Глава 11. Грани человеческой связи
3 июля 2025 г., 20:50
27 Мая, 2011
Из всех вопросов, которые терзали Гермиону касательно Драко Малфоя, лишь на один она располагала точным ответом.
Подобно своей матери, он был человеком строгих привычек и неукоснительного распорядка. Его утреннее плавание было незыблемым ритуалом. Он с особой тщательностью относился к чаю и был непоколебим в своей рутине: разгадывание кроссвордов и изучение утренних газет. При этом он умел находить компромиссы и не был закостенелым в своих правилах.
С появлением Гермионы его распорядок претерпел едва заметные изменения — пусть и против его воли. Теперь он вынужденно мирился с краткими приветствиями, снисходительно принимал любой заваренный ею чай и даже поддерживал беседы.
Внешне он оставался тем же человеком, которого она когда-то знала — от манеры одеваться до характерного жеста, зачёсывая волосы набок. И это казалось поразительным, ведь под внешней оболочкой таилось куда больше: глубинные размышления, мотивы поступков и части личности, которые он редко показывал.
Гермиона лишь слегка коснулась верхушки айсберга, едва начав понимать, кем он стал. Но сегодняшнее утро принесло едва уловимые перемены.
Было десять минут восьмого, но Малфой по-прежнему сидел за столом, никак не проявляя намерения покинуть помещение.
Это выглядело крайне необычно.
Его поведение казалось странным. Гермиона хорошо знала, как он обычно читает: с предельной концентрацией и полным погружением в текст. Сейчас же его взгляд был рассеянным, блуждая между газетой, настенными часами и Гермионой. Он то и дело наклонял голову, словно собираясь задать вопрос, но каждый раз останавливал себя. После третьего подобного движения она наконец поняла, что он явно чего-то ожидает. Однако что именно могло быть причиной такого поведения, оставалось для неё полной загадкой. Казалось, внутри него шла какая-то внутренняя борьба, пока Гермиона методично готовила завтрак для Нарциссы: гречневые блинчики, начинённые ветчиной, шпинатом и грибами, представляющие собой лёгкое и питательное блюдо.
Первоначально её планы ограничивались приготовлением всего двух порций, для себя и Нарциссы. Но поскольку Малфой никак не собирался уходить, Гермиона решила занять себя дополнительным делом. Она испекла третий блинчик, аккуратно уложила его в зачарованный стеклянный контейнер, обеспечивающий сохранность свежести, и поставила рядом с ним.
Звук соприкосновения стекла с гранитным покрытием нарушил царившую тишину. Малфой перевёл взгляд сначала на контейнер, а затем уставился на Гермиону с нескрываемой подозрительностью.
— Это что?
— Завтрак, — ответила Гермиона, пожимая плечами. — Получился лишний. Можешь не брать, если не хочешь. Я обратила внимание, что ты пьёшь только чай. За всё время я ни разу не видела, чтобы ты завтракал перед уходом, если не считать твоих белковых коктейлей.
— Потому что я не завтракаю, — кратко ответил он, аккуратно складывая газету и вновь проверяя время по часам.
— Ты чего-то ждёшь? — не смогла удержаться она. Его поведение настолько противоречило привычному распорядку, что вводило в замешательство и её саму.
— Ни-че-го, — явно солгал он с наигранным равнодушием. — Через полчаса у меня допрос у Верховного чародея МакЛаггена. Уже третий.
Третий?
Значит, Тиберий либо очень подозрителен, либо одержим паранойей. А может, и то и другое. Но Гермиона напомнила себе, с кем имеет дело. С Драко Малфоем, чья сомнительная репутация всегда опережала его действия.
Движение за восстановление считалось бы «не той стороной» для консерваторов, жаждущих сохранить статус-кво. А оставаться в стороне было бы ошибкой для тех, кто жаждал перемен… таких, как она. Малфой оказался в безвыходном положении. Граница между добром и злом казалась очевидной, однако восприятие и мотивы искажали реальность, и лишь немногие видели истину. Драко Малфой был обречён существовать в серой зоне, вечно под подозрением, никогда не заслуживая доверия, независимо от его истинных намерений.
И впервые Гермиона задумалась об этом по-настоящему… Впрочем, это не имело значения.
— Тогда тебе, наверное, пора уходить, — произнесла Гермиона.
Малфой издал тихий смешок; звук напоминал мелодичный звон отполированной меди.
— Пожалуй, — согласился он, но остался сидеть.
Гермиона украдкой наблюдала за ним, потягивая чай и приводя в порядок мысли. Репутация Малфоя формировалась исключительно на основе чужих мнений, а не его истинных поступков. Она сама боролась с навязанными ярлыками и понимала, как это тяжело. Люди постоянно меняются и развиваются. Она не была исключением…
И он тоже.
— Не пей его чай.
Его светлая бровь иронично приподнялась над оправой очков.
— Ты пила?
— Нет. Просто подумала, что… — Она замялась.
— Я окклюмент, Грейнджер. Сыворотка правды мне не страшна. Он об этом не догадывается, потому что в моём досье такой информации нет.
Гарри когда-то упоминал, что Малфоя обучили окклюменции много лет назад, но эти сведения со временем затерялись. Отсутствие этой информации в деле было явным нарушением, хотя её это не касалось. Гермиона не собиралась никого осуждать, потому что большинство решений Визенгамота балансировали на грани законности. Из-за размытых границ власти они получили слишком много полномочий.
— Значит, ты в курсе насчёт чая… — начала она.
— Об этом все молчат, но все знают, — ответил он. И это тревожило не меньше его показного безразличия. — Уверен, всплыло немало секретов, но не тех, что он захотел бы раскрыть.
На его губах промелькнула едва заметная усмешка. Снова взглянув на часы, Малфой нахмурился. Гермиона не выдержала:
— Что тебе известно о движении?
— Только то, что оно существует. — Он уставился на неё с выражением, в котором читались упрёк и усталое смирение. — Думаешь, я бы стал участвовать в подобном?
Судя по всему, он предпочёл бы игнорировать весь подпольный план реформы Министерства, поскольку это не соответствовало его интересам.
— Вряд ли. Помнится, ты стремишься лишь закрыть дело Пожирателей, поставить галочку и жить дальше.
— Именно. — Он отвёл взгляд. — Но у тебя есть своё мнение.
— Конечно, есть.
— Но ты не возглавляешь бунт.
Справедливое замечание. Но Перси беспокоился из-за её вовлечённости, и она не желала оказывать на него давление. Пока он не хотел её вмешательства — пока. Но о будущем он не говорил. Перси тщательно подбирал слова, делился только тем, что считал необходимым, и никогда не добавлял ничего лишнего. Поэтому Гермиона внимательно отслеживала даже незначительные новости о его успехах.
Она сделала глоток чая.
— Я знаю о движении больше, чем просто то, что оно существует.
— Вот как, значит, — проговорил Малфой утвердительно, а не вопросительно. Его палец начал отбивать ритм по каменному столу. — Могу сказать, что возвращение власти Министру всё равно ничего не изменит.
— Возможно, — кивнула Гермиона. — Но многое будет зависеть от личности будущего Министра. Истинные лидеры — это великие наставники. Они умеют преобразовывать мир через компромиссы, смотрят в будущее, помогают расти окружающим. Они честны и скромны. Строги, но в меру. Их цель — создать лучшее будущее для своего народа. Я знаю нескольких человек, за которыми с радостью последовала бы.
— Правда? — В его голосе не прозвучало ни живого интереса, ни полного безразличия. Однако он отложил все свои вещи, показывая, что она привлекла его внимание. А он её. — Кто же?
— Я ожидала, что ты заметишь мой идеализм или хотя бы возразишь, что не существует человека, полностью соответствующего такому описанию. На самом деле, я могу привести как минимум три контраргумента против твоего вопроса.
— Возможно, ты права. — Малфой пожал плечами, обдумывая её слова. — У меня есть мнение о твоём необычном сочетании идеализма и практичности. Думаю, тебе стоит разделять эти качества. Но, к сожалению, сегодня у меня нет времени спорить с тобой, Грейнджер. Отложим это до понедельника.
— Ты только что назначил нам встречу для ссоры?
Он вновь взглянул на часы.
— Похоже на то.
Было уже пятнадцать минут восьмого, время до допроса неумолимо сокращалось, а он всё ещё не уходил. Малфой бросил на дверь короткий взгляд, который Гермиона мгновенно подметила. Он никогда не совершал случайных движений, потому что для него всё имело цель и смысл. Малфой просчитывал каждого и всё вокруг. Но его мотивы оставались загадкой, и Гермиона никак не могла понять: является ли она в его уравнении вопросом, ответом или вовсе лишним элементом?
— Чего ты ждёшь?
— Ничего, — ответил он, но это была явная ложь.
Гермиона уже научилась чувствовать, когда стоит надавить, а когда отступить. Она наложила очищающее заклинание на посуду и села с чаем и завтраком на табурет рядом с ним — впервые за всё время их встреч. Обычно она стояла по другую сторону островка, тихо разгадывая его кроссворд вверх ногами, пока он не замечал и не хмурился.
Сложенный «Пророк» лежал ближе к ней, и один заголовок сразу привлёк внимание.
— «В Берлине строят водный Заповедник для редких магических существ», — прочитала она вслух. — «Люди смогут наблюдать за ними и узнавать о них больше». Похоже, это для тех существ, чьи дома были разрушены людьми.
— Я видел. — Малфой придвинул газету ближе, позволяя ей читать. — Терпеть не могу аквариумы. Животные должны жить на свободе.
— Но это будет безопасное убежище для них.
— Ага, в аквариуме.
— Это лучше, чем находиться в опасности. Рыбам нравится аквариум, они ведь не знают другой жизни.
— Нет. Они живут в аквариуме только потому, что людям всё равно. Ты называешь это убежищем, но по сути это место, где те же люди, разрушившие их дома, будут смотреть на них за плату в один галлеон и пять сиклей по будням. Это отвратительно.
После его слов идея потеряла всю свою благородность.
— Нет ничего хорошего в жизни за решёткой.
Он говорил это, основываясь на собственном опыте. Чем глубже Гермиона погружалась в изучение устаревшей культуры чистокровных, в которой вырос Малфой и к которой он был приписан судьбой, тем больше находила в его словах правды. Его «аквариум» был безупречен и упорядочен, но в нём хватало места лишь для одного. Он был переполнен обязанностями и настолько замутнён, что Малфою становилось трудно видеть мир так, как видела его Гермиона, или кто-либо другой извне.
Но размышляя о его «аквариуме», она невольно задумалась и о своём. О том, из которого сама вырвалась много лет назад. В памяти всплыли все те ожидания, что давили на неё, выжимали все соки. Её собственное восприятие мира не изменилось, пока Гермиона не освободилась от всего лишнего. Её «аквариум» был другим — переполненным ожиданиями великого будущего, заваленным обязанностями, возложенными на неё из-за героического прошлого, репутации «самой умной» и роли потенциального лидера.
— Возможно, ты прав, — наконец произнесла Гермиона. — Но не полностью.
— Да?
— Если ты родился в «аквариуме», это не означает, что ты обречён в нём остаться. Если хочешь быть свободным — освобождайся.
— Легко говорить, когда…
Он осекся, но Гермиона мысленно завершила его фразу, собранную по крупицам из чужих разговоров.
Когда аквариум — это всё, что ты знаешь.
— Ох…
Неловкость, охватившая Малфоя, пробудила в ней что-то новое. Вспоминая недавние беседы, она осознала, что его недосказанное предложение и невысказанные слова были ответом, подтверждением.
И это было настоящим. Человечным. Искренним.
То же самое она ощущала, когда накрывала его пледом.
Спал ли он здесь прошлой ночью? Или позапрошлой? А сегодня?
Эти вопросы крутились у неё на языке, но Гермиона сдерживалась, не решаясь их задать. Вместо этого вырвалось другое:
— Ты опоздаешь. Кого бы ты ни ждал, его здесь нет.
— Я никого не жду.
— Твоя мать не спустится как минимум ещё полчаса.
— Я не жду её.
Тогда кого? Ах да!
«Скорпиус ищет тебя каждое утро. Без исключений».
Когда Малфой осознал, что она всё поняла, что его тайна раскрыта, его лицо стало непроницаемым. Он отвернулся, поднялся и ушёл, забрав всё, что принёс с собой: газету, кроссворды и ручку.
И ещё кое-что, что ему передали по пути.
Стеклянный контейнер.
Спеша убежать от правды, которую едва не признал, он упустил нечто тихое и почти незаметное. Гермиона тоже заметила его не сразу — только когда Малфой миновал арку двери.
Скорпиус.
Встав на цыпочки и затаив дыхание, Скорпиус выглянул из-за угла, глядя вслед уходящему отцу с тоской, широкой и глубокой, как океан. С тоской, которую Гермиона надеялась никогда не познать. Мальчик открыл рот, чтобы позвать его, но замер, расстроенный и нерешительный. Его плечи поникли.
Существуют три вида связей между людьми.
Те, что нашли друг друга. Те, что потеряли друг друга. И те, что упустили друг друга… всего на минуту или на секунду.
Когда Скорпиус помахал в пустоту, туда, где только что стоял его отец, сердце Гермионы болезненно сжалось. Но чьё страдание она чувствовала сильнее — отца или сына — ей вдруг стало трудно определить.
***
Гермиона не могла избавиться от мысли: а не репетирует ли Нарцисса каждое утро перед зеркалом, подбирая идеальное выражение лица для любой ситуации? Особенно сейчас, когда они прогуливались по саду. Их прогулка длилась недолго, но Нарцисса успела критически осмотреть каждое дерево, куст, травинку и ягодную грядку в оранжерее с таким безупречно сдержанным отвращением, что это казалось почти наигранным. Словно она мысленно вела подсчёт всех недостатков и была возмущена получившимся числом. Гермиона же молча вела экскурсию, часто отворачиваясь, чтобы скрыть раздражение и не выдать своё желание закатить глаза. Конечно, это было по-детски глупо, но она не могла не отметить, что Нарцисса действительно подготовилась к работе. На ней был, пожалуй, самый повседневный наряд из всех, что Гермиона когда-либо видела. Аккуратно уложенные под большой шляпой волосы, розовый сетчатый шарф, защищающий от солнца, рубашка с длинными рукавами в цветочный узор, удобные брюки, потому что — «Настоящая леди не носит джинсы, мисс Грейнджер», — безупречно чистые резиновые сапоги и новые розовые перчатки. Завершал образ выглаженный передник. Даже имея всего сутки на сборы, Нарцисса подготовилась основательно. Когда они завершали обход сада, она изящно сложила пальцы, бросила театральный взгляд вокруг и приподняла солнцезащитные очки. — У меня есть несколько вопросов, мисс Грейнджер, — произнесла она. Разумеется. — Слушаю вас. — Кто обучил вас садоводству? — Мой друг Невилл. Он помог мне начать с томатов и трав, показал основы ухода за растениями. Он настоящий гений в работе с магическими растениями. Нарцисса огляделась с явным недовольством. — Вы слишком щедро раздаёте звание гения. Гермиона с трудом сохраняла спокойствие. — Я считаю, что это определение уместно. Ваша критика слишком резка и необоснованна, особенно учитывая, что вы не знаете… — Без критики нет роста, — Нарцисса подняла палец. — Такой умный человек, как вы, должен это понимать и не обижаться на мои замечания. — Это верно, но критиковать можно по-разному. Необязательно оскорблять моего друга. Особенно того, кто помог ей найти призвание через садоводство. Именно Невилл посеял те слова-семена, которые привели её к мысли о целительстве как о возможной профессии. Чтобы изменить мир, не обязательно быть лучшим во всём. Достаточно просто заботиться о нём. Нарцисса поджала губы. — Я не хотела вас обидеть. Говорю как человек с большим опытом в обычном садоводстве. Когда я вышла замуж за Люциуса, я полностью переделала сад в Малфой-Мэноре, потому что его семья им не занималась, — она коснулась стебля ежевики с ещё зелёными ягодами. — Уход за обычным садом отличается. Я спросила про вашего учителя, потому что вижу состояние вашего сада. — И что с ним не так? — А то, что вы ухаживаете за обычными растениями так же, как за магическими в оранжерее. А это неправильно. Гермиона не понимала разницы и важности этого замечания. — Мисс Грейнджер, — начала Нарцисса, — уход за растениями основан на трёх составляющих: свет, вода и тепло. Как и люди, каждое растение уникально — и внешне, и в своих потребностях. Но есть разница между простым выживанием и истинным процветанием. Эти понятия часто путают, хотя они совершенно разные. — А причём тут магические и обычные растения? — спросила Гермиона, всё ещё пытаясь понять суть различий. — Ухаживая за обычными растениями как за магическими, вы можете сохранить их, они не погибнут. Но они не будут развиваться. Магическим растениям не всегда нужно то, что необходимо обычным, причём в большом количестве. В вашей оранжерее магические растения процветают, особенно молиния, арка и бубонтюбер. А вот обычные растения просто выживают. Они вроде бы здоровы, но не расцветают, потому что им не хватает именно тех веществ и того ухода, которые им необходимы. С людьми то же самое. Гермионе стало по-настоящему интересно. Она шла рядом с Нарциссой, которая теперь показывала сад с совершенно новой точки зрения. Постепенно девушка начала понимать, насколько глубоки познания Нарциссы в садоводстве. Гермиона даже достала блокнот, чтобы записывать ценные советы. Но в глубине души, на почти подсознательном уровне, её охватило тревожное предчувствие. Она вдруг осознала, что однажды Нарцисса может забыть даже собственные советы, своё мастерство, свою семью, возможно, даже собственное имя. Память будет то возвращаться, то исчезать, пока не исчезнет окончательно. Тело останется, но душа начнёт постепенно угасать… Гермиона отвернулась, чувствуя, как внутри что-то болезненно сжалось. Она попыталась отогнать эти мрачные мысли. — Когда вы планировали посадки, видно, что вы следовали книжным инструкциям, потому что всё организовано безупречно. Но в книгах не хватает той самой изюминки, того неуловимого качества, которое отличает просто хороший сад от по-настоящему прекрасного. А ваш… — Нарцисса запнулась, проявляя неожиданную тактичность в своих замечаниях. Обычно такой тон она позволяла себе только с теми, кто заслуживал особого уважения. Раньше Гермиона определённо не входила в этот список. Но сейчас, судя по немного растерянному выражению лица Нарциссы, возможно, ситуация изменилась. Хотя это уже не имело значения, Гермиона и так поняла невысказанное. Скучный? Без фантазии? Отражение того, как ты сама себя видишь? После неловкой паузы, которая почти напоминала извинение, Нарцисса подошла к кусту гортензий у забора, отделявшего сад от пастбища. — Вы обрезаете их с помощью магии? — спросила она. — Нет. — И правильно. Не стоит, — Нарцисса опустилась на колени с такой грацией, которой невозможно научиться. Она аккуратно прикоснулась к основанию куста, удаляя увядшие цветки и сухие листья. — У гортензий стресс от влаги — либо её слишком много, либо слишком мало. Два дня назад был дождь, а земля уже сухая. Возможно, мусор мешал воде попасть к корням, отсюда и желтеющие листья. — Я думала, что из небольшого количества отходов получится хороший компост. — Для других растений — да. Но не для гортензий. То, что хорошо для одного, не всегда подходит другому. Также стоит обрезать старые стебли, чтобы куст мог «дышать». — Я могу это сделать… или вы. Нарцисса подняла голову, приподняв бровь над краем очков, но промолчала. Достав заколдованный секатор из кармана фартука, она аккуратно обрезала необходимые ветви. Закончив, женщина выпрямилась и осмотрела результат своей работы. — Пожалуй, с этим можно работать. Гермиона не стала воспринимать её слова буквально. Она уловила ту редкую для Нарциссы нотку похвалы среди множества критических замечаний и была готова учиться. — Есть ещё замечания? — Вы совершенно неправильно обрезаете деревья, особенно фруктовые в оранжерее. Делаете неверные срезы — либо удаляете слишком много, либо слишком мало. А иногда и в неподходящее время. А ведь правильное время и способ обрезки особенно важны для молодых деревьев — им нужно «научиться» расти правильно, чтобы сформировать крепкую основу. Научиться. Снова это слово всплыло в её сознании, вызывая образ маленького Скорпиуса, застывшего по стойке «смирно» с серьёзным выражением лица. Мальчика, который редко улыбался, предпочитая держать всё внутри себя, совсем как его отец. Нарцисса перевела взгляд на дом, где охранники, вероятно, уже устали от своего дежурства. Их присутствие сегодня казалось излишним, потому что защитные чары Гермионы работали безупречно. Но приказ есть приказ. — Мисс Грейнджер, у меня возник любопытный вопрос. Гермиона внутренне поморщилась, предчувствуя очередной непростой разговор. Их общение всегда включало в себя споры и дискуссии, но именно через эти противоречия они пытались найти баланс. — Да? — У вас довольно просторный дом для одинокой незамужней женщины, — заметила Нарцисса. — Дом красивый, но я не могу понять, планируете ли вы что-то менять. Учитывая ваши либеральные взгляды на брак и почти полную изоляцию, вероятно, что нет. — Я вовсе не обязана отвечать на подобные вопросы, потому что это не ваше дело. И мои взгляды на брак не означают, что я не хочу замуж вообще. Это довольно узкое мышление, но… — Гермиона прикусила язык. Но резкий взгляд, который она получила в ответ, показал, что Нарцисса и так догадалась, какие слова она хотела сказать. Но ты ведь именно такая. Нарцисса нахмурилась. — Как правило, женщина, вступая в брак, традиционно отказывается от собственного дома и переезжает к мужу. Судя по тому, что я успела увидеть за время своего пребывания здесь, вы явно рассматриваете этот дом как своё постоянное место жительства. Вряд ли вы готовы всё это оставить. К тому же, попытка перенести огород таких внушительных размеров на новое место представляется мне крайне затруднительной задачей. — Или же мой будущий муж просто переедет ко мне. — Это совершенно неприлично, мисс Грейнджер, — рассмеялась Нарцисса с лёгкой, но отчётливо слышимой насмешкой в голосе. — Как он может исполнять роль главы дома, который ему не принадлежит? — Потому что мы будем равноправными партнёрами. Всё, что принадлежит мне, будет принадлежать ему, и наоборот. В настоящей любви и взаимном уважении нет места для гордыни и эгоизма. — Сейчас вы так говорите, потому что ещё не знаете… — Я всегда буду так говорить, потому что так думаю. У вас есть свои убеждения, а у меня свои. Я не всегда с вами согласна, но и не отвергаю ваши слова только потому, что считаю их устаревшими и отсталыми. Вы тоже не должны отвергать мои. Если мы хотим прийти к компромиссу, вам стоит попытаться понять меня, так же как я стараюсь понять вас. — Гермиона не видела её глаз, но чувствовала на себе тяжесть пристального взгляда Нарциссы. — Почему вас вообще волнует, выйду ли я замуж? — Как я часто говорю Драко: одиночество — это нехорошо. — У меня есть друзья и семья. Моя работа приносит мне радость, поскольку позволяет помогать другим. У меня есть дом с огородом, и главное, уважение к самой себе. Мне не требуется чужое одобрение. Этого вполне достаточно. — И вы счастливы? Этот вопрос поразил её словно гром среди ясного неба. — Я… — Меня часто поражает, как вам удаётся справляться со всем этим, — сказала Нарцисса, снимая очки и убирая их в передник. — Вы готовите для меня, еженедельно создаёте зелья, внимательно следите за моим состоянием, ведёте детальные записи о болезни, в лечении которой даже не специализируетесь, и параллельно проводите исследования. Вы консультируетесь с другими целителями, чтобы удостовериться в правильности своих действий. У вас есть сад, куры, просторный дом, явно избыточный для одного человека. Вы продолжаете работать в больнице Святого Мунго, посещаете ужины с родителями, организуете встречи с друзьями и неизменно находите время помочь, когда кто-то обращается за помощью… как рассказывала Пэнси. Но сколько времени вы уделяете самой себе, мисс Грейнджер? Вопрос, хоть и был задан мягко, звучал с искренним беспокойством, которое также читалось в её взгляде. — Я нахожу время. Просто мне нравится быть занятой. Нарцисса неспешно двинулась вперёд, и Гермиона последовала за ней, пока они не остановились между ровными грядками редиса и моркови. — После смерти Люциуса я была разбита горем. Переезд во Францию стал для меня попыткой забыться. Я помогала Драко найти жену, погружалась в любые дела, лишь бы не думать о нём. Мне кажется, вы поступаете так же… пытаетесь убежать от своей внутренней тревоги. В голове крутилось множество возражений, но каждое казалось пустым и неубедительным. — Просто подумайте над этим, — произнесла Нарцисса с почти материнской заботой в голосе. — Брак — это не таблетка от одиночества, — Гермиона залилась румянцем, осознав, что невольно призналась в своей уязвимости. Вслух. Перед пациенткой. Прямо посреди собственного сада. Может, Нарцисса не заметила? Но одного её внимательного взгляда хватило, чтобы понять, что всё было очевидно. — Возможно, вы правы. Может, это действительно не выход. Но, возможно, истинное решение — это найти человека, который по-настоящему тебя понимает. Гермиона смущённо теребила кончик своей косы, чувствуя себя застигнутой врасплох. — Я… нам стоит начать работать в саду. Есть ещё замечания? Даже мягкая критика пациентки казалась приятнее той пустоты, что вдруг образовалась в её сердце. Нарцисса двинулась вдоль рядов с почти созревшими овощами, а Гермиона шла рядом, внимательно наблюдая за её уверенной, профессиональной походкой. — В целом, ваш сад великолепен, мисс Грейнджер. Он здоров, несмотря на небольшие ошибки, которые легко объясняются отсутствием опыта, — Нарцисса аккуратно поправила шарф. — Моя критика может показаться вам резкой, потому что вы вложили столько души в эту землю. Но я не могу не присматриваться к нему так внимательно — только так я смогу помочь сделать его ещё лучше. — В её словах слышался двойной смысл. — Саду требуется правильный, заботливый уход… если, конечно, вы готовы учиться у такой консервативной особы, как я. После короткого кивка Гермионы работа началась.***
Время текло незаметно, пока они трудились вместе. Нарцисса делилась с Гермионой секретами садоводства, накопленными за годы ухода за роскошными садами Малфой-Мэнора. Она учила, как правильно формировать кроны растений, в какой момент и каким образом проводить обрезку. Показывала последствия ошибок: поникшие ветки и преждевременно увядающие листья. Вместе они выпалывали сорняки, и Нарцисса объясняла, как отличить живую, плодородную почву от иссушенной и истощённой. Этот опыт мог сложиться совершенно иначе, будь Нарцисса резче в своих замечаниях, а Гермиона упрямее в своём нежелании слушать. Но всё складывалось гармонично. Да, в будущем их ещё ждут споры, но Гермиона чувствовала, что с каждым разом их будет всё меньше. Нарцисса относилась к цветам с особой нежностью, искренне любила их и уделяла им пристальное внимание. У неё имелись ценные советы о том, какие цветы посадить для привлечения пчёл-опылителей. Она даже знала идеальное место для этого, хотя для реализации плана Гермионе пришлось бы перенести забор минимум на метр, что пока было неосуществимо, но идея заслуживала внимания. Незаметно промелькнуло время, и назначенный час давно миновал. Однако Нарцисса настояла на том, чтобы закончить прополку кустов фасоли. Гермиона заметила румянец на её щеках, а лицо светилось здоровьем и удовлетворением. Несмотря на выступивший на лбу пот, она выглядела гораздо более умиротворённой, чем после их обычных прогулок. Счастливее. Но внезапно всё изменилось. Нарцисса поднялась, замерла и, странно наклонив голову, посмотрела мимо Гермионы. — Мисс Грейнджер, вы говорили, что при появлении приступа я должна немедленно сообщить вам. Гермиона выронила блокнот, поспешила к ней, достала платок и вытерла пот со лба. Нарцисса казалась встревоженной и растерянной. У неё начались зрительные галлюцинации, с которыми можно бороться разными способами, но Гермиона выбрала наиболее действенный из них. — Нарцисса, опишите, что вы видите. — Я всегда вижу Люциуса. Холодок пробежал по спине. Её голос доносился словно издалека, пока она вглядывалась вперёд и неосознанно приближалась к видению. — Но это не… Люциус был здесь весь день. Гермиона следовала за Нарциссой, которая медленно приближалась к галлюцинации. Возле курятника, где продолжали носиться куры, она тихо спросила, чтобы услышала только Нарцисса: — Опишите человека, которого вы видите. Без колебаний Нарцисса ответила: — Мужчина с чёрными волосами, весь в синяках. Он на другом берегу ручья, наблюдает за нами и пытается проникнуть внутрь. Но не может. Он не прекращает попыток. Кажется, ему больно. Его рука… какая-то странная. Это была… весьма необычная галлюцинация. — Во что он одет? — Гермиона достала палочку и применила несколько диагностических заклинаний, которые не выявили ничего необычного. Это встревожило её ещё сильнее. — Его одежда рваная и грязная. Волосы растрёпаны, в них застряли листья и ветки. Он выглядит очень реальным. Как Люциус. Это поразительно. — Посмотрите на меня, Нарцисса. Мне нужно видеть ваши глаза. Когда она повернула голову, Гермиона заметила, что её глаза не были затуманенными, как утром в саду. Они были ясными, сосредоточенными и испуганными. — Давайте отойдём в тень, я приготовлю вам чай. Я… Гермиона резко повернула голову и ахнула. Это не была галлюцинация, ведь она тоже могла его видеть! У неё в груди поселился страх, он будто проник в кожу. В животе зашевелилось, и адреналин подталкивал её к действию. Она побежала к мужчине, а Нарцисса осталась позади и кричала, чтобы Гермиона остановилась. Но она не послушалась, потому что слова «стоп» у неё в словаре не было. Когда она приблизилась, мужчина стал виден чётче. Нарцисса точно описала его внешность, включая всю грязь на его одежде. Он продолжал идти в её сторону, словно не осознавая, что упадёт в реку, если преодолеет магический барьер. Он двигался как в трансе, будто не знал другого пути. Придя в себя, Гермиона побежала к дорожке, служившей мостиком, выходя за пределы своих владений, полностью готовая к бою… Но боя не произошло. Она медленно приближалась к истощённому незнакомцу, шаг за шагом, держа палочку наготове, внимательно наблюдая и прислушиваясь. Тревога нарастала, когда он неоднократно сталкивался с невидимым щитом, который мерцал от каждого контакта. Его глаза были сосредоточены, но словно ничего не видели. Мужчина был босым, вся открытая кожа покрыта гноящимися ранами, синяками и шишками, как будто он пришёл прямо из ада. Но как он прошёл через её отвлекающие внимание чары? — Кто ты? — спросила Гермиона. Незнакомец медленно повернул голову, и движение получилось жёстким и неестественным. Она впервые увидела его тёмные, пустые глаза. Когда он открыл рот, кровь и слюна потекли по грязному подбородку, пачкая рваную одежду. Гермиона с трудом разглядела его изуродованный язык — часть была откушена. Его челюсть была напряжена, губы двигались, словно он пытался что-то сказать. Её рука крепче сжала палочку. — Гермиона Грейнджер, — прохрипел он голосом, искажённым кровью и напряжением. — Мы видим тебя. Или это был крик. — Мы видим всех вас. Он ринулся на неё, насколько позволяла его повреждённая лодыжка. Но у него не было волшебной палочки, и он не представлял прямой угрозы. Гермиона действовала по логике, целясь в его грудь, чтобы обездвижить заклинанием. Но не успела она произнести заклинание, как позади неё пролетело оглушающее заклятие. Оно пронеслось рядом с её головой и поразило цель с такой силой, что мужчина упал в траву в нескольких метрах. Гермиона резко обернулась, готовая к бою, но увидела лишь одного из охранников Нарциссы. Второй охранник оставался с пациенткой через ручей, где Нарцисса взволнованно смотрела, сжимая руки в перчатках. — Что за чёрт? — крикнула Гермиона, бросаясь к лежащему без сознания мужчине. Она нащупала пульс, который был слабым, но живым. Охранник молчал, и это разозлило её ещё больше. — Я контролировала ситуацию. Нельзя так жестоко оглушать раненого человека! Это варварство! — Он бросился на вас. Миссис Малфой приказала помочь. Я выполнял свою работу… — Ваша задача — охранять Нарциссу, которая в безопасности за моей защитой. Ваша помощь мне не нужна. Лучше займитесь своим делом. Охранник смотрел настороженно, держа палочку наготове и готовый снова применить заклинание, если мужчина пошевелится. — Я слышал, что он вам сказал, мисс Грейнджер. Вам не стоит… — Благодарю за заботу, но он не опасен. Он без сознания и ранен. Я целитель, и мой долг помогать тем, кто нуждается, независимо от того, что они сделали. Так что уходите. Она смотрела на него строго, пока он не ушёл обратно к Нарциссе, шепнув ей что-то на ухо. Нарцисса кивнула, но выглядела недовольной. Гермиона отправила Патронус Гарри. Сообщение было коротким и чётким. Пока Гермиона ждала, она стабилизировала его состояние и применила все диагностические чары, которые могла придумать, не навредив ему. Его магические показатели были нестабильны. Ах, значит, он волшебник. Полезная информация. Она внимательно осмотрела его состояние: мужчина был крайне истощён. Раны на подошвах ног, явно инфицированные язвы и ожоги покрывали всё видимое тело. Он был чрезмерно худым и горячим — у него явно была высокая температура. Место, где он находился до этого, вероятно, было клеткой, где его держали как животное, без должного ухода. С особой осторожностью Гермиона повернула его голову к себе. На лице было множество синяков. Кожа вокруг запавших глаз потемнела и покраснела от напряжения. Покусанный язык, напряжённые мышцы, красные глаза — все классические признаки частого применения заклятия Круциатус. Оглушающее заклинание, вероятно, не принесло пользы. Она бросила сердитый взгляд на охранника, стоящего по другую сторону от Нарциссы. Пациентка стояла, скрестив руки и постукивая ногой. Она могла бы уйти, ведь работа в саду была завершена, но Нарцисса осталась. Гермиона продолжила осмотр. Другие мышцы тоже были напряжены, на запястьях виднелись следы от верёвок — явное доказательство плена. При падении он неудачно ударился левой рукой, и Гермиона переместилась, чтобы вправить плечо. В этот момент она заметила нечто важное — письмо в его бледной руке. С помощью палочки Гермиона аккуратно извлекла письмо, не читая его, поскольку её больше тревожили почерневшие кончики пальцев, свидетельствующие о серьёзной инфекции в крови. Этот вид напомнил ей ужасные воспоминания. Его рука напоминала руку Молли, когда та была отравлена. Гарри появился с лёгким хлопком, выглядя так, будто только что участвовал в схватке или бежал. Его плечи были напряжены, очки сидели криво, щёки раскраснелись, а на лбу выступил лёгкий пот. Вероятно, он был на тренировке, когда получил её сообщение, и поспешил сюда. Он явно испытал облегчение, увидев, что она цела. Гарри убрал палочку обратно в кобуру за плечом. — Ты в порядке? — спросил он. Не успела Гермиона ответить, как появился Малфой — весь в чёрном, в расстёгнутом пальто, с кобурой на поясе. Его лицо выражало серьёзность и холодность, но на щеках был лёгкий румянец, а волосы были немного растрёпаны, словно он неоднократно проводил по ним руками. Вероятно, от раздражения. — Грейнджер, — произнёс он. Малфой, вероятно, был там, когда Гарри получил её сообщение. Значит, они всё ещё тренировались вместе. И никто не пострадал. Интересно. Гермиона гордилась ими. — Малфой, — ответила она. Он быстро осмотрел её с головы до ног, затем перевёл взгляд на лежащего без сознания мужчину. Гермиона научилась лучше замечать его взгляды, но всё равно невозможно было понять, о чём он думает, так как его лицо всегда оставалось каменным. — Ты ранена? — спросил он. — Нет, а он да, — указала Гермиона на мужчину в траве и отошла, чтобы они могли приблизиться. Гарри побледнел. — О, чёрт. Это Мэтерс. Пропавший аврор. — Я вызову команду, — сказал Гарри и направился к оглушённому магу. Малфой занял позицию с другой стороны, а Гермиона осталась у ног пострадавшего. — Команда С, — предложил Малфой, не отрывая взгляда от мужчины. — Им нужна практика в осмотре территории. Нам нужно тщательно прочесать местность на три километра во всех направлениях. Гарри без колебаний согласился. — Ещё нужно связаться с его семьёй. — Позже, — ответил Малфой, присаживаясь рядом с Мэтерсом и опуская руки на колени. — Когда он будет в стабильном состоянии. — Ладно, — произнёс Гарри и провёл рукой по волосам. Гермиона знала, что он сильно переживает, даже когда вынужден уступать. Гарри всегда принимал всё слишком близко к сердцу, заботясь о каждом, включая даже Делорис. Но при этом он оставался настоящим профессионалом и лидером, который точно знал, что нужно делать. Быстро отодвинув эмоции в сторону, он поднял палочку и вызвал своего серебристого оленя. Пора было браться за дело. Стоя на одном колене в траве, Малфой плавным движением убрал палочку в кобуру. В отличие от Гарри, он внешне не выглядел настолько потрясённым. Его реакция была намного более сдержанной, что делало её труднее для понимания. Первый намёк на его истинные чувства проявился в том, что жестокость увиденного не вызвала у него удивления. На его лице Гермиона видела лишь холодное безразличие. — Ты его знаешь? — спросила она. — Не так, как Поттер, — ответил Малфой. Гермиона поняла, что он имел в виду. Для Гарри должность Главы Аврората была делом всей жизни. Он всегда считал важным знать каждого сотрудника: их семьи, дни рождения, увлечения. Для него это было больше, чем просто работа. Это были люди, с которыми он шёл бок о бок от задания к заданию. Они имели огромное значение для него. Малфой же, насколько могла судить Гермиона, был совершенно другим. Для него сотрудники оставались просто людьми. Он не стремился сблизиться с ними или заслужить их уважение. Чисто деловой подход, прямолинейный стиль, который не всегда срабатывал. Его отстранённость, помноженная на то, что он был Драко Малфоем, вероятно, и была причиной того, что все слушались Гарри, а не его. И, возможно, именно поэтому ему было всё равно. — Я прослежу, чтобы его доставили до Святого Мунго. Когда он придёт в себя, вероятно, придётся его допросить. Малфой осмотрел раны мужчины. — Похоже на работу Кэрроу. Они любят использовать Круциатус. И считают, что отпускать пленников в лес без палочки и охотиться на них, как на дичь, — это развлечение. Гермиона не стала спрашивать, откуда он это знает. Малфой выглядел задумчивым. — Он что-то говорил тебе? — Моё имя, — ответила Гермиона. Его это не смутило, поэтому она добавила: — «Мы видим тебя. Мы видим всех вас». Гермиона заметила, как он напрягся, его плечи стали жёстче, когда Малфой поднял глаза и посмотрел на неё. На мгновение в его взгляде промелькнула тревога. — Что-нибудь ещё? Что-то… более конкретное? — Нет. Гарри подошёл к ним, сжимая челюсть. — Они скоро будут здесь. С ним всё будет в порядке? — в его глазах теплилась надежда, несмотря на мрачное выражение лица. — Скорее всего, он будет как родители Долгопупса, — ответил Малфой. — Допрашивать его или извлекать воспоминания — пустая трата времени. — В лечении долгосрочных последствий этого проклятия достигнут значительный прогресс. Насколько серьёзно его состояние, станет ясно только когда он придёт в себя. — Сколько времени это займёт? — спросил Гарри. — Понятия не имею, — ответила Гермиона, поднимая письмо с помощью палочки. — Оно было у него в руке. Отравлено. Я не читала его, но оно выглядит точно так же, как все предыдущие. Его рука похожа на руку Молли — это тот же яд. Малфой выглядел глубоко озадаченным, его пристальный взгляд метался между Гермионой и Гарри, словно он пытался собрать воедино все кусочки этой загадочной головоломки. Гарри тяжело вздохнул, а Гермиона попыталась дать разъяснения: — Это медленно действующий яд, смертельный, если не оказать своевременную помощь… — Мне знаком этот яд, — резко перебил Малфой. Точно. Сакс. Но в этих коротких словах было столько напряжения и недвусмысленной определённости, что она предпочла не продолжать. — У тебя есть противоядие? — спросил Гарри. — У меня остался всего один флакон, пока его хватит. Я бы с радостью принесла ещё, но не хочу оставлять его одного, вдруг он очнётся или исчезнет. — Ты его оглушила? — нахмурился Малфой. — Нет, это охрана твоей матери оглушила его, когда он попытался на меня напасть. Я как раз собиралась обездвижить его заклинанием. Думаю, он был под Империусом и просто выполнял приказ передать сообщение. Я не могу его за это винить. Он даже близко не подошёл к тому, чтобы причинить мне вред. Внезапно на лице Малфоя промелькнуло понимание, словно быстрая гроза пронеслась по небу. — Охрана моей матери? А почему она здесь? — он резко обернулся. — Где она? — Вон там. Наконец, раздражённый волшебник обратил внимание на свою мать за ручьём, окружённую охранниками. Гарри извинился и отошёл в сторону, когда члены Оперативной группы начали появляться с различными хлопками — от громких до едва слышных. — Твоя мать пришла сюда поработать в саду вместо обычной прогулки. Она в полной безопасности под защитой моих чар, если ты об этом беспокоишься. Именно она заметила Мэтерса, когда мы заканчивали работу, — пояснила Гермиона. — Ты здесь живёшь? — Малфой поднялся на ноги, его серые глаза внимательно осматривали окрестности: бегающих кур, виднеющиеся грядки, белые кирпичи её дома. — Довольно уединённое место. — Он протянул руку и провёл пальцами вдоль края защитного барьера, не касаясь его. На руке блестел перстень с фамильным гербом. — Да. И здесь установлены очень мощные защитные чары. Малфой продолжал вести пальцами вдоль невидимого барьера, не прикасаясь к нему. — Я не вижу их. — Но ты можешь видеть свою мать, верно? — Да. — Потому что у тебя такой же доступ к моему дому, как и у неё. Если бы его не было, ты бы вообще ничего не увидел. Малфой лишь вопросительно приподнял бровь. Гермиона взглянула на Гарри, который спокойно, но уверенно объяснял что-то члену группы, явно дезориентированному в пространстве. Когда Гарри упомянул её дом, все вокруг начали озираться по сторонам, но ничего не видели. Похоже, до Малфоя наконец дошло. — Но… — Ты сын моей пациентки. Было логично предоставить тебе доступ. Его голос оставался спокойным и сдержанным: — Разумеется. По какой-то необъяснимой причине Гермиона приблизилась к Малфою, но всё ещё держалась на расстоянии. — Я не позволю, чтобы с твоей матерью что-то случилось, пока она под моей опекой. Ты ведь это понимаешь, да? Наступила напряжённая тишина, которая длилась до тех пор, пока первая группа оперативников не отправилась прочёсывать территорию. Гермиона уже собиралась аппарировать домой за необходимыми средствами, но на мгновение замерла в нерешительности. — Понимаю, — тихо ответил Малфой. Гермиона усилием воли прогнала лёгкое беспокойство и с помощью аппарации перенеслась прямо в свою зельеварню. Там она быстро собрала все необходимые ингредиенты и оборудование, после чего связалась через камин с Тео, поручив ему прислать специалистов для транспортировки пациента. Когда она вновь появилась на улице, большинство членов Оперативной группы уже разошлись по своим направлениям для осмотра территории. Нарцисса тем временем трансфигурировала себе удобный стул, вновь надела солнечные очки и с напускным равнодушием наблюдала за происходящим. Её охрана, как всегда бдительная, держалась поблизости. — У меня скоро встреча с организаторами весеннего бала, — сообщила Нарцисса, нарушая тишину. — Признаться, я не ожидала, что вы останетесь, — честно призналась Гермиона. Нарцисса грациозно скрестила ноги и соединила пальцы в характерном жесте. Было очевидно, что уходить она не намерена. — Я подумала, что могу оказаться полезной. Ведь именно я первой его заметила. Это произошло задолго до того, как мы закончили с садом. Он просто стоял и смотрел. Поначалу я решила, что это очередная галлюцинация. — По поводу ваших галлюцинаций… — Прошу прощения, мисс Грейнджер, но сейчас я не готова обсуждать эту тему, — резко перебила Нарцисса, машинально касаясь кольца на цепочке, спрятанной под одеждой. — Утро выдалось особенно тяжёлым. — Понимаю, — кивнула Гермиона. — Обсудим позже. Ведьма слегка опустила очки и внимательно оглядела Гермиону. — Вижу, вы целы. Это хорошо. Я слышала, что вас возмутило поведение моего охранника. Он лишь выполнял мой приказ защитить вас. Я просто… Нарцисса запнулась, поправила очки и перевела взгляд туда, где стояли её сын и Гарри. Они не спорили и не ссорились — просто вели беседу через ручей. Гарри кивнул и направился к одному из прибывших оперативников, чтобы обсудить дальнейшие действия. Малфой остался рядом с без сознания лежащим Мэтерсом. Когда Малфой опустился на колени возле мужчины и достал палочку, Гермиона вежливо извинилась и исчезла. Мгновение спустя она появилась по другую сторону ручья — рядом с всё ещё не пришедшим в себя Мэтерсом и Малфоем. Она сразу обратила внимание: кровь вокруг рта и подбородка мужчины была аккуратно вытерта. Его глаза оставались закрытыми, но грудь ровно поднималась и опускалась — он дышал спокойно, словно погрузился в глубокий сон. Скоро он проснётся, и, скорее всего, его придётся обездвижить. И тут Гермиону осенило. — Ты что-то сделал? — Я не силён в лечебной магии, Грейнджер, — ответил Малфой, поднимаясь и убирая палочку. — Кровь убрал Поттер. — Ладно, — произнесла Гермиона. Доказательств не было, но она почти не сомневалась, что он солгал. Внутри неё нарастало любопытство, которое становилось всё труднее игнорировать. То, что Малфой сделал для Мэтерса, казалось незначительным поступком, но в нём промелькнуло нечто человеческое — едва уловимый добрый жест от человека, который изо всех сил старался поддерживать образ, уже сложившийся в глазах окружающих. Циничный. Безразличный. Щепетильный. Отстранённый. Требовательный. И всё это — правда. Гермиона вспомнила фотографию с маленьким Скорпиусом в кабинете Малфоя: как он никогда не отталкивал сына, как крепко обнимал его, когда мальчику снилась мама, как терпеливо ждал, пока тот соизволит спуститься на кухню… Хотя, возможно, она слегка приукрашивала воспоминания? Двойственность Малфоя по-прежнему не укладывалась у неё в голове. Загадочность, которой он себя окружал, явно была неслучайной. Ему нравилось оставаться непонятым и у Гермионы имелись догадки, зачем. Это давало ему подлинное уединение и ощущение контроля. Все вокруг — друзья, враги, даже случайные знакомые — полагали, что знают Малфоя достаточно хорошо, чтобы предсказать его поведение в любой ситуации. А он мог либо подтвердить их ожидания, либо опровергнуть. Выбор всегда оставался за ним. А таких выборов в его жизни было не так уж много. Как и у его сына. И тогда возникал вопрос: кем же он был на самом деле? Именно это ощущение, лёгкое беспокойство, неизменно пробуждалось в ней всякий раз, когда он совершал что-то неожиданное. Или даже вполне предсказуемое. — Я связалась с Тео, он пришлёт… В этот момент Сьюзен появилась вместе с двумя целителями, которых Гермиона знала лишь в лицо. Малфой отступил от Мэтерса, предоставив им полную свободу действий. За считанные минуты Гермиона ввела их в курс дела: объяснила ситуацию, перечислила применённые диагностические заклинания и передала необходимые зелья. Затем она позволила им заняться подготовкой к транспортировке пациента. Завершив все дела, Гермиона направилась к Гарри и Малфою, которые, судя по всему, вели оживлённую беседу. Когда она приблизилась, оба посмотрели на неё так, словно давно ждали её появления. — Что? — осторожно спросила она. — Воспоминание Нарциссы о том, что она увидела… — Ах, да. Она сказала мне, что заметила его задолго до того, как сообщила об этом, — кивнула Гермиона. — Интересно, как долго Мэтерс там стоял. Может, она уловила его присутствие лишь краем глаза. Её воспоминание можно извлечь? — Гарри неловко взглянул на Малфоя, чьё лицо оставалось абсолютно непроницаемым. — Я спрашиваю лишь потому, что у неё… — Деменция, Поттер, — резко оборвал его Малфой, отчего Гермиона невольно вздрогнула. Гарри сверкнул глазами, сжав челюсть. — Я пытался быть тактичным… — В чём нет нужды. Особенно со мной. Я прекрасно осведомлён о состоянии здоровья моей матери, а Грейнджер её целитель. Ей не требуется твоя жалость, — последнее слово он произнёс с таким явным отвращением, словно оно было пропитано ядом. — Я не жалею её, я просто… — Ты можешь извлечь воспоминание, Гарри. Никаких проблем не возникнет, — вмешалась Гермиона, мягко прерывая нарастающее напряжение. И действительно, сложностей не возникло. Однако, когда Нарциссу попросили об этом, она несколько секунд внимательно переводила взгляд с одного на другого, затем слегка нахмурилась. — Воспоминание… о чём именно? Гермиона уловила мгновенное, едва заметное изменение в выражении лица Малфоя, но благоразумно промолчала, не подавая виду.***
Когда Гермиона возвращалась домой с вокзала Кингс-Кросс после первого курса, она без конца рассказывала родителям о Хогвартсе. Разумеется, она умолчала о ночных наказаниях в Запретном лесу, о Квиррелле с двойным лицом и обо всех случаях, когда едва не погибла. Если бы она поведала всё без утайки, родители ни за что не отпустили бы её обратно в её настоящий дом. Объяснив, как работает распределение по факультетам и что иногда у ученика есть выбор, Гермиона столкнулась с любопытным вопросом: — А распределишь нас? Просто ради интереса. С отцом всё оказалось ясно сразу. Он — типичный пуффендуец: верный, справедливый, терпеливый и скромный. С матерью дело обстояло сложнее. После долгих раздумий Гермиона выбрала для неё Гриффиндор. Ей казалось, что они с мамой похожи: обе смелые, умные, решительные и отважные. Эта «ошибка» в условном распределении оставалась незамеченной больше двадцати лет, до одного неожиданного ужина. Вечер начинался как обычно. Гермиона пришла к родителям в надежде обрести покой после изматывающего дня. Всё это время она изучала медицинские записи о Нарциссе, пытаясь разобраться в них после недавнего инцидента с незнакомцем. Чарльз Смит отправил ей старые результаты по совиной почте, но, она не была маггловским врачом, поэтому с трудом понимала их. К счастью, в Святом Мунго работали несколько врачей-сквибов, к которым можно было обратиться за помощью. Остаток дня она потратила на то, чтобы договориться с ними о встречах. Уставшая, Гермиона почти рухнула в своё любимое кресло и провела час, краем глаза читая и наблюдая, как отец пишет картину под звуки джаза. А потом что-то изменилось. Отец отложил кисть и отошёл от мольберта. Гермиона взглянула на его новую работу: рассвет, момент, когда восходит солнце, начало нового дня, новое начало. Она не обладала художественным талантом и никогда не стремилась стать художницей. Но понимала достаточно, чтобы заметить, что картина сильно отличалась от прежних работ отца и демонстрировала значительный прогресс в его мастерстве. Всё было продумано до мелочей — от направления света до пары звёзд на другом конце холста. Работа получилась по-настоящему красивой. Отец коснулся подбородка испачканными краской пальцами: — Мы сейчас пробуем разные стили на занятиях. Как тебе? — Очень красиво, пап, — голос Гермионы дрогнул, и отец сразу это заметил. — Ты в порядке? Прошло много лет с тех пор, как он в последний раз спрашивал её мнение о своих работах. — Да. Всё хорошо. Правда. — Вот и отлично, — он улыбнулся, и Гермиона улыбнулась в ответ. Отец выглядел таким довольным, даже с пятнами синей краски на щеке. Он закрыл глаза, словно отдаваясь музыке, звучавшей в комнате. — Джаз сегодня звучит особенно хорошо, правда? Гермионе не нравилась эта музыка. Но ей нравился отец. — Правда. Очень. Его улыбка стала ещё шире. Чувство надежды и спокойствия не покидало Гермиону… до тех пор, пока мама не позвала всех на ужин. Оно испарилось мгновенно, когда она увидела Рона за столом. Отец остановился в замешательстве, но вежливо поприветствовал его: — Рад тебя снова видеть, Рон. — Я вас тоже, мистер Грейнджер, — ответил Рон. Пока Гермиона пыталась осознать происходящее, в голове чётко оформились две мысли. Во-первых, мама устроила ловушку. Во-вторых, она — безусловная слизеринка. Хитрая. Находчивая. Амбициозная. Упрямая. — Рон заглянул просто поздороваться, — с лучезарной, преувеличенно доброй улыбкой объявила её мама, жестом указывая на гостя. — А поскольку он оказался как раз вовремя к ужину, я пригласила его остаться. Надеюсь, ты не против? Отец, закатив глаза, занял место рядом с женой и, как всегда, рассыпался в похвалах ужину: жареной баранине, картошке и салату. Гермиона отлично знала, что мясо окажется сухим и безвкусным. Она пристально посмотрела на Рона. Он не был ни плохим, ни особенно искусным лжецом — умел изворачиваться, когда это было нужно. Но Гермиона знала его слишком хорошо. Лёгкий румянец на щеках, нервные движения рук… А едва заметный вздрагивающий жест в момент, когда мама произнесла ключевые слова, окончательно подтвердил её догадки. Его появление здесь не случайность. Его ждали. Его позвали. Злость вспыхнула внутри, но Гермиона усилием воли подавила её. Её улыбка вышла натянутой и холодной, в ней читалось явное раздражение. — О, как… — Гермиона сделала глубокий вдох и медленно выдохнула последнее слово: — мило. Рон тоже знал её слишком хорошо. Его глаза расширились, и он тут же потянулся за стаканом воды. — Да, правда мило. Присаживайся, Рон, — мама кивнула. — Будь добр, подвинь Гермионе стул. Отец откинулся в кресле, наблюдая за разворачивающейся сценой. Рон поморщился — он явно понимал, что лучше не поддаваться на эту просьбу. — Э-э… — он заметно занервничал, глаза метались в поисках выхода. Гермиона смотрела на него с тем же холодным интересом, с каким Альбус мог бы разглядывать червяка после дождя. — Я прекрасно справлюсь и сама, спасибо. — Она уверенно заняла свободный стул. Рон выдавил слабую улыбку, а в ответ Гермиона бросила на него ледяной взгляд. Он с трудом сглотнул. — Это просто вежливость, Гермиона. От мужской помощи не стоит отказываться. Её едва не передернуло, но она напомнила себе, зачем пришла. Гермиона досчитала до десяти, потом до двадцати, и только тогда натянула на лицо улыбку. — Что на ужин? — Жареная баранина. Твоя любимая. Сегодня мама явно приложила больше усилий, чем за последние несколько лет. — Правда, Рон стал ещё симпатичнее, да? — мама подмигнула. Не существовало такого числа, до которого можно было бы досчитать, чтобы сохранить самообладание после этих слов. Отец вздохнул с явным раздражением. Для него это было крайне редким проявлением эмоций. — Мы можем уже есть? — Конечно, дорогой. Ужин начался. По крайней мере, для троих из присутствующих. А вот Гермиона не могла сосредоточиться на еде. В голове крутились тысячи мыслей, и далеко не все из них были приятными или соответствовали её привычному самообладанию. Пытаясь сдержаться, она лишь усугубила ситуацию — теперь всё запуталось в тугой узел, который невозможно было развязать, не разрушив тот хрупкий прогресс, которого она добилась в последнее время. Разговор с отцом дал ей надежду, что необычное приглашение — это знак перемен. Что мама пытается искупить ошибки прошлого. Но сегодняшний ужин оказался всего лишь хитроумным способом устроить ей свидание. И от этого было по-настоящему больно. Гермиона резко встала. — Мам, можно тебя на пару слов? — После ужина, до… — Сейчас. Пожалуйста, — она направилась в гостиную, подальше от чужих ушей. Когда мама появилась в дверях, на её лице не осталось и следа прежней улыбки. Что ж, Гермиона тоже была не в настроении. — Гермиона, — мама вошла в комнату и скрестила руки на груди. — Я и так знаю, что ты думаешь. Может, ты этого не видишь, но я делаю тебе одолжение. — Не понимаю, как полное игнорирование моих слов может быть одолжением. Объясни. Мама даже не подумала отступить. — Тебе почти тридцать два, ты одна. Это не беда, если ты сознательно выбрала такой путь. Но ты не выбирала его, ты просто замкнулась в себе. А ведь рядом есть человек, который прошёл с тобой через всё. Через то, чего мы с отцом даже представить не можем. Он любит тебя. А ты не даёшь ему шанса. — Мы с Роном уже пробовали. У нас не получилось. Мы просто не подходим друг другу. — А кто сказал, что сейчас ничего не выйдет? Разговор с мамой напоминал попытку объяснить Нумерологию ребёнку, который ещё не освоил чтение. — Ты тратишь впустую время — своё, моё и Рона. Ты вообще слышала, что я тебе говорила раньше… — А ты сама знаешь, чего хочешь, Гермиона? — Мама провела рукой по волосам — этот жест всегда означал, что она на грани срыва. Как ни странно, в этом они были похожи. — Ты застряла. После того срыва ты топчешься на месте, погрузилась в работу с пациентами, в свой сад… и в бесконечные оправдания. Гермиона внутренне вздрогнула. — Спасибо за поддержку. — Я не говорю, что не поддерживаю тебя. Я говорю, что беспокоюсь. — Потому что мне почти тридцать два и я одна? — с иронией спросила Гермиона. — Мне не нужен партнёр для счастья, мам. Я довольна своей жизнью. — Правда? — Мама шагнула ближе. — Если бы ты была по-настоящему счастлива, я бы не волновалась так. Ты просто плывёшь по течению, потерялась. Не понимаю, почему ты упорно отвергаешь человека, который хочет сделать тебя счастливой. — Потому что он не сможет, мам! Не сможет! — Рон хочет всё исправить. Но как он это сделает, если ты полностью закрылась и даже не допускаешь мысли, что у вас может получиться? — Мне надоело спорить о том, чего я не хочу. — Тогда скажи, чего ты хочешь. Ты сама это знаешь? Ты явно чего-то ждёшь, но ничего не предпринимаешь, чтобы этого достичь. Ты просто сдалась, дорогая. Как мать, я не могу не беспокоиться. Возможно, мне не стоило приглашать Рона на ужин… — «Возможно»? — Голос Гермионы дрогнул, она ненавидела это. Ненавидела, что готова расплакаться. — Я уже говорила Рону, что не заинтересована в этом. А ты даёшь ему ложную надежду, будто он может меня переубедить. Мама глубоко вздохнула: — Я просто не хочу, чтобы ты оставалась одна. Через десять лет ты можешь пожалеть, что была слишком упрямой, чтобы быть с тем, кто тебя любит. В жизни не всё складывается так, как хочется. Иногда нужно просто выбрать кого-то и остаться с ним. И тут Гермиона наконец поняла. Дело вовсе не в Роне. Маме безразлично, кто именно будет рядом. Главное, чтобы кто-то был. Это было эгоистично — и по отношению к ней, и к Рону. Он заслуживал большего, чем роль «кого-то рядом». — Ты поймёшь это когда-нибудь. Гермиона медленно покачала головой. Она готова была идти на компромиссы во многом — но не в этом. Не сейчас. И больше никогда. — Как моя мама, ты должна поощрять меня стремиться к чему-то большему, чем просто тёплое тело рядом. Ты должна говорить мне, что я заслуживаю человека, который примет и поймёт меня полностью, со всеми моими недостатками. Человека, которого и я смогу принять таким же. Ты должна говорить, что я достойна лучшего, чем соглашаться на то, что с самого начала ощущается неправильным. Ты должна говорить, что можно подождать. Мама стояла на расстоянии вытянутой руки. Как всегда. Она старалась — порой даже получалось, — но тёплой и ободряющей матерью она никогда не была. Слишком практичная, с твёрдо устоявшимися взглядами. — Твой отец не был в моём вкусе, но я всё равно влюбилась в него. Быть с человеком, который не соответствует твоим фантазиям, — это нормально. — Но это другое, когда ты его не любишь и знаешь, что он тоже не любит тебя. — Конечно, любит. Гермиона тяжело вздохнула. — Рон любит мысль обо мне, но не меня настоящую. — Это несправедливо, Гермиона. — Нет, послушай. — Гермиона подняла руку, пресекая возможные возражения. — Я зануда. Самоуверенная и властная. Да, теперь я способна признать, что не всегда права, но это по-прежнему меня раздражает. Я заносчива и любопытна. Обожаю спорить. Порой бываю неприятной. У меня свои правила: одни нарушения я не терплю, другие могу проигнорировать. Это нелогично, но и я порой нелогична. Боюсь пробовать новое, если нет гарантий, что всё получится… — Ты гораздо больше, чем все эти недостатки, дорогая. — Я это понимаю, но именно эти особенности Рону не по душе. Он постоянно на них жалуется и ждёт, что я изменюсь. Да, я могу меняться, но не хочу. Потому что без этих «недостатков», которые его раздражают, я перестану быть собой. Если я вернусь к нему, мы будем ссориться. Чтобы сохранить мир, мне придётся сдерживать себя, подстраиваться под него. Я не могу так жить. Не хочу. Лучше быть одной, чем притворяться кем-то другим. —Ты думаешь, я не иду на компромиссы с твоим отцом? Там… — Разница в том, что вы любите друг друга. — Гермиона не могла сдержать эмоций. — Рон любит не меня настоящую, а свой идеализированный образ — без тех черт, что его раздражают. Но это обречено на провал, потому что я не та, кем он меня воображает, и не та, кем была раньше. Я — это я. Мама вздохнула так, словно этот разговор повторялся уже тысячу раз: — Я желаю тебе только лучшего. — Ты не знаешь, что для меня лучше. — Гермиона отвернулась к окну. — Ужин остывает. Не стоит заставлять всех ждать. После короткого, многозначительного взгляда и молчаливого приглашения следовать за ней, Гермиона вышла из гостиной. В столовой повисла гнетущая тишина. Отец почти закончил трапезу. Рон так и не притронулся к еде. После того как мама села и принялась за еду, Рон начал беспокойно поглядывать на Гермиону, стараясь показать своё волнение. Она коротко кивнула в ответ и взяла вилку. — Ужин выглядит очень вкусным. — Спасибо, — сухо откликнулась мама, и в её голосе не осталось ни следа прежней весёлости. Гермиона ощутила укол вины за испорченное настроение, но больше тревожилась о том, как потом загладить размолвку с матерью. Ужин протекал в тягостной тишине, давившей на всех присутствующих. Никто не мог усидеть спокойно: пальцы нервно барабанили по столу, туфли постукивали по полу, вилки скрежетали по тарелкам. Рон пытался разрядить обстановку пустой болтовнёй, отец то отвечал ему, то украдкой поглядывал на маму, которая ела с отстранённым, безэмоциональным выражением лица. Мама натянуто улыбалась Рону, даже когда он заводил разговоры о магических вещах, ей непонятных. Все попытки вовлечь Гермиону в беседу неизменно заканчивались тем, что мама резко замолкала. После нескольких таких эпизодов Гермиона ограничивалась краткими «да» или «нет», отчётливо понимая, что дурное настроение матери сохранится до конца ужина. Так и вышло. Даже апельсиновый медовый торт с фисташками не смог разрядить атмосферу. Гермиона уже собралась попросить рецепт, но мама внезапно извинилась и вышла, якобы ответив на телефонный звонок, сразу после того, как разложила десерт отцу и Рону. Гермиона лишь пожала плечами и положила себе кусок торта под пристальным взглядом отца. Рон, хоть и не отличался особой тактичностью, всё же дождался, пока они покинут родительский дом, чтобы завести разговор. Они присели на траву у ручья неподалёку от дома Гермионы. — Что случилось с твоей мамой? Она совсем изменилась после вашего разговора. — Мы говорили о том, что она вмешивается в дела, в которых не разбирается. Точнее, в твои дела. — В мои? — Если она ещё раз пригласит тебя на ужин, а я знаю, что она уже это сделала, то сделай нам обоим одолжение и откажись. — Гермиона прислушивалась к шуму воды и отдалённым раскатам грома. — Я не хочу, чтобы она думала, будто сможет изменить моё мнение, когда это невозможно. — Изменить твоё мнение? — Ты не дурак, Рон. Ты точно знаешь, о чём я. Есть только одна причина, по которой ты мог принять приглашение на ужин от моей матери, не сказав мне. У тебя было много возможностей это сделать. Например вчера вечером, когда он пришёл к Гермионе и увидел, что она с подарками — зельями и чаем — направляется в гости к Дафне и Дину. Рон пошёл с ней, терпеливо ждал, пока она осмотрит детскую и поболтает с Дафной, а потом они вместе вернулись домой и посмотрели фильм. У него было достаточно времени, чтобы упомянуть про ужин с её родителями. Рон вздохнул. Его попытки изобразить невинность больше не имели смысла. — Я стараюсь, Гермиона, — произнёс он и бросил камешек в сторону ручья, недовольно поморщившись, когда промахнулся. — Я же говорил, что попробую. Просто… сегодня всё пошло не так. — Мягко сказано, — ответила она. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? Я же… — Я хочу, чтобы ты слушал меня, а не только себя. Я не просила тебя пытаться. Наоборот. Я просила оставить нас в прошлом. Он посмотрел на неё пристально, с упрёком, но Гермиона не отвела взгляда. Не моргнула, пока он сам не отвернулся. Рон закатил глаза; его волосы слегка развевались на вечернем ветру. — Почему ты так против меня? Мы ведь когда-то любили друг друга. Рон не ошибался. Они любили друг друга во время войны и скорби, в период восстановления и исцеления. Через тысячи ссор, смеха и долгих минут тишины. Гермиона вспоминала их отношения как первую любовь, когда всё было впервые, а она ещё не понимала истинного значения этого слова. Тогда она даже не знала и не любила саму себя. Первые пару лет Гермиона думала, что любовь окажется не сложнее, чем война, в которой они только что участвовали, и боль от понесённых потерь. Она полагала, что любовь даст ответы на все вопросы. Верила, что любовь — это быть нужной и ставить его счастье выше своего. Что нужно страдать во имя любви ради какой-то абстрактной версии жизни, в которой она даже не была уверена, что хочет существовать. Это казалось красивым, как в стихах, но совершенно нереальным. Гермиона взрослела, как и все люди. Она менялась, и это было неизбежно, учитывая её жизнь после войны. Поначалу она была полностью сосредоточена на своей роли в Министерстве, не осознавая, что по сути являлась лишь марионеткой: бегала в колесе, уставала, но не двигалась вперёд. Сначала она шла не в том направлении, но хотя бы развивалась. А вот её любовь к Рону… Она не менялась, оставалась прежней, застывшей в привычном ритме, словно остановившиеся часы. И в этом-то и заключалась главная беда, что такая неизменность была удобна прежде всего Рону. Он искренне верил, что между ними всё в порядке, несмотря на непрекращающиеся ссоры и взаимное непонимание. В его глазах сама попытка отстоять своё место в её жизни уже была доказательством любви. Пока Гермиона с упорством прокладывала путь в карьере, Рон цеплялся за призрачный образ прежней Гермионы — той, что существовала лишь в его воспоминаниях. Он помнил её девушкой из Хогвартса. Помнил её в палатке во время поисков крестражей. А ещё той, что ставила его нужды превыше всего в те месяцы и годы после войны из-за потери Фреда. Та, с которой ему было просто и удобно из-за привычки и близости. Но этой девушки больше не было. Не только потому, что Гермиона много работала и не могла уделять ему столько внимания, сколько он хотел. Но и потому, что Гермиона хотела большего. После того как их отношения закончились, Гермиона думала, что это связано с её карьерой. Но позже, оглядываясь назад, она поняла, что дело не в карьере. Она осознала, какой вред причинила себе, как долго не замечала собственных потребностей, пытаясь соответствовать чужим ожиданиям. Процесс восстановления занял много времени. Гермионе понадобились терапия, покупка дома и сад. Ей пришлось стать целителем, чтобы вылечить себя — не от конкретного события, а от всей той боли и травм, с которыми она не справлялась, потому что годами отдавала все силы помощи другим. Ей пришлось полностью переосмыслить себя: понять, кем она была до войны, кем стала после, чего действительно хочет теперь. Она ещё не знала, что именно значит это «больше», но точно понимала, что назад дороги нет. Для неё «больше» не означало «назад». Только «вперёд». — Тебе нечего сказать? — Ты слишком хорошо меня знаешь, — фыркнула Гермиона. — Знаю, — честно ответил Рон. — Мне надоело возвращаться к этому разговору. — Мне кажется, ты ведёшь себя упрямо и неразумно. — В голосе Рона прорвались раздражение и горечь, которые он сдерживал всю их короткую беседу. — Ты так и не сдвинулась с места. Ты никогда… — Это неправда. Мне не нужно быть с кем-то, чтобы доказать тебе, что я двигаюсь дальше. Я устала оправдываться. Устала от того, что ты думаешь, будто я должна… — Я не утверждаю, что ты обязана что-то делать. Я здесь, потому что хочу попытаться вернуть то, что между нами было. Я хочу… — Неужели я так мало для тебя значу? — её голос дрогнул, став тише, но в нём звучала вся глубина переживаемых чувств. — Ты очень важна для меня, Гермиона. Безусловно важна! Именно поэтому я не сдаюсь, хотя ты не даёшь мне шанса. Мне нужен всего один шанс. — Шанс для чего? Ты требуешь от меня так много, но мои желания для тебя словно не имеют значения. Это не любовь. Настоящая любовь ощущается иначе. — Герми… — Любовь — это когда оба партнёра уважают и принимают друг друга, не заставляя чувствовать себя хуже из-за собственных желаний. Это нечто гораздо большее, чем мы имеем сейчас. — Гермиона, я понимаю, что такое любовь, и знаю, что у нас она была. Мы должны дать ей ещё один шанс — ради себя, наших друзей, наших семей… — Я никому ничего не должна — ни тебе, ни кому-либо ещё, — слова вырвались неожиданно, прежде чем она успела их обдумать. — Я должна только себе. Я должна становиться лучшей версией себя на каждом этапе жизни. И я должна быть счастлива. Рон поднял на неё взгляд, в котором смешались недоумение и боль. — Но я не всегда счастлива, Рон. Мне неспокойно, и я ещё не поняла, чего именно хочу и к чему стремлюсь. Но я намерена это понять, — её голос дрожал, слова давались с трудом, но она продолжала, глядя ему прямо в глаза. Слёзы катились по щекам, но она не пыталась их скрыть. Ни от него, ни от себя. — Я хочу разобраться. Я не хочу соглашаться на меньшее, и тебе тоже не стоит. Ты должен хотеть большего. Ты заслуживаешь человека, который будет хотеть того же, что и ты. Рон отвернулся, плотно сжав губы. Гермиона же раскрывала перед ним ту часть себя, которую долго держала под замком — все те мысли и чувства, что копились годами, оставаясь невысказанными. — Я… я хочу, чтобы меня увидели настоящую. Хочу глубокой близости, настоящей связи. Хочу, чтобы рядом был человек, который знает меня так же хорошо, как я сама. Хочу любить и быть любимой… Но ты не можешь мне этого дать. Я больше не в силах постоянно подстраиваться, меняться, изнурять себя ради сохранения мира и твоего счастья. Я сломаюсь. Снова. Воспоминание заставило Рона невольно сжаться. — Гермиона… — Я люблю себя и осознаю свою ценность. Возможно, я найду то, что ищу, а может, и нет. Но я готова ждать столько, сколько потребуется, лишь бы не соглашаться на меньшее, чем заслуживаю. Потому что я достойна настоящей любви… или никакой.~~~~
Если это не зажигает твою душу, значит, это не стоит того огня. — Уинстон Черчилль
~~~~
