Всему своя цена

Никакие слухи не волновали его. Волнует лишь пустое здание, что он застал, как возвращался в дом эльфийки, к которой успел привыкнуть. Пусть Молли подавиться со своими домыслами о том, что он не способен к работе в команде: разве не пример тому ярый, Сайрисса, что он мог? Вот только… Сайриссы нигде нет. Навряд ли она так давно не возвращалась бы в свой дом без предупреждения. Кто ж знает что у неё на уме, однако факт остаётся фактом. Конечно, станет он искать. Дойдя до спальни, видит записку, что тут же подбирает, бегло проходя по словам очами своими. Сжимает записку в ладони до дрожи, а губы сводятся в тонкую линию.  «Джон, узнала я, что в нескольких скифосах отсюда, в густом лесе особняк есть, у которого судя по всему был выведен новый вид заражённых. Я пошла осмотреться. Если ты нашёл эту записку, то можешь уже меня искать. —Сайрисса.» Твёрдо решив её отыскать как можно скорее, направился в путь без каких-либо промедлений, ведь по нетронутым вещам понял, что даже сейчас может стать поздно, а путь не близкий. Джон боялся за неё. Действительно боялся, ведь она стала значимой для кого-то вроде него. Мироходец не умел даже дружить, но знал, какого любить. Любил сестру, что потерял. Любил её, эльфийку, с которой согласен был бы остаться, даже в столь мрачном мирке, который, как казалось бы, не спасти уже от паразита в качестве искры, лишь пусть она попросит его остаться сама. Тревога не покидает думы его: не ожидал он, что Сайриссу нельзя было оставить одну ненадолго.  Она упорхнула, подобно бабочке, а он уже не мог угнаться с ней.  Как бы не пытался сократить дистанцию меж ними, всё ещё недосягаема. И теперь это вина не только Харриса, что «не умел» дружить и сотрудничать с другими, но и её постоянное недоверие. Злится он. Явно злится, ведь она стала для него той, кого лишиться…  Лишиться вновь… Невыносимо.  Он согласен был ни один карас безустанно плестись, лишь бы успеть спасти её. Вслух бы не признал, но действительно сделал бы это. Ушло времени всё-таки гораздо меньше, действительно несколько скифосов. В окрестностях стоял сладковатый привкус, однако и он не глуп- поняв что к чему, прикрыл нос и рот шарфом, стараясь слишком много не вдыхать дурман. Правда, средь всех тех монстров, что удалось застать у поместья, ни один из них не был подобен ей с виду. Значит, оставался иной вариант.  Особняк. Воспользовавшись магией, бесцеремонно выбивает замок, шум привлекает тварей, однако не это его сейчас волнует, а скорее то, что он умудрился лицезреть стоило лишь двери распахнуться. Входит, но тут же отшатывается обратно с выражением ужаса на обличии своём. Белокурая эльфийка пред ним вся в изорванных одеяниях, спутанные волосы её, а тело обросло кристаллами прокса. Взор очей её практически пустой, томный. Может, слабо исполнен животной дикостью, но в тоже время и болью… Взор, подобно стеклянному, стремится в никуда, пока Харрис глядит на эльфа пред собой, что забавлялся видом шокированного мужчины. —Джон, полагаю? Отвечать не стал- ринулся к ней, даже забыв о собственной безопасности, ведь эмоции нахлынули слишком бурно и резко, чтобы контролировать себя. Каким бы он не был гением, но… Он винил себя. Себя, что не пришёл раньше. Что позволил себе вновь лишиться кого-то.  Девица на распростёртые объятия ответила более, чем взаимностью. Валит на пол возлюбленного, скалит зубы, тянется к нему. Адреналин охватывает тело. Стараясь излечить её, тут же рыщет одной рукой по карманам, лишь бы порошок найти… Лишь бы успеть… Все те слюни и кровь, что стекали с неё зубов, удовольствия не доставляли ему, однако это не было тем, на чём он мог бы сосредоточится в такой момент: чтобы он ни делал, а ничего не действует… Стараясь плеснуть в неё порошком, жмурится, весь исполненный надеждой, а она… Какой была такой и осталась. В нос удаляет сладкий запах, взор его мутился, а тело- слабело. —Но почему?  «Почему я не могу ничего сделать? Почему ничего не изменилось? Я перепутал что-то?» Хватая запястья, старается сам не пораниться о норосты, но в тоже время взор, исполненный тревоги всё ещё сосредоточен на очах её. Жар в области ниже пояса было последним, что могло бы волновать его в такой момент. Над ним заражённая. Заражённая, но любимая женщина.  Действительно виноват. —Я виноват… «Виноват перед тобой, Сайрисса. Я должен был остаться с тобой, позаботиться. Ты ведь всегда полагаешься только на себя, всегда, столько всего пережила, даже не пала жертвой геноцида. Но сейчас…» —Я виноват, Сайрисса. Неужели это стало его расплатой? За то, что оставил.  Хотел уберечь, но не смог. Вновь.  Не хотел оставлять. Не хотел уходить, но она всегда старалась дистанцироваться от него, а он не из тех, кто стал бы настаивать. Скорее будет акцентировать на своей необходимости, пока человек сам не примет это как факт. Всегда хочет повернуть ситуацию в выгодное для себя русло. Но и она умна. Слишком умна. С ней так легко никакое соблазнение не пройдёт, никакой трюк не останется скрытен. Поэтому он и уважал её границы, не стал лезть, чем всё и испортил. Смог бы ли он поступиться своей гордостью ради неё? Не знает, но сейчас ему казалось, что он отдал бы многое, лишь будь она в порядке.   —Я найду выход, я… Сделал невозможное. И сейчас, если понадобится, сделает невозможное возможным, ведь не хотел терять её. Ту, кто стала ему до такой степени важна.  Но… Она не слышит. Лишь тянется к его плоти, норовя прокусить, а он и не знал чем её усмирить, ведь она и руку укусить может, а заражение пойдёт с любого участка тела. Отталкивая заражённую, он и не знал, что чувствовать. Он зол на себя, что позволил этому случится. Так же и ощущает гнетущую боль в груди, ведь та, которую он столь лелеял в глубине души сейчас такая, но в тоже время и не мог не желать отомстить виновнику данных обстоятельств. Он более чем уверен, что  стоящий в углу и наблюдающий за разворачивающейся картиной заражённый здесь не просто так. Поднимается и шагает к эльфу, а тот с тем же довольным видом наклоняет голову набок. Останавливается мироходец, что желал спасти свою возлюбленную. Ощущая руки её, что обхватывают тело его, подобно объятиям, на момент останавливается. Он понимал: никакие это не объятия, скорее животный голод, однако… Он почему-то не сумел заставить себя идти дальше. Лишь обессилено опадает на пол, на колени, глядя на пол, не мог сдержать ощущения отчаяния.  Метался от «я непременно спасу её» до «а как я должен это сделать, если я даже не знаю с чем имею дело? Я не знаю, сколько у меня есть времени, я ничего не знаю.», впервые за долгое время ощущая себя абсолютно бессильным.  Словно ноги тяжелеют- он не мог найти в себе сил встать. Не мог сопротивляться ей. Рукам её когтистым, что кромсают плоть подобно заточенному лезвию, отчего с уст срывается слабый стон, подобный вскрику. Её тело словно разгоряченное, а движения не напоминают то, что он привык видеть от других заражённых- валит его на пол. Даже несмотря на ощущение боли, он всё ещё нашёл в себе силы оставаться в сознании и смотреть своим помутневшим взором в взор очей, что подобен стеклянному. В нём виднелась и жажда и боль, но в тоже время, взор направлен словно в никуда. Подобно скитаниям, что по итогу не имели ни цели, ни конечной точки. Зубы раздирают кожу, вонзаются в плоть, заставляя кровоточить вновь. Вскрик слетает с уст его, но он уже не боится. Чавкающий звук, зубы её, что уподобились животным, как и уста, испачкались в багряной крови. Остатки плоти окропляют всё вокруг, вызывая ощущение по истине неприятного зрелища. В нем ни страха, ни боли, скорее принятие. Принятие собственной участи- пасть от её рук прямо сейчас. Он не способен мыслить здраво, в нем не осталось мотивации, в нём было лишь смиренное желание по своей воле отдать себя в её руки. Он провинился, за что должен понести вину.  Сладковатый запах окончательно застилает разум. Пусть это будет его наказанием.  Сайрисса… Если это вовсе ещё она. Дрожащие руки ложатся на её спину, обнимая, пока лишённая рассудка заражённая разгрызает кожу, поглощая то, что открывается под прокушенным покровом, заставляя кровь струиться на пол и брызгать на одежду, её лицо, в том числе и его собственное. Смутные движения виднелись в замутненном взоре- струйки багровой расцветки, окропляющие всё вокруг. Закрывая очи, старается расслабить дрожащее и извививающееся от боли тело. Острая боль граничит с больным отсутствием ощущений.  Тело рефлекторно реагирует, заставляя руки сжиматься чуть ли не до судорог на спине эльфийки неистовой хваткой. Однако, когда руки белокурой соскользнули к его члену, а вскоре она уселась на него, он не мог не сглотнуть от увиденного. Мысль вдруг мелькает- неоднократно он уже был внутри, и, возможно, это даже могло бы привести к возобновлению эльфийского рода, однако уже слишком поздно. Она заражена, он скоро так же обернётся в умалишенную тварь.  Слишком поздно, Джон. Ощущая, как движения вверх-вниз приобретают бешеный темп, так же подмечает и то, что внутри её была россыпь мелких кристаллов, что то и дело, раздирали и буквально стирали кожный покров, заставляя его вскрикивать от боли, ощущение которой возобновилось по мере её движений. Теперь он чуть ли не терял сознание от всех этих ощущений- она ездит по его члену, раздирая его же, а его плечи и ключицы стали источником питания для Сайриссы, что судя по всему искала путь к самому его сердцу, однако вместе с тем не торопиться: выбивает из него каждое волокно плоти, пережевывая с трудом, но без особых проблем, ведь новое тело уже давно адаптировалось с поглощению такого рода пищи.  Давно он уже потерял ясное мышление- ещё с тех пор, как обомлел от вида эльфийки и забыл о том, что всё это время вдыхал. Сайрисса… Он был согласен стать поглощенным ею всецело. Дрожащие руки с последних сил скользнули к затылку, прижимая её ближе к себе.  —Сайрисса… Ты слышишь меня? Хриплый, лишённый всяческих сил голос, но вместе с тем, были отчётливы те чувства, что были вложены в этот тон. Раскаяние, просьба, подобная отчаянию, смешанному с надеждой. Безысходность, но всё ещё желание. Желание быть с ней, услышать её, хотя бы сейчас. —Я-то думал, ты представляешь из себя что-то более стоящее, «Джон».— Подал голос владелец поместья. Харрис не слышит. Он всецело поглощен тем, как поглощали его. Однако и эльф терпеть не стал- подходит, оттаскивает её за волосы, заставляя её наконец отцепится от жертвы акта каннибализма, пусть и по сути, не принудительного акта, а вполне себе добровольного, если аффект, что вызывал дурман можно принять за осознанное согласие, конечно. —Рано вам ещё друг друга есть, сначала я порезвлюсь с вами двумя. Его не слышат, но он всё ещё говорит. Джон желает отползти, однако последствия деяний эльфийки дают о себе знать- теперь он вовсе не мог ничего, кроме как извиваться и вскрикивать, ощущая, как по телу растекается теплая, густая и мутная жидкость. Его же кровь. Во всем многообразии оттенков алой крови его, так же красовались и останки плоти, смешавшиеся на его одеяниях в качестве не самого лицеприятного зрелища. А Тадмавриэля не волнует- пока на ногах мужчины стали формироваться совсем свежие наросты, а заражённая вопит и пытается кинуться к двоим, он уже стоит на коленях, подтягивая Харриса к себе. Лежит он за спине, пред ним, пока владелец поместья пустил в ход вязкую слюну, смазывая ею собственный член, что оголил в ходе наблюдения за воссоединением несостоявшейся семейки эльфов. Толкая член в узкое нутро, разрывая изнутри того, кто уже толком и не ощущал боли, что скорее всего отдалась бы неистовым жжением. Нутро адаптируется, становится податливее в силу изменений в теле новоиспечённого заряжённого, белокурый ловит себя на мысли, что стоит почаще принуждать к соитию заражённых во время начальной стадии «Очищения»- ощущения отменные. А ту, что тянулась к ним, он всё-таки решил толкнуть её к столь излюбленному мужчине, а после воспользовался контролем сознания, пусть и временно, лишь чтобы усадить Сайриссу в полусидящем положении на лице её возлюбленного. —Развлекай свою любимую, пока она ещё не разорвала тебя на куски. А что остаётся тому, кто уже мыслить толком не был способен? Боль исчезает, возникает голод, а вместе с тем и желание…  Сайрисса… Влажный и шершавый язык обводит половые губы, протискиваясь между них, толкается во влагалище, после уже дразнит клитор, столь жадно, нетерпеливо, после скользит к уретре. Извивается над ним заражённая, а животные рыки ныне уподобляются стонам. Сам едва ли контролирует себя, дабы не задохнуться и не вскрикивать каждую секунду, пока в нём толкался член, а волокна поврежденной плоти срастаются в уже новом формате, видоизменяя форму тела.  Тадмавриэлю даже нравилась идея «оргии» с этими двумя: крайне забавно наблюдать за их любовными терзаниями даже несмотря на то, что одна уже давно не при своём уме, а другой постепенно его лишается. Хотя, создаётся стойкое ощущение, словно Сайрисса всё ещё признаёт его, а не бездумно бросилась на живое создание: сколько бы он ни держал её, измывался над ней и использовал для сохранения своей формы, она всегда звала его. Даже неразборчивое животное бормотание напоминало имя… «Джон». Интересное даже, признаёт ли она его. А если и признает, то почему же нападала? —Сайрисса, скажи-ка мне, Джон здесь? Рядом? Почему ты перестала его звать? Неразборчивые звуки вперемешку со стонами, однако кажется, что она действительно перестала звать его.  Наконец-то. Воссоединись, голубки. Даже, быть может, жаль их немного, да и Сайрисса не сумела забыть его, не покорилась, сколько бы он не применял на ней всяческие способы притупления сознания, она всё равно не отдавалась ему. Отдавалась лишь ему, Джону. Не хочет он их разъединять, коль не смог возыметь её так, как желал. Пусть пожрут друг друга, когда он с ними наиграется, да и дело с концом. Он-то, в конце концов, милосерден: оставит их вместе, раз уж эльфийка так долго грезила о нём и звала даже в самой отчаянной ситуации. Доставая член из Харриса, Тадмавриэль наблюдает за тем, как эльфийка доходит до оргазма, а вместе с тем и мочится в рот своего любимого, заставляя его глотать горькую жидкость, смешанную с выделениями, а после вновь пытается кинуться на возлюбленного, однако на сей раз Джон скидывает её, после подгибает под себя: уже не так осторожен. Похоже, наглотавшись мочи он осмелел, либо уж его рассудок уже достаточно трещит по швам, чтоб перестать отдаваться ей на съедение и быть нежным. Входит в неё, долбиться, пока они пытаются поглотить друг друга. Эльф вновь пристраивается сзади, вновь толкается внутри мужчины, однако на сей раз так же может наблюдать за тем, как спариваются эти двое. Так гораздо интереснее, чем когда Джон пытался отлизать ей. Имеет заражённого со всем усердием, заставляя его действовать синхронно собственному темпу, а так же внимает и ко всем звукам, что срывались с уст обросшей заражённым скинтом парочки. Вдоволь насладившись возможностью поиметь впавшего сначала в отчаяние, а после в безумие мужчину, рывком выходит и бросает двоих на произвол судьбы, возвращаясь в ту же комнату, в которой и проводил свободное временя. Багрянника уже не стало, но почему-то, он всё равно оставил его комнату пустой. Не хотел, чтобы в ней был кто-то ещё. Садясь на край кровати, ласково вёл рукой вдоль простыни. Вспоминал его, осознавая, что все те его мольбы не могла заменить даже та эльфийка, что в начале напомнила ему Тейрассу. Хоть и стоило ему встретить её, как в нём вдруг разгорелся интерес, интерес было забылся, и вспомнился тот, кто казался самым настоящим самородком средь всего сброда вовсе незначительных для него созданий. Однако, его уже здесь нет, как бы он не старался замедлить темп заражения в нём. Желал компенсировать всё те моменты, что не провёл с ним, пока заражение расходилось в нём изнутри всё сильнее. Тратил время на жалкую, ничтожную эльфийку, а мог быть с ним. Он уже не мог сделать ничего, кроме как управлять его телом, что делать не стал, так сказать, из последнего уважения в его сторону. Выбросил за пределы особняка, как бы то ни было болезненно в последствии, но не смог забыть. Искал его в других, но так и не нашёл.  Скорее всего, он никогда не был способен любить на самом деле. Он видел лишь тех, кто удобен для удовлетворения каких-либо желани. Эмоциональных, физических, эстетичных, научных. Даже собственный сын стал для него не более, чем подопытным кроликом. И сейчас он так же не мог заявить, что Мрк’грш’траклар стал для него кем-то большим чем тем, кто просто вызвал в нём необычные эмоции, что в последствии стало для него подобно зависимости.  Не может его забыть, не может… Словно… Этот алоглазый начал иметь значение для него на этой почве. И сам не мог понять, почему же, если он не первый и не последствий, кто пробуждал в нём те или иные эмоции. даже его фавориты редко так западали в его душу. Первым его любимчиком стал Лукий. Он был его другом какое-то время, поэтому он не спешил заражать и совокупляться с ним, однако, когда время пришло, делал это со всем наслаждением.  А что значил для него Мрк’грш’траклар? Был ли «другом», игрушкой, либо тем, к кому он просто привык? Наверное, в этом и заключалось его проклятие. Он стал всем своим естеством одержим удовлетворением собственных прихотей, иначе не мог существовать. Однако, вся вечность, тянувшаяся подобно пытке, заставляет постепенно утрачивать интерес к таким связям, а его тело всё не могло успокоиться. Неистовая зависимость от того, чтобы выбить из всех соки. Даже если противно, даже если не хотелось… Всё равно делал это.  Даже если не хотел лишаться его… Всё равно лишился.  Вновь последовал своим прихотям и не заметил, как угасал единственный, особенный «луч света» в его жизни. С ним угасал и он. С каждым разом, как стоило ему лишиться кого-то, кто сумел стать значимым для него, он чувствовал, как ощущение полноценности вновь исчезает. Даже у того же Джона, Сайриссы… Они были у друг друга. Они признавали друг друга даже несмотря на заражение. Он давно уже заметил, что заражённые признают тех, кем дорожат. Но всякий раз, как стоило ему искренне возжелать кого-либо, он лишается того, что имеет.  Заражённые, вбивая друг друга в ледяной, исполненный любовных соков пол, поглощают друг друга. В их действиях читалось скорее желание воссоединяться, показать всю ту страсть, что не сумели проявить. Всё то, что смолчали и о чём жалеют. Боли уже не было, лишь наслаждение и мысль.  Поглотить всецело, дойдя до точки невозврата. Тела восстанавливаются, обрастая сильнее до тех пор, пока наконец в телах их не остаётся сил на борьбу: две обессилено развалились на полу, что был окроплён брызгами багровой жидкости, что местами превращалась в полноценные разводы, что словно показывает, что изменение положения в ходе акта происходило, причём часто, рьяно.  В объятиях друг друга, они наконец находят покой.  Того же покоя не нашёл Тадмавриэль.  Он не хотел бы помнить его.