной смерти или вечного изгнания за пределы миров, Перун не стал себя ограничивать ни в силе, ни в подлости приемов. Поэтому не просто не отдал брату камня, но попытался его уничтожить. Короткая яростная схватка, больше напоминавшая грызню, и камень у Велеса, что тоже оставил благородство за порогом в тот момент, как жизнь его омеги была под угрозой. Схватив камень, Велес начал исчезать, направляясь как можно скорее в Навь, как в бок ему вонзился перунов топор. Все, на что хватило сил – выдернуть оружие и устремиться вниз, чтобы успеть отдать и успеть попрощаться. Взглянуть в последний раз в любимые глаза, и может быть хотя бы в этот миг увидеть в них намек на взаимность… – Тэхен, – в ужасе шепчет омега, глядя на бледнеющего на глазах бога. На того, кого запрещал себе любить все эти долгие триста лет… – Прикоснись, – уже не просит, требует бог. А Чонгук мечется, не зная, что делать. Зачем ему жизнь без Велеса? Зачем ему эти миры, где не будет его – единственного, кого он любил так долго, так сильно, так глупо? Да, он запрещал себе это чувство, не подпуская к себе близко: не из вражды или равнодушия, а из любви и страха слабости. Но он знал, что Тэхен – есть. Он живет, дышит, хранит миры, выполняя приказы отца. Пусть он снова женится, пусть полюбит другого или другую, достаточно просто осознания, что он есть. А без него… Зачем? – Нет, – качает головой знахарь, – неет, не хочу… Я не буду, Тэхен. Без тебя – не буду… Тэхен подается ближе, наваливаясь на ослабевшего омегу: – Ты должен… Чонгук, пожалуйста… Троян… Если мы оба умрем… Но договорить ему не дает Перун, озверевшим животным преследующий свою цель. Его глаза залиты кровью, он вне себя от бешенства, что делает его еще более опасным. А Велес ранен, а омега – человек. Морен не сможет их защитить, он отдал все силы Чонгуку и лесу, возвращая их к жизни, останавливая смерть. Перун бросается к влюбленным, целясь в сердце брату, что стремится закрыть своим телом омегу, и … Собрав последние силы, понимая, что хуже уж точно не будет, одной рукой рукой омега вцепляется в ворот рубахи Тэхена, притягивая его и впиваясь в губы глубоким поцелуем, а второй – хватается за камень в руке возлюбленного. Он не останется здесь один и либо этой искры хватит им на двоих, либо сейчас они вместе умрут, покинув этот мир навсегда. На этот раз навсегда. Перун поднимает руки, концентрируя в них небывалый по силе своей заряд и выпускает его в открытую спину брата. Джин кричит, Перун довольно улыбается – теперь он может спокойно принять наказание, он сделал то, о чем мечтал последние три сотни лет. Но… Заряд, уходит в землю, а перед ним по-прежнему спина Велеса, который медленно встает с омеги, распрямляясь. Тэхен с улыбкой смотрит на лежащего на земле Чонгука, протягивает ему руку, помогая встать, и оба они, стоя бок о бок обращают свое внимание на Перуна. Крик – это все, на что способен сейчас бог грома. Яростный, отчаянный, истерический. Чонгук жив, и Перун чувствует – снова бессмертен, на теле Велеса не осталось и следа от раны… О, если бы он только мог… Но шанса ему больше не дают. – Отец, – негромко зовет Велес, притягивая к себе омегу, пряча его в своих объятьях. Род является мгновенно, а в его руках бьется Кощей, которого он тут же отпускает к мужу. Смотрит на Морена по-доброму, улыбается: – Не думай, что он бросил тебя в такой миг, это я не пустил, – а в ответ на недоумевающий взгляд Джина поверх плеча обнимающего его мужа, пояснил, – он бы здесь помешал, а так вы сами прекрасно справились. Кощей дернулся было, но тут уж Джин усилил хватку и прошептал: – Не нужно, любимый, он прав. Род с добродушной усмешкой посмотрел на Велеса, что крепко прижимал к своему боку омегу, кивнул чему-то своему и, подхватив Перуна, исчез.