Глава 8. Безмолвный крик
3 июля 2025 г., 18:05
18 Мая, 2011
Нарцисса выглядела как призрак, застрявший между двумя мирами.
Она стояла в предрассветном саду в пять утра, погружённая во тьму. Её тень мерцала на траве, и свет единственной уличной лампы падал на фигуру так, словно это было лунное сияние. Белая шёлковая ночная сорочка ниспадала до колен, развеваясь на ветру, словно безмолвный флаг. Ноги были обнажены и дрожали от утреннего холода; светлые локоны свободно струились по плечам. Рядом, у самых ступней, лежал брошенный халат.
Гермиона наблюдала за ней через раздвижную стеклянную дверь. Лицо Нарциссы казалось безжизненным и пустым, лишённым всякого выражения. Кожа была настолько бледной, что почти просвечивала; глаза мутные, будто затянутые ледяной пеленой. Её разум явно пребывал где-то далеко.
Утренние записи и обсуждение с Тео и Чарльзом возможных причин странных показателей у Нарциссы не давали Гермионе покоя, поэтому она не спала. Именно поэтому она сразу заметила, как зачарованный пергамент, следящий за состоянием пациентки, задрожал — это был верный знак беды. Не раздумывая, она прыгнула в камин. То, что она увидела, превзошло все её ожидания.
Малфой.
Он стоял у стеклянной двери, не отрывая взгляда от матери. Руки были сцеплены за спиной; высокий, внушительный, он выглядел почти как обычно, если не считать деталей, которые Гермиона разглядела лишь приблизившись. На щеке проступал синяк, под глазом темнел фингал.
Но она не задержала взгляд на его лице, а вместо этого достала из зачарованной сумки палочку и зелье, чтобы успокоить пациентку.
— Как долго она уже там? — спросила Гермиона.
— Понятия не имею. Я нашёл её в таком состоянии, когда вернулся домой, — ответил он.
Ах, так он был на ночной работе в Уэльсе. Сомнительно, что ему удалось поспать.
Гермиона углубила поиски в сумке, погрузив руку по локоть, чтобы отыскать последнее необходимое зелье.
— И как давно ты её нашёл? — повторила она вопрос.
— Полчаса назад.
— Ты пытался…
— Грейнджер, состояние моего лица должно ясно дать понять, что я пытался, — оборвал он резко, и в его тоне прозвучала колючесть, неприятно резанувшая слух. Выражение лица Малфоя оставалось непроницаемым. Он отступил на шаг. — Это не впервые. Делай свою работу.
Когда он повернулся, одна рука осталась за спиной, а второй, правой, он сжал плечо, словно пытаясь размять затёкшие мышцы.
Он что, был ранен?
Гермиона окликнула его, когда тот направился вглубь дома:
— Я понимаю, что ты не хочешь в это вмешиваться. Но это не только моя работа. Это её жизнь. И она твоя мать. Было бы полезно знать твою точку зрения на её болезнь.
Малфой не остановился и не ответил — просто скрылся за стеклянными дверями кабинета у лестницы. Шторы опустились, и он исчез, оставив Гермиону наедине с Нарциссой.
Гермиона вздохнула в пустой комнате, собрала волю в кулак и вышла наружу.
Предрассветный воздух оказался холодным и свежим; ветер был прохладнее, чем она ожидала, и на мгновение девушка ощутила собственную хрупкость. Но трава под ногами оказалась мягкой, когда она сошла с мощёной дорожки и медленно приблизилась к Нарциссе.
Подобных эпизодов было не так много, но достаточно, чтобы Гермиона научилась действовать чётко и слаженно. Она знала, что нужно сохранять спокойствие, говорить кратко, избегать резких движений. А ещё, поднимать халат с земли можно только заклинанием. Так она и поступила.
Гермиона уже собиралась наложить согревающее заклинание на халат — Нарцисса, должно быть, была ледяной на ощупь — как вдруг та резко повернулась. Физически с ней всё было в порядке, но в глазах по-прежнему стояла пугающая пустота. Потерянность. Что-то тревожное, неуловимое. Её губы дрожали не от холода, а потому что она беззвучно шептала что-то себе под нос. Гермиона не могла расслышать.
Нарцисса пару раз моргнула, и на миг Гермионе показалось, что туман в её взгляде рассеивается. Но нет. Вместо этого на лице матери Малфоя расцвела улыбка — медленная, тёплая, узнающая. И слишком радостная.
— Меда, — произнесла она.
Гермиона затаила дыхание. Всё её медицинское образование, вся логика кричали, что она совсем не похожа на Андромеду. Но именно её Нарцисса видела сейчас перед собой.
Призрак из прошлого. Тень из настоящего.
Образ. Мираж.
Гермиона знала, что должна сделать, что сказать. Но желание поправить Нарциссу, вырвать её из этого миража было почти непреодолимым.
Она глубоко вздохнула, собрала волю в кулак и шагнула вслед за ней — в это воспоминание. Назад, туда, где жизнь была проще, разум ясен, а рядом всегда была сестра.
— Цисса, — произнесла Гермиона с теплотой, старательно копируя интонации Андромеды. — Тебе не холодно?
Она коснулась обнажённой руки Нарциссы, и с изумлением поняла, что та совсем не мёрзнет. Наоборот, кожа была удивительно тёплой. На ней явно работали согревающие чары.
Инстинктивно Гермиона обернулась, будто ожидая увидеть кого-то ещё. Но вокруг — ни души.
— Как красиво, — сказала Нарцисса, устремив взгляд в небо. В её голосе звучала такая лёгкость, какую Гермиона прежде никогда не слышала. — Думаю, я ещё останусь тут. Ненадолго.
— Скоро утро. Тебе лучше вернуться в дом.
Нарцисса медленно опустила взгляд. В её лице смешались печаль и нежность. Она коснулась лица Гермионы с такой лаской, что та замерла, не в силах пошевелиться. Только смотрела в эти глаза, когда Нарцисса шагнула ближе.
— Я знаю, ты не настоящая, — прошептала она, и голос дрогнул. — Я знаю, ты галлюцинация. Как и все остальные.
Как и все остальные?
Эти слова пробежали по спине Гермионы ледяной дрожью. В уголках глаз Нарциссы блеснули слёзы.
— Но я рада, что именно ты пришла. Хоть просто увидеть тебя снова.
Она осела вниз, и Гермиона обняла её, осторожно опуская обеих на колени в мокрую траву. Боль Нарциссы была оглушительной в утренней тишине. Она тянула и сжимала, вырезала и лепила её заново, нажимала всё сильнее, пока та не сломалась окончательно. Слушать её рыдания было не менее мучительно, чем понимать, что скорее всего, она ничего из этого не вспомнит.
Гермиона гладила её по волосам.
— Всё хорошо. Я с тобой.
Боль сжала грудь Гермионы; тяжесть мешала ей дышать. Ничего смертельного, просто она знала, что этот момент надолго останется с ней. На дни, недели, месяцы. Живот сжался, когда она подавила подступающий к горлу ком. Это была человеческая сторона уродливой, жестокой болезни. Такой несправедливой и мучительной и для тех, кто смотрит, и для тех, кто живёт в этом.
Холодное, безжалостное напоминание — вся жизнь Нарциссы меняется помимо её воли, и часть этого пути она даже не вспомнит. Например, как зовёт сестру. Как ударяет сына. И, о боги, она была самым упрямым пациентом, с которым Гермиона когда-либо работала. Но её долг быть терпеливой, понимающей и доброй… даже когда сама Нарцисса не способна на это.
И это отрезвляло.
Заземляло.
Гермиона держала её, пока та не успокоилась, пока хватка не ослабла, пока разум не прояснился настолько, чтобы можно было продолжить работу. Холод пробирал до костей, пальцы задрожали, когда она попыталась открыть флакон с зельем.
— Цисса, к-кого ты ещё видишь?
Этот вопрос пугал Гермиону, но она обязана была его задать.
Нарцисса подняла голову, и Гермиона осторожно высушила ей глаза заклинанием. В её голосе проскользнуло то, что она прятала днём — страх.
— Тех, о ком знаю, что они мертвы. Тёмный Лорд… Он стоял здесь. Такой же настоящий, как и ты…
Гермиона сглотнула.
Малфой.
Тревога и растерянность начали проступать на лице Нарциссы. Гермиона уже знала, что будет дальше.
Агрессия, паника и страх.
— Выпей. Это поможет их прогнать.
— Ты нереальна. Почему я должна тебе верить?
— Потому что я… — Гермиона запнулась, судорожно подбирая слова. Она не хотела лгать, но и отступать было нельзя. — Просто… доверься мне. Пожалуйста.
По какому-то чуду Нарцисса всё же выпила зелье: приняла флакон дрожащими руками и поднесла к губам. Седативное средство подействовало быстро. Вскоре Гермиона подняла её заклинанием, вернула в дом и уложила в постель.
Когда она закрыла дверь спальни Нарциссы и попросила Зиппи сообщить, когда та проснётся, усталость навалилась на неё до глубины костей — физическая и эмоциональная. В голове роились мысли о том, как эффективнее задействовать команду паллиативной помощи, которая должна была вернуться в начале следующей недели.
Болезнь только начинала прогрессировать, но Нарциссе уже требовалось круглосуточное наблюдение. Одного зачарованного пергамента для отслеживания жизненных показателей было недостаточно. Кто-то должен быть рядом — кто-то, способный вернуть её в сознание, определить триггеры приступов, помочь.
Один человек на день, один на ночь.
Гермиона всё ещё размышляла над логистикой, когда вернулась на кухню и увидела, как Малфой кладёт свою ежедневную записку для Скорпиуса.
— Полагаю, попытка увенчалась успехом. — Он не поднял глаз, но голос его звучал так же устало, как она себя чувствовала.
— Да, — ответила Гермиона и замялась. — Ты вообще собираешься спать?
Она должна была спросить. Если задуматься, днём он работал в Министерстве, а по ночам прочёсывал местность с отрядом в Уэльсе, где искал возможное убежище Пожирателей Смерти. Малфой буквально сгорал с обеих сторон… И это было очевидно. Он выглядел измождённым, неестественно бледным. Осанка, выражение лица — всё говорило о том, что он не спал уже несколько дней, если не дольше.
— Это не твоё дело.
Ну, тон остался прежним. Колкий, неприступный.
— Пожалуй, ты прав, — согласилась Гермиона. Она достала из сумки два флакона — Бодрящее зелье и Укрепляющее. Поморщившись, добавила третье, Обезболивающее. Затем поставила все три на край стола. — Одно от боли. Остальные два для тебя. Они не заменят полноценный отдых, но без поддержки ты станешь опасен и для себя, и для окружающих.
Гермиона знала, о чём говорила. Сама однажды оказалась в Святом Мунго после того, как слишком часто испытывала судьбу на прочность.
— Мне не нужны твои зелья, Грейнджер. И жалости твоей тоже не нужно.
Её кулак непроизвольно сжался у бедра, но она глубоко вдохнула, чтобы успокоиться, и всё же оставила зелья на столе, как открытую возможность.
— Я тебя не жалею. И точно не завидую твоей жизни. Хочешь пей, хочешь нет, мне плевать. Я пытаюсь помочь, а на твой настрой у меня сегодня просто нет сил. Твоя мать…
— Что с ней?
— Она отдыхает, а я…
— За кого она тебя приняла? — резко спросил он.
Гермиона вздохнула и нервно провела рукой по щеке.
— За Андромеду. Но сомневаюсь, что она вообще что-то запомнит.
— Повезло ей, — усмехнулся Малфой. Горько, раздражённо, с едва уловимой насмешкой.
Его воспалённый и болезненный глаз выглядел ещё хуже. Свежий синяк расползался по скуле и терялся у правого виска. Второй след, на левой стороне лица, был результатом неудачной попытки Малфоя излечить себя. Воспалённое и вздувшееся покраснение тянулось от виска до щеки. Это резко выделялось на его бледной коже.
Гермионе стало жаль его. За то, что, вероятно, случилось, когда он пытался помочь матери, и за то, как её болезнь разрушала его изнутри. Хотя он этого никогда бы не признал.
— Я уже говорил, что мне не нужна твоя жалость, Грейнджер. И прежде чем ты начнёшь отрицать, то мне не нужно быть легилиментом, чтобы это услышать.
Гермиона шагнула ближе, преодолевая незримую границу. Между ними остался лишь стол.
— Прости, что мне тебя жаль. Постараюсь не чувствовать этого. Но если ты присядешь, я смогу тебя вылечить.
— Со мной всё в порядке.
Гермиона поджала губы, провела ладонью по руке, затем упёрла руки в бока.
— У тебя ужасно получаются целительные заклинания, Малфой. Точно так же, как у тебя «всё в порядке». — Она внимательно следила за его лицом; он сохранял непроницаемость, будто надел маску. — Она сказала мне, что видела… За кого тебя приняла. Это, должно быть, было…
— Я не собираюсь обсуждать это с тобой.
Он резко развернулся и вышел. Гермиона нахмурилась, глядя на пустое место, где он только что стоял.
Всё прошло примерно так, как она и предполагала.
Два из трёх зелий исчезли со стола. Когда именно Малфой их взял, Гермиона не заметила. Но на столе остался только флакон с Обезболивающим.
***
Гермиона занялась приготовлением чая и завтрака, решив не уходить до пробуждения Нарциссы. Устроившись у кухонного островка, она листала книгу рецептов в поисках идей для обеда и время от времени украдкой поглядывала на Зиппи, как делала каждое утро. Эльф колдовал над изысканным завтраком для Скорпиуса. — Почему ты готовишь для Скорпиуса столь сложные блюда? — поинтересовалась она. — Такова воля госпожи, — машинально ответил Зиппи. — Она хочет привить ему изысканный вкус. Ситуация выглядела нелепой. Скорпиус, судя по всему, никогда не интересовался изысканной кухней. Зиппи щёлкнул пальцами, и готовые блюда плавно переместились к месту мальчика. Завершив утренние хлопоты перед возвращением в покои Нарциссы, эльф исчез после второго щелчка, явно озадаченный тем, что Гермиона выразила ему благодарность. Но одиночество Гермионы длилось недолго. Малфой появился в дверном проёме, когда она ставила чистую чашку обратно в шкаф. Всё ещё покрытый синяками, он держался спокойно и собранно, в привычной для себя манере. Очевидно, он принял зелья, потому что к нему вернулся румянец, глаза сияли, а осанка стала ровной. Малфой даже успел принять душ и переодеться. Единственным намеком на недавние неприятности был непривычный стиль: ткань и покрой брюк отличались от обычного. Волосы ещё не высохли до конца. Пиджак он сменил на чёрную кожаную кобуру для волшебной палочки, которую надел через правое плечо — лучшее место для быстрого доступа. Он надел очки лишь после того, как положил папку на край кухонного стола. — Ты это забыла. Что находилось внутри, Гермиона не знала. Её исследования хранились и в этом, и в другом доме. — Ингредиенты для зелий моей матери. Это была та самая папка, которую она потеряла два дня назад. Когда Гермиона подошла ближе, Малфой уже открыл её, и она заметила его небрежный, почти неразборчивый почерк. Он сделал множество пометок, написанных так, что прочесть их оказалось почти невозможно. Гермиона взглянула на его невозмутимое лицо, но он не сдвинулся с места, поэтому она немного отошла в сторону. В папке оказались записи о её утренних и дневных зельях, с предложениями по улучшению. В разделе с вечерними зельями Малфой обвёл два ингредиента (спорыш и корень одуванчика), несколько раз подчеркнул ещё два (козий рог и хмель) и оставил под ними какие-то неразборчивые комментарии. Гермиона наклонила голову, пытаясь разобрать написанное, но безуспешно. — Кто создал это зелье? Его вопрос заставил её дважды моргнуть. — Я думала, тебе неинтересно во всём этом участвовать. В его взгляде вспыхнуло едва скрываемое раздражение. — А я думал, что ты, как целитель моей матери, достаточно проницательна, чтобы понять, когда что-то не так. — О, я прекрасно знала, что что-то не так. Уже несколько недель. Единственная причина, по которой ты этого не знаешь, так это потому, что ты просто не хотел знать. Всё просто… — Твоё вечернее зелье не работает. Гермиона вдохнула, собираясь ответить, но замерла. — Прости, что? — Она сконцентрировалась, поднесла пергамент ближе к лицу и вгляделась в его пометки. Мерлин, это буква «А», треугольник или «Д»? — Тебе вообще кто-нибудь говорил, что у тебя ужасный почерк? Я даже не понимаю, что ты написал. Что заставило тебя подумать… Слова замерли на губах, когда она почувствовала его за плечом; он нависал, словно тень. Малфой указал на два обведённых ингредиента. — Почему ты решила использовать именно такое количество спорыша и корня одуванчика? — Подснежник был бы слишком агрессивен для её желудка, а эти два мне порекомендовали, как замену, без потери эффективности. — Кто тебе это сказал? — Я уточнила у нескольких Мастеров зелий… — Ты схалтурила, и это не похоже на тебя. Если честно, меня до чёртиков раздражает, что мне приходится разжёвывать это кому-то, кто якобы такой умный. — Последнее слово он произнёс с такой злобой, словно оно было ядом. Гермиона выпрямилась, расправила плечи. Лицо пылало от злости, замешательства и уязвимости — состояния, ставшего рядом с ним почти привычным. Она ненавидела это чувство настолько, что вопрос «почему он так действует на неё» был надёжно заперт в коробке внутри другой коробки, в железной клетке за заколдованной дверью в глубине её сознания. Она резко повернулась и оказалась с ним нос к носу. Его грудь почти касалась её лица; она подняла взгляд: чёткая линия подбородка, глаза за очками… Когда он успел их надеть? — Что касается состояния твоей матери, я действую в рамках того, что знаю, что изучила в исследованиях и что мне сообщили. Это не вписывается ни в одну из известных мне категорий. Очевидно, существует пробел, о котором я не была в курсе. Ты не можешь винить меня в этом, но можешь, чёрт возьми, прекратить хамить и просто поделиться информацией, чтобы я могла ей помочь. — Ты хочешь, чтобы я выполнял твою работу? — Нет. Я хочу твоей помощи и сотрудничества. Если ты что-то понял — а, судя по всему, так и есть — тогда говори или уходи. — Твои «эксперты» идиоты. Худшим было даже не то, что Малфой вторгался в её личное пространство и критиковал профессиональный подход. Худшим оказалось то, что часть её разума ухватилась за его слова и начала сопоставлять несостыковки — искать противоречия в его аргументации. Она уловила лёгкий аромат мяты, кедра и чего-то свежего, исходящий от него, и невольно пожалела, что его запах не столь отвратителен, как манера поведения. — Мои эксперты лучшие в своей области не просто так… — Гермиона вдруг осознала, перед кем оправдывается, и отстранилась. — Хотя, если честно, не понимаю, зачем вообще это тебе объясняю. Ты неоднократно давал понять, что тебе безразлично лечение твоей матери. — Безразлично, — спокойно ответил Малфой, стряхивая с рубашки невидимую пылинку. В этом ракурсе его синяки выглядели ещё более отчётливо. В голосе прозвучала такая грубость, что по спине Гермионы пробежал холодок. — Я просто подумал, тебе стоит знать, Грейнджер. Да, хоть ингредиенты технически и верны, зелье теряет эффективность из-за аллергии моей матери на козий рог. Что? — Прости, какая аллергия? В медицинском файле Нарциссы ничего подобного не значилось. Сама мысль о том, что… Злость вспыхнула в душе Гермионы из-за того, как беспечно Нарцисса отнеслась к собственному здоровью, утаив столь существенную деталь, как аллергия. Это могло привести к серьёзным последствиям. Более того, это могло быть ключом ко всему: к нестабильным результатам, к резкому ухудшению состояния по вечерам. Ни одно из зелий не было эффективным, если не принимать все три комплексно; а одно из них, получается, нейтрализовалось. Чёрт. Месяц работы насмарку. Просто так. Настроение Гермионы окончательно рухнуло. Она с резким хлопком закрыла папку. — Какая аллергия? Выражение лица Малфоя изменилось — нечто среднее между ядовитой усмешкой и раздражённым взглядом, но глаза оставались ледяными. Он выпрямился ещё сильнее. — Не удивлён, что она тебе не сказала. Она и сама едва помнит об этом, но это не смертельно. Козий рог обладает магическими свойствами, которые на неё не действуют. А значит, он нейтрализует твои вечерние зелья… и, судя по тому, что я изучил, вероятно, и остальные тоже. В каждом его слове, в каждом вдохе сквозила тень… гордости. Гордости от осознания, что он владеет знанием, недоступным другим. Откуда Гермиона это знала? Что ж, она узнала это чувство, живущее в ней самой. — Когда ты это понял? — спросила она. — Вчера вечером, перед отъездом в Уэльс. Я обнаружил твой список ингредиентов днём ранее и внимательно изучил. Не так уж сложно было выявить проблему. — Потому что она твоя мать, и ты знаешь то, чего не знают другие. — Нет. Потому что, когда я хочу что-то выяснить, я полагаюсь на себя и свои знания. А не на так называемых экспертов, — резко ответил Малфой. — Есть несколько альтернатив, которые могли бы послужить заменой. Но, судя по остальным ингредиентам, тебе стоит добавить больше арки и корня одуванчика. Я указал дозировку на пергаменте. Кроме того, хмель тебе вообще не нужен, он бесполезен. Это не связующий компонент, как ты и твои «эксперты» считаете. Могу посоветовать что-нибудь простое — например, шеллак. Гермиона потеряла дар речи. Малфой явно продумал всё куда глубже, чем когда-либо признал бы. И всё же это было самое длинное и осмысленное, что она от него слышала — особенно на тему лечения его матери. Шаг вперёд. Перемены? Он приоткрылся, пусть и случайно. Гермиона с трудом удержалась от желания завалить его вопросами, пока он в настроении говорить. — А как ты узнал про её аллергию? — Этот ингредиент был в одном из её косметических зелий… — Малфой вдруг спохватился и вспомнил, где он и с кем говорит, и словно хотел взять слова обратно. Один шаг вперёд, два назад. Он поправил галстук, быстро пригладил рубашку и отступил на шаг. Гермиона следила за каждым его движением, наблюдая, как он снова закрывается. — Какая разница, откуда я знаю, Грейнджер? Теперь знаешь и ты. У тебя есть пергамент и решение. Свари зелье с моими поправками — и оно должно сработать. — Хорошо. — Она помедлила, надеясь, что Малфой скажет ещё что-то, но тот уже окончательно вернулся в свою крепость с высокими стенами. — Спасибо за помощь, пусть и неохотную. — Просто стараюсь не получить ещё раз в лицо. Гермиона нахмурилась. — И как часто такое происходило? — Достаточно. Ещё я нашёл твою книгу по зельям и оставил её наверху, в отведённом для тебя месте. — Она мне понадобится для варки, вместе с пергаментом, конечно. Он приподнял бровь поверх очков. — Ты варишь зелья по книгам? — Да. — Потому что не помнишь рецепт? Гермиона скрестила руки на груди. — Я всегда использую книгу и записи, независимо от того, сколько раз до этого готовила зелье. Это необходимо, чтобы исключить любые ошибки. — Почему? — Что «почему»? — Зачем тебе книги или записи, если ты и так знаешь, что делаешь? Особенно если уже варила это зелье раньше? — А тебе какое дело? — резко бросила она. — Зелье приготовлено правильно. Он поднёс руку к подбородку и сдержанно усмехнулся, прежде чем извлечь палочку из кобуры и призвать один из флаконов с зельем для матери — её дневную дозу. Малфой поймал его без труда и тут же убрал палочку обратно. Гермиона разрывалась между желанием наблюдать, как он проверяет её работу, и простым созерцанием его самого. В итоге она совмещала и то, и другое: пристально следила за каждым движением его рук, за каждым взглядом. Она сделала глубокий вдох в тот самый момент, когда он откупорил флакон и осторожно вдохнул аромат зелья. Гермиона не могла отвести глаз. — Каждую неделю я проверяю зелья, которые ты оставляешь для моей матери. Признаю, они выглядят правильно, и качество довольно хорошее, учитывая… недостаток воображения. — Это задело её. — Впрочем, они лучше, чем у некоторых аптекарей. Хотя могли бы быть и лучше. Она не переносила любую критику, но из его уст та обжигала особенно сильно. — Как они могут быть ещё лучше? — Если бы ты экспериментировала. Но, очевидно, ты этого не делаешь. — В его голосе прозвучал отголосок того мальчишки, которым он когда-то был. — И это странно. — Почему? — Я помню тебя другой. И вот так, в одно мгновение, пламя её злости погасло. Гермиона моргнула, искренне не понимая, к чему он ведёт. Его шаг вперёд был таким же уверенным, как её осторожное отступление. — У тебя всегда, чёрт возьми, были правильные ответы. Выручай-комната, Протеевы чары, Амбридж, дракон в Гринготтсе. Твоя борьба за права домовых эльфов. Я уверен, что есть ещё кое-что, что вы с Поттером и Уизли не рассказали всему миру. Но если вдруг ты решишь повести за собой — за тобой пойдут. — У меня нет такого желания. — Я помню. — Взгляд Малфоя был тяжёлым, словно свинцовая гиря. — Ты не просто сменила профессию — ты больше не экспериментируешь. Уже не такая смелая, да? Её пальцы непроизвольно сжались в кулак. Не дождавшись ответа, он надавил сильнее. Его непроницаемый взгляд скользил по её лицу, казалось, целую вечность. Эти слова она уже слышала прежде. Но сказанные именно им, да ещё и когда она находилась в состоянии изнеможения из-за забот о Нарциссе, они проникли особенно глубоко. У неё больше не было сил спорить. Гермиона сохранила внешнее спокойствие, поднимая папку. — Я пойду проверю твою мать. — Она прошла мимо него, решив подождать в гостиной Нарциссы, пока та… — Интересно, — произнёс он; голос прозвучал особенно громко в тишине. — За последний месяц это всё, что мне нужно было сказать, чтобы заставить тебя замолчать. Малфой пытался её задеть. Но она не поддастся. — Я устала так же сильно, как ты делаешь вид, что нет. — Гермиона обернулась, используя последний всплеск энергии, чтобы поставить точку. Его надменность сменилась мрачной гримасой. — Не недооценивай меня, Малфой. Я всё ещё способна на дерзость. Просто не трачу силы на эксперименты без крайней необходимости, пока у меня нет причины. И сейчас её нет. Ты говоришь о том, кем я была, забывая, что всё это я делала потому, что это было правильно. Я помогала Гарри. И в этом смысле моя работа закончена. — Возможно. Но ты теперь целитель. Я полагаю, улучшение зелий, которые ты даёшь своим пациентам, заслуживает экспериментов. — Зелья работают. Или работали бы, если бы не аллергия твоей матери, о которой она умолчала. Но это не отменяет их базовой эффективности. Когда проблема будет решена, всё подействует как надо. Зачем чинить то, что не сломано? — То, что не сломано, ещё не значит, что работает на максимум. Откуда тебе знать наверняка? — резко бросил Малфой. — Ты почти не экспериментировала, а значит, не можешь судить, оптимально ли всё устроено. Я убеждён, что знание — это путь к истине, а не просто удобное применение. Всегда есть куда расти. — Это можно сказать и о людях. Он едва заметно вздрогнул; движение уловилось даже сквозь синяки на лице, но Малфой мгновенно взял себя в руки. — Ах, да. Люди. Ты ведь считаешь, что насквозь нас видишь, да? — С учётом того, как ты судишь о моём характере, можно предположить, что ты сам такой же. Малфой коротко фыркнул. — Не трать моё время на эту чушь про «мы так похожи». Мы не похожи. — Я этого и не говорила. Я… — Целый месяц я слушал твои речи, твои мнения и твои глубоко укоренившиеся желания сделать мир лучше — по одному человеку, по одному разговору за раз. Это всё идеалистическая чепуха. Но ладно. Вернёмся к теме экспериментов: как ты собираешься стремиться к лучшему миру, если боишься пробовать новое? Если не даёшь себе шанса отойти от шаблона? Знаешь же, безумие — это делать одно и то же снова и снова, надеясь на другой результат. Его слова разожгли в Гермионе внутренний огонь, словно прозвучал зов к оружию, призыв защитить саму себя. Все мысли о том, чтобы завершить разговор, рассеялись, как дым по ветру. — Во-первых, я не жду других результатов. Я жду правильных, — отчеканила она. — А во-вторых, это не просто чепуха… — Люди не созданы для того, чтобы заботиться о ком-то, кроме самих себя, своего ближайшего круга и тех, кто приносит им пользу. Человек по своей природе эгоистичен и жаден. Всё, что мы делаем, мы делаем ради собственных интересов. Она сделала шаг к нему. — Люди по своей природе — просто люди. Всё остальное вторично. И, к слову, твой пессимизм меня не удивляет. — Я реалист, Грейнджер. И хоть ты и говоришь правильные вещи, ты не отличаешься от других. Твоя работа выглядит как альтруизм, но на деле ты просто хочешь чувствовать себя хорошей, выглядеть достойно в глазах окружающих и соответствовать своим принципам. Твоя эгоистичность принимает иную форму, но в итоге ты такая же, как все. — Ты не имеешь ни малейшего представления, кто я. Или какую работу я делаю. — О твоей работе я знаю достаточно. Про остальное нет. Но твоя идея «влиять на мир точечно» несовершенна из-за твоего подхода, — парировал Малфой. — Чтобы вызвать перемены, о которых ты говоришь, нужно быть готовой к изменениям и доработкам уже существующих решений. Нужно постоянно двигаться вперёд. Нельзя оставаться самодовольной и полагаться лишь на имеющиеся знания. Гермиона переступила с ноги на ногу. — Ты процитировал Эйнштейна, когда сказал… — Твоя предвзятость очевидна, — перебил Малфой. Он выглядел не раздражённым, а скорее разочарованным. — Нет, — выдохнула она. Не от злости, а от растерянности, и это раздражало её сильнее всего. — Как я и говорила, если уж ты цитируешь Эйнштейна, он ещё сказал, что проблему нельзя решить с тем же мышлением, которое её создало. Ты считаешь мои убеждения чушью, но до сих пор не высказал собственного мнения. — Ты не хочешь его слышать. — Я бы и не спрашивала, если бы не хотела услышать, — сказала она, приближаясь к нему так, будто имела дело с диким зверем. Но Малфой не отступил, даже когда Гермиона остановилась прямо перед ним, достаточно близко, чтобы дотронуться. — Критиковать легко, когда сам ничего не делаешь. — То есть, по-твоему, мы все должны быть как ты? Решать проблемы мира по одной за раз? Резко нахмурившись, он скрестил руки на груди. На секунду взгляд Гермионы скользнул к рукаву его рубашки. Она вспомнила цветные пятна, которые не давали ей покоя. — Не удивительно, что ты неправильно понял мои слова, — тихо произнесла она. — Мы не можем решить все проблемы мира. Я никогда не брала это на себя. Я — всего лишь один человек, как и ты. Изменения всегда начинаются с малого. И, кроме того, я верю, что наша обязанность как людей — это оставить мир лучше, чем мы его нашли. Как можем. И я собираюсь это сделать. По-своему. Начиная отсюда. Гермиона встала на носочки и прошептала лечебное заклинание. Малфой опёрся рукой о столешницу и резко вдохнул, явно готовый возразить, но слова так и не сорвались с его губ. Её пальцы зависли над его восстанавливающейся кожей, пока она произносила следующее заклинание, а его тяжёлый и пронзительный взгляд всё не отпускал её. Его трудно было игнорировать, а ещё труднее понять. Напряжение покинуло его, когда магия начала действовать. Гермиона наблюдала, как боль, в которой он не признался бы даже под пытками, постепенно отступала. Прошли секунды, но они казались вечностью, прежде чем синяки полностью исчезли, оставив после себя лишь безупречную кожу. — Вот так я устроена, — прошептала она, опускаясь обратно на пол, пока подошвы её туфель не коснулись деревянного покрытия. Его глаза следили за каждым её движением. Следили за ней. Они выдохнули одновременно. Гермиона чувствовала себя неуверенно, будто лишилась опоры, но не настолько, чтобы забыть, зачем пришла. — Я не совсем альтруистка. Но я действительно устроена так, что не могу не заботиться о людях. О любых. И помогу каждому, кому смогу. Даже тебе. А для человека, которому, как ты утверждаешь, всё равно, ты удивительно много думал обо мне. Это словно вывело его из транса. — Так же, как и ты. Судя по всему, ты пытаешься разгадать меня. Получилось? — Нет. Он был таким закрытым, таким настороженным. Потребовались бы тысячи разговоров, чтобы разобраться в нём, и куда больше энергии, чем у неё сейчас имелось. Малфой странно посмотрел на неё, затем бросил взгляд на часы. Гермиона тоже посмотрела на часы за его спиной. Было чуть позже семи. Ему пора уходить. Малфой не попрощался. Он никогда не прощался. Просто обошёл её и направился к выходу. Единственное отличие сегодняшнего дня заключалось в том, что он несколько раз провёл рукой по волосам. Он уходил по своим делам — выполнять работу, за которую ему никогда не платили. А она оставалась в его доме, чтобы заниматься своей и замечать всё больше мелочей, которые её не касались. Огонь её любопытства продолжал тлеть. Особенно один момент. — Скорпиус ищет тебя каждое утро. Без исключений. Малфой замер в проёме. Гермиона видела, как волна напряжения прокатилась по его телу: в том, как поднялись и опустились плечи, как сжались руки, как застыло всё тело. Она слышала его дыхание. — Я просто… подумала, что ты должен это знать.***
Гермиона хотела быть рядом, когда Нарцисса проснётся, но передумала. Ей срочно нужен был отдых. Всё утро ушло на то, чтобы разобраться в корявом почерке Малфоя и найти подходящую альтернативу. Она обсудила варианты с коллегами — и те, к её удивлению, тепло отозвались о его идеях. Затем Гермиона написала Невиллу: интересовалась, найдутся ли нужные травы в его теплице. К счастью, всё оказалось в наличии и уже в сушёном виде. Идеально. После Гермиона покормила кур и с нескрываемым ожесточением взялась за сорняки в саду. Полила растения в теплице, составила для Невилла подробные заметки о росте арки — она подросла, пусть и незначительно. Когда основные дела были завершены, Гермиона решила вознаградить себя ранним обедом и чтением. Часы показывали лишь одиннадцать. Однако после съеденного сэндвича и двух прочитанных глав раздражение вновь подняло голову. Мысли путались, глаза раз за разом возвращались к одним и тем же строчкам. В итоге она очутилась в своей зельеварне. Открыв любимую книгу, принялась готовить вечернее зелье для Нарциссы. Вскоре все ингредиенты были нарезаны, измельчены, аккуратно разложены и отправлены в кипящий котёл. Огонь поддерживался слабый, как и требовалось по рецепту. Гермиона скрупулёзно следовала указаниям Малфоя, записанным ужасным почерком, в котором она постепенно научилась разбираться. Но сосредоточиться сегодня оказалось куда труднее обычного. Успокоиться не получалось, разум никак не желал очищаться. Зельеварение всегда было для неё одновременно сложным и умиротворяющим занятием… Но не сегодня. Слова Малфоя не отпускали, застряв в голове, словно навязчивая мелодия. Дело не в том, что она не могла варить зелья без книг — могла. Но ей было комфортнее действовать по инструкции. В этом ощущался порядок, привычная рутина, которую она ценила. Гермиона не пылала страстью к зельеварению или готовке. Хотя в её распоряжении были отдельные комнаты для обоих занятий, она занималась этим преимущественно ради других. Ей нравилось помогать, но ещё больше нравилось следовать чётким указаниям, как в детстве. В этом она находила стабильность и предсказуемость. Её привлекал сам процесс создания чего-то, что, по сути, не требовало особых талантов. Что до упрёков в отсутствии экспериментов? Гермиона искренне считала их лишними. Всё, что она делала, было тщательно продумано, проверено исследованиями и согласовано с экспертами. Менять то, что уже работает, — бессмысленно. Это касалось и зелий для Нарциссы. Изменения в вечернем зелье потребовали лишь небольшой коррекции — всего-то чуть подправить. Сейчас отвар в котле выглядел именно так, как описывал Малфой в своих пометках на полях пергамента. Но чего он, в конце концов, хотел? Чтобы она полностью переписала рецепт? Абсурд. Отогнав эту мысль, Гермиона глубоко вдохнула и выдохнула, мысленно стряхивая с себя все его замечания, словно пыль. Затем вернулась к привычному ритму работы. Спустя положенное время зелье окутал лёгкий фиолетовый дым — это был верный знак его готовности. Она аккуратно разлила его по семи флаконам, затем взглянула на настенные часы и нахмурилась. Был почти час. Нарцисса скоро должна проснуться. Им необходимо поговорить. С этими мыслями Гермиона вернулась в дом Малфоев. Заменила старые флаконы с вечерним зельем на новые и направилась к спальне Нарциссы. У двери стоял настороженный и внимательный Зиппи. — Она проснулась? — спросила Гермиона. — Хозяйка всё ещё спит спокойно, — ответил эльф. — Пожалуйста, позови меня, когда она проснётся. А если она не проснётся через час, всё равно позови. Я буду здесь. — Да, мисс. Гермиона с лёгкой улыбкой кивнула домовому эльфу, который с воодушевлением принял поручение, и вышла той же дорогой, через личную гостиную Нарциссы. Комната была оформлена в вычурном, классическом стиле; единственное помещение в доме, украшенное столь богато. Это подчёркивало, что пространство принадлежало только ей. Как и кабинет Малфоя. У Гермионы было несколько вариантов, как скоротать время. Наверху, рядом с комнатой, где репетитор Скорпиуса проводил уроки, находился небольшой кабинет — его освободили после того неудачного первого дня. Гермиона направилась туда, но в гостиной заметила нечто странное. Кого-то, кто выбился из привычного распорядка. Скорпиус. Мальчик стоял у стеклянной двери спиной к ней, устремив взгляд в пустой сад. Одной рукой он прикасался к стеклу — на нём наверняка останется след, который потом придётся вытирать Зиппи. Перед Гермионой предстал один из самых одиноких силуэтов, которые она когда-либо видела. Она отправилась на поиски няни мальчика и обнаружила Кэтрин в библиотеке, где шли музыкальные занятия с учителем. Кэтрин помогала ему настроить упрямое пианино для предстоящего урока. Гермиона поинтересовалась, заметили ли они, что их ученик ушёл. — Всё в порядке. Я найду его, когда будем готовы начать, — спокойно ответила Кэтрин. По её тону было ясно, что подобное случилось не впервые. Няня явно уже имела дело с такими ситуациями. — Да, я знаю, где он, — вмешался мистер Грейвс, нажимая клавишу на пианино. Даже без музыкального слуха Гермиона поняла, что инструмент звучит фальшиво. — Вы не могли бы присмотреть за ним, пока мы не закончим настройку? Гермиона хотела возразить, но всё же согласилась: — Конечно. Скорпиус по-прежнему стоял у стекла, прижав к нему ладонь. Что он рассматривал или чего ждал, Гермиона не знала. Она приблизилась, надеясь понять, что привлекло его внимание, но тем самым лишь обозначила своё присутствие. Мальчик посмотрел на неё. В его взгляде не было испуга или удивления. Просто спокойный и отрешённый взгляд. Последний месяц их общение сводилось в основном к молчаливым взглядам. Скорпиус наблюдал за Гермионой за завтраком и иногда за обедом, когда Нарцисса приглашала его к столу. Он следил за тем, как Гермиона задаёт бабушке множество вопросов — она старалась не делать этого при нём, но Нарцисса, похоже, не возражала. Всё это выглядело невинным, хотя и вызывало лёгкое беспокойство. Но всё изменилось пару недель назад, когда Гермиона начала переставлять стакан с соком Скорпиуса с правой стороны стола на левую, чтобы мальчик случайно не потянулся к стакану Нарциссы. После этого он стал смотреть на неё по-другому. Сложно было подобрать слова, чтобы описать это новое выражение его глаз. Каждый раз, входя на кухню, Скорпиус первым делом искал отца. Убедившись, что тот отсутствует, мальчик тут же переводил взгляд на Гермиону. Он продолжал наблюдать за ней даже тогда, когда бабушка давала ему указания. Гермиона не сомневалась, что если бы потом его спросили о содержании этих указаний, он бы ничего не смог вспомнить. За завтраком он неотрывно следил за ней, но не прикасался к соку до тех пор, пока она не переставляла стакан. Спустя несколько дней он начал оглядываться на неё всякий раз, когда его отправляли на занятия. А когда Гермиона впервые помахала ему рукой, мальчик едва не врезался в стену. Первой реакцией было сдержать смешок, но инстинкт заботы взял верх; она поспешила убедиться, что с ним всё в порядке. Скорпиус лишь покраснел и быстро ушёл. Гермиона не расслышала первых слов Нарциссы о его поведении, но отчётливо уловила раздражённый вздох: — Этот мальчишка. Сегодня всё выглядело иначе. Скорпиус так долго и пристально смотрел на Гермиону, что она наконец решилась заговорить первой: — Хочешь выйти на улицу? Пасмурное небо и усиливающийся ветер ясно давали понять, что скоро пойдёт дождь. Но, возможно, погода продержится ещё немного, и Скорпиус сможет подышать свежим воздухом. Его кивок вышел неуверенным, как и ожидалось. Даже когда Гермиона открыла дверь и порыв ветра взъерошил его волосы, мальчик продолжал колебаться. В итоге ей пришлось выйти первой — лишь тогда Скорпиус нерешительно последовал за ней. — Приятно, правда? Скорпиус не разделил её мнение. После пары резких порывов ветра он вернулся в дом, сел перед окном, аккуратно поправил волосы и снова погрузился в наблюдение. Было очевидно, что ему куда больше нравилось смотреть на непогоду, чем испытывать её на себе. Не зная, чем ещё заняться, Гермиона села рядом, сложив ноги так же, как он. Дождь не заставил себя ждать. Тучи продолжали сгущаться, и вот уже капли застучали по стеклу — в медленном, но всё ускоряющемся ритме. Вскоре над домом разразился настоящий ливень. Гермиона взглянула на Скорпиуса и заметила, что он с интересом наблюдает за ней. И, впервые, на его лице появилась мягкая улыбка. — Ты очень напоминаешь мне своего отца. Только не хмуришься так часто, как он. Желание узнать больше о своём отце заставило Скорпиуса оживиться и подвинуться ближе. У Гермионы даже закружилась от этого голова. — Твой папа… Ты хочешь узнать о нём побольше? Скорпиус энергично кивнул — так, как это делают дети, изо всех сил стараясь сдержать радость. У Гермионы что-то сжалось в груди. Что она могла рассказать Скорпиусу Малфою о его отце? В школе Драко был избалованным хулиганом: высокомерным снобом, нетерпимым и надменным чистокровным мальчиком, считавшим себя лучше всех. Он был настоящим сыном своего отца. Но нельзя было списывать всё только на родителей — Драко сам принимал плохие решения, совершал ужасные поступки. И тут в памяти Гермионы всплыли слова Кингсли. Да, Драко Малфой действительно был неприятным человеком в прошлом. Гермиона понимала, что она не вправе его осуждать, по крайней мере, лишь на основании прошлых поступков. А если честно, она вообще не имела на это права. Особенно сейчас. Потому что он старался исправить свои ошибки по-своему. Хотя они с Малфоем были совершенно разными, Гермиона тоже когда-то принимала решения, о которых потом жалела, особенно в отношении своих родителей. Победа в войне не оправдывала всего, что она сделала. Точно так же поражение Малфоя не превращало его в неизменного злодея, неспособного измениться. Они оба — просто люди. Способные и на хорошее, и на плохое. И сейчас было неважно, что Малфой заслуживает. Речь шла не о нём. Речь шла о Скорпиусе. Тем не менее рассказывать мальчику правду о том, каким его отец был в прошлом, точно не стоило — даже несмотря на то, что сама Гермиона пыталась понять, каким он стал сейчас. То, что она знала о Драко Малфое, не складывалось в цельную картину: записки, которые он оставлял, не совпадали с его отстранённостью; усилия, вкладываемые в лечение матери, противоречили его будто бы равнодушному отношению к её болезни. Но в одном Гермиона была уверена — он изменился. И именно этого Малфоя должен был узнать Скорпиус. Гермиона осознавала, что возможно, это не её дело — рассказывать мальчику об отце. Но в открытом, заинтересованном взгляде Скорпиуса было что-то такое, что побудило её попытаться подобрать хотя бы пару слов. — Мы с твоим папой… не были друзьями. Я не так уж хорошо его знаю, — начала она. — Но я точно знаю, что он умный. У него хорошо получается что-то чинить, находить решения. Говорить становилось проще. — Он хорошо летал. Играл в квиддич… — Скорпиус растерянно наклонил голову. — А, ты не знаешь, что такое квиддич. Я тоже не особо, но… — Может, когда-нибудь Малфой сам расскажет ему. — А ещё он был силён в зельях. И, похоже, до сих пор хорош в этом. Это всё было правдой, пусть и слегка приукрашенной. Скорпиус слушал внимательно, с румянцем на щеках, будто даже забыл дышать от волнения. Он действительно хотел узнать отца. Вид этой искренней заинтересованности сжал сердце Гермионы. Она тут же начала перебирать в голове всё, что знала, пытаясь найти ещё хоть что-нибудь, чем могла бы поделиться. — О-он любит читать газету и разгадывать кроссворды. Плавает. Каждый день он накрывает для тебя на стол и оставляет записки. Эти слова заставили Скорпиуса замереть. А потом он достал из кармана брюк не одну, а целую кучку записок — как это обычно делают дети, стараясь схватить сразу слишком много и обязательно что-то уронив. Бумажки посыпались на пол; целая коллекция записок, которую мальчик бережно хранил, тщетно пытаясь разобрать отцовский почерк и по крупицам сложить образ родителя. В этой сцене таилась горькая ирония, которую Гермиона не могла не заметить. Сердце сжалось, в висках застучала боль. Она произнесла всего несколько фраз, но, судя по тому, как внимательно Скорпиус слушал, а затем принялся доставать свои сокровища, этого оказалось достаточно. Пока что. Мальчик внимательно осмотрел каждую записку, вновь безуспешно пытаясь расшифровать каракули, и аккуратно убрал их обратно в карман. Потом вернулся к своему занятию: встал у окна и устремил взгляд на дождь, точно так же, как в тот момент, когда Гермиона впервые его заметила. Он выглядел удивительно сосредоточенным и спокойным, словно был старше своих пяти лет. Казалось, жизнь уже не раз испытывала его — возможно, даже слишком сурово, — но Скорпиус стойко переносил всё. Даже его поза — руки заложены за спину, совсем как у отца, — вызвала у Гермионы смешанные чувства: и тёплую улыбку, и щемящую грусть. Было очевидно, что за внешней безмятежностью скрываются глубокая боль и тихая, затаённая печаль. Гром прогремел, сверкнула молния, но Скорпиус даже не шелохнулся. Он продолжал внимательно следить за струйками воды на стекле, проводя по ним пальцем, будто повторяя их путь. Гермиона долго смотрела на него, и наконец не выдержала… — С тобой всё в порядке? У Гермионы сердце сжалось, когда она увидела, как Скорпиус вдруг словно рассыпается прямо у неё на глазах. Он вздрогнул, будто её слова ударили его физически. Рука, которую он держал за спиной, судорожно сжалась в кулак. Этот непроизвольный жест пронзил Гермиону острой жалостью. Скорпиус резко вдохнул, прислонился лбом к прохладному стеклу, отступил на шаг и обхватил себя руками, словно пытаясь спрятаться… хотя бы внутри собственного тела. Гермиона не раздумывала: подошла и мягко положила руку ему на плечо, желая поддержать. Но мальчик тут же отстранился. Его послание было предельно ясным: «Не трогай. Не подходи». Она подчинилась. Осталась рядом, не отходя ни на шаг, но и не настаивая, хотя это разрывало ей сердце на части. Ей так отчаянно хотелось помочь, протянуть руку, стать опорой, а вместо этого она лишь вскрыла нарыв его боли, обнажила то, что он так тщательно прятал. Щёки Скорпиуса вспыхнули румянцем. Он полностью отвернулся от неё, дыхание стало тяжёлым, прерывистым, будто ему не хватало воздуха. Казалось, он изо всех сил сдерживал что-то внутри, что отчаянно рвалось наружу. — Знаешь… иногда нормально — не быть в порядке, — тихо произнесла Гермиона. Скорпиус не издал ни звука. Он молчал, но его боль… Она была ощутима. Реальная, глубокая, яркая — словно невидимый крик, наполнявший комнату. Гермиона почувствовала, как всё внутри сжалось. Мальчик смотрел в потолок, боролся с собой, дышал так громко, что этот звук перекрывал даже грозу за окном. Но настоящая буря бушевала внутри него. В тот момент весь её мир сузился до одного — до Скорпиуса. Его боль стала единственной реальностью, которую она чувствовала. Постепенно он, казалось, осознал, что не один. Она была рядом. И это словно заставило его уйти ещё глубже в себя — начать «выкладывать кирпичи» невидимой стены, прятать лицо за маской. Он выровнял дыхание. Сделал всё, чтобы не заплакать. И Гермиона ненавидела то, что кто-то уже научил его так безжалостно сдерживать себя. Она подвинулась ближе, оказавшись прямо перед ним. Не знала, что сказать или сделать. Но понимала, что нужно предпринять хоть что-то, прежде чем он окончательно замкнётся. Не касаясь его, Гермиона попыталась быть рядом, дать хоть немного тепла, хоть каплю уверенности. Искала слова… Но единственное, что смогла вымолвить, было: — Скорпиус… Всё, что он успел «отстроить», рассыпалось в одно мгновение. Губы дрогнули, глаза наполнились слезами, которые он попытался смахнуть, — резко, судорожно, маленькими ладошками, — будто стыдился их, будто они были предательством его же правил. А потом закрыл лицо руками, отступив назад, словно пытаясь спрятаться от собственного горя. — Я могу тебе как-то помочь? Боги, как дрожали её руки — от отчаянного, почти физического желания обнять его, прижать к себе, окружить той защитой и теплом, на которые способен только взрослый, когда перед ним сломанный, раненый ребёнок. Ей хотелось стереть его боль, забрать её себе, сделать так, чтобы он снова смог дышать свободно. Но взгляд, которым он посмотрел на неё перед тем, как взять себя в руки и уйти, врезался в память. Этот взгляд говорил только одно. Нет. Она не могла ему помочь. Он слишком долго молчал.***
Джинни посмотрела на пирог, который протянула ей Гермиона, с той же подозрительностью, с какой обычно выслушивала оправдания Джеймса, когда он пытался свалить вину на Альбуса и Лили за проступки, которых они явно не совершали. Гермиона затаила дыхание, ожидая, пока подруга наконец примет угощение. Ну кто откажется от пирога? Тем более от черничного, любимого пирога Лили. Но даже когда Джинни взяла пирог, её брови по-прежнему оставались нахмуренными, а на лице сохранялось напряжённое выражение. Гермиона никак не могла понять: последует сейчас серьёзная лекция или подруга отложит разговор до следующего раза? И, честно говоря, она не знала, что из этого хуже. — Ты печёшь пироги только по принуждению или на дни рождения, — заметила Джинни, покосившись на вторую сумку. — Сегодня ни у кого дня рождения нет, а ты испекла два пирога. Что, чёрт возьми, с тобой сегодня случилось? На самом деле Гермиона испекла три. — Один для Дафны. Она обожает пироги. — Гермиона прочистила горло. — Где дети? — Хорошая попытка отвлечь меня. Ладно, зачтём. Джеймс наверху, доделывает домашку. — Джинни на секунду замолчала, а потом громко крикнула, чтобы он спускался, потому что пришла Гермиона. Тут же послышались торопливые шаги. — Лили у моих родителей, а Альбус с Гарри. Ему нужна была передышка. — Вздохнув, Джинни опустилась за стол. — В школе опять был тяжёлый день. Он пришёл домой в слезах. Всё ещё ест в одиночестве. Гермионе стало больно. Альбус был очень добрым ребёнком, но совершенно не умел находить общий язык с другими детьми. Он так волновался, что просто застывал, будто перед выходом на сцену. Ребята его сторонились, обзывали… А ему просто нужен был друг, который бы его понял. — Я знаю, что сегодня не выходные, но если хочешь, я могла бы… — О нет, не стоит, — отмахнулась Джинни. — Гарри повёл его на ужин, потом они пойдут в планетарий. Альбус обожал звёзды. — Я бы не возражала. — Мысли о боли и одиночестве другого маленького мальчика всплыли в памяти Гермионы и закружились, словно волна: сначала отступили, а потом вернулись с новой силой. Вместе с ними в груди поднялась первая волна эмоций от произошедшего днём. За глазами ощутилась знакомая напряжённость, грудь сжалась, и она заморгала быстро-быстро, стараясь не заплакать. Ноготь невольно впился в ладонь. — Было бы здорово его увидеть. Джинни наклонилась вперёд и накрыла руку Гермионы своей, пытаясь поймать её взгляд. Но та смотрела мимо подруги — туда, где в комнату вошёл ещё один рыжий вихрь. — Привет, Джеймс! — радостно поздоровалась Гермиона, выдавив улыбку, которая почти тут же погасла. В свои семь лет Джеймс не был любителем обнимашек. Он никогда им не был, предпочитая либо уворачиваться, либо жаловаться. Но, должно быть, что-то в лице Гермионы заставило его осторожно подойти. Что-то заставило остановиться рядом… А потом он обнял её. Объятие было коротким, всего пара секунд, но этого хватило. Затем Джеймс подбежал к Джинни с широкой, слишком уж широкой, кошачьей улыбкой. — Маааам… Джинни посмотрела на него долгим взглядом. — Домашку сделал? — Да! — Тогда иди надевай ботинки, и я отведу тебя в Нору… С радостным воплем он выбежал из комнаты, и через несколько секунд сверху донёсся громкий топот. Джинни тихо хихикнула, и Гермиона не удержалась — тоже улыбнулась. — Джордж будет устраивать фейерверк в Норе. Анджелина приехала. И ты приходи. Отвлекись от всего, что тебя беспокоит. — Но завтра всё это снова вернётся. — Ты так и не сказала, что случилось. — Не «что»… — Гермиона глубоко вдохнула, — а кто. Бровь Джинни изогнулась в немом вопросе. — Малфой? — Да, но не тот, о ком ты, скорее всего, подумала. Я говорю о самом младшем… — Гермиона запнулась, не в силах подобрать нужные слова. — Джинни… — А-а. — На лице подруги мелькнуло понимание. — А… сколько прошло? Полгода? — Джинни поморщилась, слишком хорошо зная, что такое потеря. — Прошло слишком мало времени. Для всех. Даже для Малфоя. Гермиона нахмурилась. — Насколько я поняла, это был брак не по любви, а по долгу. — Это не отменяет того факта, что он кого-то потерял. Слова прилипли к Гермионе, словно вторая кожа — тонкая плёнка, которую невозможно смыть. Они осели внутри, вызывая неприятный внутренний зуд. Одно дело думать о Драко Малфое как об отце или сыне. Совсем другое напоминать себе, что он вдовец. Что он потерял человека. По его поведению этого не скажешь, он не выглядел как человек, погружённый в скорбь. И это было несправедливо с её стороны. Кто может диктовать человеку, как ему горевать? Особенно такому, как Драко Малфой. Гордому и замкнутому, который с трудом просил о помощи, даже в самом простом виде. Даже когда нуждался в ней. Особенно тогда… После вежливого, почти машинального отказа от приглашения Джинни Гермиона направилась ко второму пункту своего маршрута — к Дину и Дафне. Когда она появилась у их порога, было уже затемно. Дин посмотрел на её лицо, затем на то, что она держала в руках, и молча отступил в сторону. — Даф! Гермиона пришла! И похоже, принесла пирог! Дафна появилась наверху лестницы. — О! Какой? — Они встретились взглядами, и в этом взгляде читалось молчаливое взаимопонимание. — Дин, ты можешь… — Рон звал меня в Нору на фейерверки, помнишь? Но ты говорила, что хочешь, чтобы я… — Занялся детской, да-да. Но теперь можешь идти. — Дафна начала спускаться, одной рукой осторожно держась за перила, а другой нежно обнимая свой округлившийся живот. На восьмом месяце беременности её походка приобрела неторопливую, слегка покачивающуюся грацию, однако она уверенно подошла к мужу, тепло поцеловала его и мягко выпроводила за дверь. Дин ушёл прежде, чем она могла передумать, но, покидая дом, бросил на жену тёплый, полный нежности взгляд. — Хочешь, что-нибудь принесу? — Чипсы закончились. Ты всё съел. Оба понимали, что это неправда, но Дин лишь улыбнулся в ответ. — Конечно. Прости, дорогая. — С сыром, пожалуйста, — добавила она. Он усмехнулся, кивнул и оставил их наедине в прихожей. — Пахнет свежим, — заметила Дафна, принимая пирог и слегка приподнимая бровь. — Он и есть свежий. — И прежде чем Дафна успела задать вопрос, Гермиона поспешила уточнить: — Черничный. — Один из моих любимых. Дафна провела её в гостиную. Гермиона сняла обувь и расположилась на меньшем из двух диванов, пока Дафна доставала вилки. Они приступили к трапезе в уютной тишине, где каждое молчание казалось наполненным особым смыслом. Дафна без стеснения использовала свой округлившийся живот как удобную подставку для тарелки с пирогом. Когда они осилили примерно половину десерта, Дафна поднесла вилку к губам и протянула тарелку с остатками пирога Гермионе. Не потому, что наелась — просто ей явно нужно было что-то сказать. — Как бы я ни любила твои пироги, я знаю, что ты не стала бы печь один просто ради того, чтобы прийти и съесть его со мной. Ты ведь вообще не любишь готовить, разве что на чей-то день рождения… или когда чем-то взволнована. — Дафна снова потянулась за кусочком. — Судя по твоему виду — второе. Что случилось? Когда Гермиона промолчала, Дафна вздохнула. — Очевидно, что что-то произошло, так что не ври. — Просто длинный день. — Как он? О ком идёт речь, было понятно без уточнений. Джинни тоже спрашивала её об этом, но сейчас говорить правду оказалось легче. Потому что Дафна знала. Потому что сама ощутила боль Скорпиуса. Ведь не только отец и сын потеряли кого-то. — Я… — Гермиона тяжело выдохнула. — Все те часы, пока я замешивала тесто и пекла этот пирог, я пыталась понять, как кто-то такой маленький может чувствовать настолько сильно. Это… Сбивает с толку. Разбивает сердце. Ломает. Гермионе с трудом удавалось держаться в рамках, которые она сама для себя установила, когда начала работать целителем Нарциссы. С трудом цеплялась за веру, за идею, за чёртову иллюзию, будто сможет остаться вне урагана по фамилии Малфой. Но ничего у неё не вышло. Ранее днём она стояла у дверей библиотеки и слушала, как Скорпиус с трудом справляется с уроком музыки, морщась каждый раз, когда няня мягко, но настойчиво его поправляла. Потом настало время переходить к следующему предмету — мёртвым языкам. И там у него тоже не ладилось: это было ясно по тому, как мистер Грейвз снова и снова призывал его сосредоточиться. Гермиона с трудом заставила себя уйти. Но её внутреннее беспокойство не исчезло. Оно шептало неприятную правду, которую она предпочитала игнорировать, ведь формально это было не её дело. Как любил напоминать ей Малфой: у неё только один пациент, и это Нарцисса. Но так ли это? Этот неожиданный вопрос заставил Гермиону отстраниться окончательно, не просто покинуть комнату, а уйти из дома. Она поручила Зиппи заботу о Нарциссе на оставшуюся часть дня, вернулась к себе и бездумно занялась делами: выдёргивала сорняки, гонялась за курами, навела порядок в шкафах и решительно испекла три пирога. Третий был в подарок няне Скорпиуса. — Я заходила к ним сегодня. Похоже, сразу после тебя, — сказала Дафна. Её лицо на мгновение омрачилось. — Ненадолго. У него был явно не лучший день. Конечно. Гермиона прикусила губу, прежде чем спросить: — Он посмотрел на тебя? — Нет. Они продолжили есть пирог, но Гермиона больше не чувствовала ни сладости ягод, ни насыщенного вкуса теста. Всё стало безвкусным, пустым, словно пыль на языке. Почти одновременно они остановились. Гермиона поставила тарелку на стол, а Дафна, устремив взгляд мимо неё, на пустую стену за спиной, молча взяла её за руку и сжала. — Мне тяжело… — тихо призналась Гермиона, её голос дрогнул. — Я не уверена, что смогу сохранить объективность. — С Нарциссой? — уточнила Дафна. — Нет. — Гермиона глубоко вдохнула под внимательным взглядом подруги. — Со Скорпиусом. Я ведь не всегда только целитель. У меня есть сердце. Я не слепа и не глуха к ребёнку, который кричит о помощи. Я пыталась держаться на расстоянии. Уже месяц наблюдаю за этим, но не знаю, как долго ещё смогу закрывать глаза на то, что у меня прямо перед носом. Как они этого не видят? — Драко слишком занят, чтобы видеть, — тихо ответила Дафна. — Он поглощён попытками искупить вину, всё исправить, защитить семью. Слишком перегружен всем, что уже произошло и что ещё только надвигается с бешеной скоростью. Это было одновременно и оправдание, и правда. Гермиона не знала, сочувствовать или осуждать. Поэтому не сделала ни того, ни другого. — А Нарцисса не хочет видеть. — Дафна покачала головой, её голос звучал ровно, но в нём чувствовалась горечь. — Она сознательно игнорирует тот факт, что превращает его в Драко. К счастью, не в того, каким он был в детстве, но в того, кем он стал сейчас. — Безразличного? Пессимистичного? Раздражающего? Отстранённого? — перечислила Гермиона; её голос набирал силу. Список можно было продолжать бесконечно. — Да, во всё это. Но главное… одинокого, — закончила Дафна тихо. — Как Малфой может быть одинок? У него есть вы — кто всегда рядом, в любой роли, какой он ни захочет. У него есть Скорпиус, который носит с собой кучу записок, написанных так, что их не разобрать, но он всё равно хранит их, потому что отчаянно хочет узнать отца поближе. — Гермиона говорила быстро, словно пытаясь уложить в слова всю путаницу своих мыслей. — По-моему, это его выбор, быть отстранённым и одиноким. Он сам так решил. — Это не оправдание. Просто он по-другому не умеет.~~~~
В одиночестве ты сам пожираешь себя, на людях — тебя пожирают многие.
— Фридрих Ницше
~~~~
