Мера Человека/Measure Of A Man

21 Июня, 2011       Для Гермионы ночь была похожа на маленькую смерть. Время покоя, отдыха и восстановления, которое неизменно заканчивалось с рассветом, прорывающемся над горизонтом.              Сегодняшний восход солнца выдался великолепным, воздух был чистым и прохладным, а покой абсолютным.       День обещал быть хорошим. Гермиона буквально ощущала это.              Кактус, казалось, разделял её настроение и приподнялся ещё на три сантиметра. Гермиона, разумеется, заметила это, ведь она измеряла его каждый день. Чтобы растение не получило избытка солнечного света, она занесла его в дом и поставила на кухонный островок, попутно собирая всё необходимое на день. Среди вещей нашлось место и для кое-чего особенного — для Скорпиуса, чтобы приободрить его.              Дафна рассказала, что встреча с Халией прошла хорошо. Однако в Скорпиусе по-прежнему жила тихая, скрытая печаль, та самая, что не исчезнет, пока не вернётся Альбус.              Скорпиус почти не улыбался. Ему становилось всё труднее справляться с недавними исчезновениями Малфоя. Его тревога обретала почти осязаемые очертания. Она казалась чем-то живым, дышащим, постепенно вползающим в мысли Гермионы и не дававшим ей покоя.              Он искал утешения, сначала сильнее сжимал край её кардигана, а затем ладонь, когда они вместе впервые читали книгу. Он тщательнее вглядывался в отцовские записки, дольше хранил принесённые ему веточки растений, подолгу смотрел на заколдованный пергамент, с которого можно было отправить Альбусу рисунок или сообщение. Будто не знал, что именно хотел написать… хотя точно понимал, что он отчаянно хочет хоть что-то сделать.              Но не мог.              Снова и снова Скорпиус брал в руки зачарованный маркер и в следующую секунду откладывал его обратно. Гермиона терпеливо пыталась помочь ему преодолеть этот ступор, но все её усилия оставались тщетными.              Вчера она вновь обнаружила его спрятавшимся в шкафу. Уговорив выйти, они уселись прямо на полу. Скорпиус, прислонившись к ней плечом, так и оставался рядом, пока не появилась Кэтрин. Гермиона велела ей подождать, пока мальчик сам не будет готов.              Скорпиус не выходил у неё из головы, даже когда она накладывала чары на колючки кактуса, чтобы те не могли уколоть.              После этого Гермиона продолжила собираться к новому дню.              В день Солнцестояния Нарцисса планировала устроить ужин в кругу семьи Гринграсс и, конечно, пригласить Скорпиуса. Когда Гермиона потянулась за корнем валерианы, чтобы показать его мальчику, на мгновение замешкалась, бросив взгляд через плечо на колючее растение.              Возможно, кактус подойдёт лучше.              Следующее место, куда она поставила кактус, — пустой стеклянный столик в доме Малфоев.              На кухне её ждало немое свидетельство перемен, а именно отсутствие Малфоя. Вместо него — чашка чая, заваренная ровно так, как она любила, и укрытая чарами, чтобы не остыла.              Сначала это был обычный жест вежливости. Благодарность за то, что она заступилась за него. Поступок, который после ещё одного часа притворных колебаний заставил их пересмотреть своё решение. Теперь отсутствие Малфоя больше не удивляло Гермиону, оно стало чем-то ожидаемым, почти привычным.              Серия убийств вызвала волну общественной паники. В Министерстве, в Святом Мунго и во всех общественных местах волшебного мира, вроде Косого переулка, усилили меры безопасности.       Газеты не уставали клепать статьи и колонки, полные домыслов и спекуляций на тему смертей. Журналисты вытаскивали наружу ранее замалчиваемые истории о похищениях (их оказалось куда больше, чем знала даже Гермиона), а заодно разносили Министерство в пух и прах за вопиющую некомпетентность и бездействие за то, что оно фактически не контролировало происходящее.              Магический Лондон снова оказался в центре внимания. Весь мир наблюдал за происходящим.              Вместо того чтобы сделать Драко Малфоя козлом отпущения, как им, судя по всему, хотелось, общественность возложила вину на Пожирателей Смерти. И понесла справедливые последствия за обвал общественного доверия.              И совершенно заслуженно.              Для Министерства это обернулось катастрофой, но на этот раз работа по устранению последствий выглядела куда эффективнее всего, что Гермиона видела прежде. Авроров срочно отзывали с бессмысленных заданий за границей и перенаправляли на новые, действительно важные поручения. От имени Министра и Верховного чародея были выпущены заявления, в которых они обещали, что отныне будут предприняты все необходимые меры для обеспечения безопасности каждого.              Красивые слова. Но Гермиону куда больше интересовали поступки.              Джинни рассказывала, что Гарри с рассвета пропадает на бесконечных совещаниях, а домой, в Нору, возвращается совершенно вымотанным. Она также упомянула, что по коалиционному соглашению, организованному Перси, в Оперативную группу прибыли французские и американские авроры. Это объясняло, почему Гермиона в последнее время почти не видела Малфоя.              Ну… если не считать чашек чая, которые он ей оставлял.              А это, пожалуй… что-то да значило.              Гермиона не решалась назвать этот жест милым, но последние три утра упорно ломала голову, пытаясь понять, как его расценивать.              Сначала она предположила, что это просто ошибка и Малфой случайно оставил свою чашку. Но записка опровергала эту мысль.              «Спасибо».              Она с подозрением принюхалась, и, к своему приятному удивлению, обнаружила, что чай оказался приготовлен идеально, вплоть до ложечки мёда.       Второй случай произошёл в понедельник утром. На этот раз её ждал зелёный чай с мятой, заваренный ровно так, как она любила. И вторая записка:              «Принеси больше мёда».              Что она, собственно, и сделала сегодня.              Записки не было. Только чёрный чай.              И это сбивало её с толку.              Всего третья чашка, а она уже знала, что ей понравится.              Закрыв глаза, чтобы как следует насладиться первым глотком, Гермиона задумалась: может, это Нарцисса научила его? Рону, например, за все годы ни разу не удалось заварить чай правильно. Он всегда готовил его одинаково, не обращая внимания на вкус, даже после того, как Гермиона подробно объясняла разницу.              Это напоминало ей гадание на уроках прорицания. Поиски смысла в кипятке и чайных листьях никогда не были точной наукой. Чашка опустела, а Гермиона осталась в таком же недоумении, как на третьем курсе. И в такой же усталости.              Впрочем, усталость была связана не только с Драко Малфоем.              В ней росло тревожное, неприятное ощущение и оно не отпускало с тех пор, как Мэтерс её предупредил, а на дом Гарри напали. Рейд. Движение. Опасность, которую она видела прямо перед собой. Каждая проблема разрасталась, всё громче требуя её внимания.              Изменения происходили повсюду.              На улице её почти не замечали, но в субботу в Косом переулке за ней потянулись перешёптывания. А в воскресенье в Годриковой Впадине на неё смотрели чаще обычного. Это было…              Впрочем, сейчас не время тратить на это мысли.              Завтрак для Нарциссы Гермиона оставила под чарами сохранения температуры. Выйдя в коридор, она увидела, как Китинг выходит из комнаты со свитком пергамента в руках. На нём были результаты недавних диагностических чар.              — Доброе утро, мисс Грейнджер. Как вы?              — Спасибо, хорошо. Как прошла ночь у Нарциссы?              — Серьёзных происшествий не было, но она жаловалась на небольшие проблемы с моторикой: ослабла хватка, ощущается слабость в ногах. Сейчас она собирается переодеться, чтобы пойти с вами в сад, но, возможно, разумнее было бы пропустить сегодня прогулку.              — Возможно, — согласилась Гермиона, принимая пергамент и бегло изучая результаты с лёгким недовольством на лице. — Но я позволю Нарциссе решить самой. Она знает своё тело лучше нас всех.              Они направились в комнату, где их уже ждала Сакс для утреннего собрания.              — Доброе утро, Сакс.              — Доброе.              С тех пор как с Нарциссой произошёл недавний инцидент, вежливости между ней и Сакс заметно поубавилось. Но проблем у Гермионы с ней больше не возникало. Теперь Сакс перестала потакать капризам пациентки и строго следовала правилам, которые Гермиона ввела ещё несколько месяцев назад.              Собрание оказалось коротким.              У Гермионы был запланирован разговор с Чарльзом, а кроме того работа над возможными улучшениями зелий для Нарциссы и стопка медицинских карт на проверку.              Обстановка оставалась напряжённой, но сейчас они работали как команда лучше, чем когда-либо. Китинг выглядела уставшей после ночного дежурства, поэтому Гермиона отпустила обеих помощниц и поднялась в пустой кабинет. Она заняла его после того, как кабинет Малфоя оказался закрыт для всех.              Комната была пуста, как и большинство помещений в этом доме. Ни картин, ни декора, лишь тяжёлый стол из красного дерева, защищённый стеклянной накладкой, и подходящий к нему стул. Единственным личным предметом служила стопка папок с историями болезней. Они дожидались Гермионы здесь, ведь в её собственном доме стол был завален записями и заметками по экспериментальным зельям.       Пустота её совсем не тяготила, напротив, помогала сосредоточиться.              К счастью, разговор с Чарльзом закончился быстрее, чем она ожидала. Зато разбор документов, полученных от Роджера, оказался делом медленным и утомительным. Сопоставляя назначенные зелья и отмечая разницу между теми, кто выбрал исключительно магический путь лечения, и теми, кто обратился к маггловской медицине, Гермиона тщательно сверяла данные с историями пациентов, прошедших через оба метода.              Последние справлялись с болезнью заметно лучше.              Отторжение Нарциссой любых маггловских методов пока не позволяло всерьёз задуматься об этом пути. Ради мира в доме Гермиона не стала ворошить корень проблемы. А может, и зря.              Невольный взгляд на часы заставил её замереть.              Она опаздывала на завтрак.              Закрыв папку, Гермиона оставила её на столе и вернулась на кухню. Там взрослый и ребёнок стояли друг напротив друга по разные стороны длинного кухонного стола.              Сдержанное противостояние выглядело настолько типично для Малфоев, что Гермиона чуть не рассмеялась… почти.              Никто не собирался уступать, что казалось забавным с учётом разницы в возрасте. Нарцисса стояла напротив внука, неоднократно постукивая ногтем по столу и не отрывая взгляда от Скорпиуса. Тот упрямо встречал её взгляд. Ситуацию усиливал тот факт, что волосы мальчика были аккуратно зализаны и слишком строго зачёсаны. В сочетании с выражением лица это делало его старше и жёстче.              Похожим на отца.              — Ты должен поесть, Скорпиус, — сказала Нарцисса. — Мы уже это проходили, и я не потерплю дальнейшего неуважения.              Он моргнул, словно она говорила на незнакомом языке, затем положил в карман записку от отца. Спокойно глядя на еду, Скорпиус тихо вздохнул. Несмотря на свою чрезмерную послушность, это было не первое его противостояние, хотя обычно оно случалось из-за нежелания ходить на уроки.              Гермиона никогда прежде не видела, чтобы он так вёл себя с Нарциссой.              На тарелке Скорпиуса лежали бекон, сосиски, яйца, помидоры, грибы и тосты и всё это осталось нетронутым.              Нарцисса казалась на грани срыва.              — Скорпиус Гиперион Малфой, если ты…              — Доброе утро, всем! — Два взгляда одновременно обернулись к ней. Скорпиус явно обрадовался её появлению больше, чем Нарцисса. Он выпрямился и полностью сосредоточил на Гермионе внимание, которое отказывался уделять бабушке.       Улыбаясь Скорпиусу, Гермиона бросила взгляд на Нарциссу. Та наблюдала за ними с напряжённым выражением лица.       — Что здесь происходит?              — Скорпиус отказывается есть еду, которую Зиппи приготовил.              — Такой завтрак слишком… тяжёлый. Дети бывают привередливыми — это нормально. А вы пробовали…              — Конечно, нет, — вздёрнула нос Нарцисса. — Он либо ест сейчас, либо вообще не ест.              Судя по настроению Скорпиуса, второй вариант был вполне возможен.              Гермиона села на обычное место Нарциссы, во главе стола, оказавшись между двумя участниками немого противостояния.              Пора было вмешаться. Одна сторона стояла на своём, но с другой… возможно, ей удастся договориться.              — Скорпиус, — обратилась она к мальчику.              Он посмотрел на неё.              — Давай так, если ты съешь по два кусочка всего, что у тебя на тарелке, я приготовлю тебе на обед сырные тосты.              — Мисс Грейнджер… — начала Нарцисса.              — Вы хотите, чтобы он поел, или нет? — Гермиона бросила на Нарциссу пронзительный взгляд, а затем снова повернулась к Скорпиусу и улыбнулась своей обычной улыбкой. — Ну как, договорились?              Голубые глаза сощурились.              Ей нужно было подсластить пилюлю.              — А пообедать мы можем на улице, — добавила Гермиона, посмотрев на Нарциссу.       Та окинула их обоих взглядом, полным явного неодобрения, но возражать не стала.              Отлично.              Теперь решение оставалось за Скорпиусом.              Мордашка его смешно сморщилась, но вскоре он согласился. Гермиона с довольным видом протянула ему руку, чтобы скрепить уговор.              Скорпиус посмотрел на её руку, потом на неё.              Со стороны он казался задумчивым. Гермиона, хоть и не считала себя экспертом в расшифровке каждого его выражения, всё же заметила признаки того, что мальчик лишь делает вид, будто сомневается, чтобы не выдать, как сильно ему хочется согласиться.              Очень по-слизериновски.              Она терпеливо держала руку протянутой, пока он, как и положено воспитанному мальчику, не вытер ладони о салфетку и не пожал её руку, немного неуверенно. Его глаза встретились с её взглядом, и в них светилась застенчивая решимость. Щёки чуть покраснели.              — Кушай, — кивнула она на тарелку.              Они вместе дождались, пока Скорпиус выполнит уговор: он съел грибы, помидоры, яичницу и полностью доел тост, но с недовольной гримасой оставил бекон и сосиски. Ему это явно не пришлось по вкусу.              Хмм.              Завтрак прошёл в тишине. Скорпиус хлопал глазами, словно совёнок, а Нарцисса открыто жаловалась на слабость в руках и ухудшение памяти. Гермиона колебалась: с одной стороны, хотелось поддержать её откровенность, с другой она опасалась, что при Скорпиусе такие разговоры излишни. Мальчик был внимателен и наблюдателен. Рано или поздно он начнёт задавать вопросы. Гермиона решила отложить разговор до прихода Кэтрин, которая должна была забрать мальчика.              — Китинг сказала, что эти симптомы начались ещё вчера вечером, — заметила Гермиона.              — Всё началось за ужином и с тех пор только усилилось. У меня такое чувство, будто я с трудом могу поднять чашку чая, и временами начинаются подёргивания в руках. А ещё я очень устала, хотя спать не хочется. Странное ощущение.              — Мне интересно, восстановились ли вы окончательно после обморока.              Нарцисса коснулась ожерелья.              — В остальном я чувствую себя нормально.              Не было ли это признаком того, что болезнь прогрессирует?              Если не считать нескольких случайных инцидентов с аппарацией и периодической рассеянности, после того случая с обмороком её состояние оставалось относительно стабильным. Но Гермионе всё равно становилось тревожно. Она вновь задумалась о том, что нужно как можно скорее продолжить работу над исследованиями. Чарльз рассказывал ей о неудачных попытках создать зелье, способное замедлить развитие болезни. Возможно, настало время понять, в чём кроется причина их неудач.              Какого звена не хватает?              — Я готова к садоводству, — объявила Нарцисса. — Сегодня я выделила на это дополнительные полчаса.              — Если хотите, можем пропустить, — предложила Гермиона.              — Нет. — Нарцисса встала, приглаживая одежду. — Я видела, во что превратился ваш сад за время моего отсутствия. Вашим розам нужна я.              

***

      Для Гермионы было важно делать заметки.              Она тщательно фиксировала любые мелочи, касающиеся состояния Нарциссы, пока та возилась в саду: слабая хватка, повторяющийся тремор в руках, трудности с тем, чтобы долго удерживать секатор. За первые полчаса Гермиона исписала почти целую страницу, а дополнительные мысли выводила мелким почерком на полях.              Нарцисса стояла на коленях, одной рукой без перчатки рылась в земле, нахмурившись от досады. Затем вытерла ладонь, снова надела перчатку и произнесла:              — Вы недостаточно поливаете свои розы. Сейчас лето и их нужно орошать дважды в неделю. Но прежде чем поливать, убедитесь, что почва не пересохла полностью. От этого зависит объём необходимой воды.              Поливать розы дважды в неделю. Проверять почву.              — Нужно быть осторожнее, чтобы не испачкать лепестки. Какой смысл в розах, если они в грязи?              Не допускать, чтобы грязь попадала на цветы.              — И не забывайте, что ваши белые розы требуют иного ухода, чем плетистые розы в оранжерее. У этих нужно просто срезать старые стебли у основания.              Срезать старые стебли у ос…              — Мисс Грейнджер! — раздражённый голос Нарциссы заставил Гермиону поднять голову. Та медленно выпрямилась, слегка поморщившись. Гермиона инстинктивно протянула руку, чтобы поддержать её, но пациентка упрямо отмахнулась. — Со мной всё в порядке.              Гермиона заметила дрожь в её руке. Она уже собиралась занести это в записи, как вдруг услышала возмущённый вздох:              — Вам обязательно постоянно что-то записывать? — резко сказала Нарцисса. — Лучше бы смотрели или даже помогали.              — Так я лучше запоминаю.              — А повторение тоже способствует обучению. — Нарцисса скрестила руки на груди и устремила на Гермиону долгий укоризненный взгляд. — Что вообще побудило вас заняться выращиванием роз, мисс Грейнджер?              — Они привлекают опылителей.              Гермиона никогда не думала, что можно закатить глаза с таким изяществом.              — Допустим, это не самый глупый ответ. Но при ваших столь ярких суждениях по любому поводу меня поражает, насколько вы порой бываете скучны.              — Простите, что?              — Я не хотела вас обидеть, — произнесла Нарцисса так, словно каждое слово шло от сердца. — Просто розы — это не только опылители или красивые цветы. В них — история, они представляют собой универсальный язык, обладают лечебными свойствами. Учитывая, что вы варите зелья и готовите мази, я полагала, что вы используете свои розы по максимуму.       — В основном я варю зелья для пациентов. — Гермиона взглянула на свои записи. — Я не против зельеварения, но это не моё призвание. Скорее необходимость. Я больше доверяю своим зельям, чем тем, что продаются в аптеках. Для себя я почти ничего не готовлю.              — А что вы вообще делаете для себя? — этот вопрос Нарциссы заставил Гермиону задуматься. — Я размышляю об этом уже несколько месяцев.              Последующие секунды тянулись мучительно долго, словно слова вязли в патоке и не спешили сорваться с губ или достигнуть слуха. Гермиона неловко поёрзала, устремив взгляд вдаль, на лес, в надежде, что это поможет ей расслабиться под пристальным взором собеседницы.              — Возможно, ваш сад и принадлежит вам, но не только вам. Ведь большая его часть, и ваши усилия, идут на благо других, — неожиданно произнесла Нарцисса и развернулась к дому, словно ставя точку в разговоре.       Гермиона последовала за ней, решив, что, вероятно, время занятий в саду подошло к концу. Однако перчатки на Нарциссе по-прежнему были надеты, а это значит, что она направлялась в оранжерею к плетистым розам. Единственное, что там требовало внимания, — обрезка увядших бутонов.       Нарцисса не спеша поливала розы при помощи палочки, а Гермиона тем временем принялась отрывать засохшие цветы вручную, стремясь хоть немного ускорить процесс. Но Нарцисса остановила её руку.              — Смотрите и запоминайте, — сказала она, доставая секатор.       Гермиона внимательно наблюдала, как та аккуратно защипнула, а затем срезала увядший цветок чуть ниже места соединения со стеблем.       — Ваш метод, хоть и не совсем неправильный, но для плетистых роз не подходит. Они цветут всего один раз. — Нарцисса бросила взгляд на верхушку шпалеры, куда розы так и не дотянулись. — Нам нужно немедленно обрезать их, но давайте расположим их более горизонтально. Так они будут лучше расти.              — Но ведь они сами так выросли.              — Нет ничего такого, что нельзя исправить магией до следующего цветения.              Они работали в тишине довольно долго. Гермиона с помощью волшебной палочки перенаправляла последние стебли, как ей и было велено, когда Нарцисса нарушила молчание:              — Люди начинают говорить.              Гермиона замерла.              — О чём?              — О вас, — ответила Нарцисса. В её взгляде сквозила настороженность, а лицо оставалось столь непроницаемым, что угадать её мысли было непросто. — По всему обществу ходят слухи о вас, мисс Грейнджер. Все только и говорят о вашей выходке в Визенгамоте.              Видимо, новости распространялись быстро, хотя Гермиона и не догадывалась, что всё зашло так далеко.              — Есть ли у вас какие-то опасения, которые вы хотели бы озвучить? — спокойно поинтересовалась Гермиона.              — Единственное моё опасение — не сменится ли мой целитель в ближайший год, — произнесла Нарцисса, устраиваясь поудобнее на диване. — И не собирается ли мой нынешний целитель с триумфом вернуться в политику.              — Это то, о чём говорят люди?              — Да. — Нарцисса театрально сняла садовые перчатки и аккуратно положила их рядом с собой. — А каков ваш ответ на эти слухи?              — Мой ответ прост: я целитель. Ваш целитель.              — Вот и славно. — Нарцисса словно сдулась, как проколотый шар, её строгие черты смягчились, она устало покачала головой. — В амбициях нет ничего дурного, но, признаюсь эгоистично, мне бы очень не хотелось привыкать к новому целителю так скоро.              — У меня нет стремлений становиться политиком, но, полагаю, вы устали от нынешнего положения дел в Министерстве не меньше моего.              — Никто уже не закрывает глаза на то, что творит нынешний Визенгамот, мисс Грейнджер. Коррупция очевидна, а то, как они игнорируют все угрозы со стороны Пожирателей Смерти, просто возмутительно. Но, увы, я не в той позиции, чтобы что-то менять.              — Даже один человек способен изменить многое.              — Это то, что вы собираетесь сделать, мисс Грейнджер? — В голосе Нарциссы скользнула насмешка, от которой у Гермионы внутри всё закипело. — Ворваться, как рыцарь на белом коне, и заставить Визенгамот преклониться перед вашей волей? Вот так вы намерены менять мир?              — Я уже сделала это однажды, и это спасло вашего сына от увольнения.              Эти слова заставили Нарциссу замолчать.              Гермиона с удовлетворением вернулась к своему занятию или попыталась вернуться.              — Моему сыну не нужна та работа, за которую он так упрямо держится. У него есть обязанности, долг перед нашей семьёй и её будущим. Это и есть его настоящая работа. А бегать за Пожирателями Смерти, подвергать себя опасности или связываться с движением, которому суждено провалиться, — не его дело. — Нарцисса медленно потянулась за стаканом воды на столе и сделала неторопливый глоток. — Шансы на успех явно не на вашей стороне…       — Я сталкивалась и с более безнадёжными ситуациями. Казалось бы, невозможными. И вот я здесь.              — Вы наивны, если думаете, что в одиночку сможете что-то изменить.              — Я так не думаю, — возразила Гермиона с таким пылом, что ей пришлось себя одёрнуть, заметив приподнятую бровь собеседницы. Она сделала паузу, стараясь говорить спокойнее, сдерживая нахлынувшие эмоции. — Я не думаю так. И я не верю, что смогу сделать это одна, потому что я не одна. Но вы были одна, когда в ту ночь, в лесу, встали на сторону Гарри. И тогда вы изменили всё.              Повисла тяжёлая и давящая тишина. Нарцисса задумчиво сделала ещё глоток воды и подошла к окну, устремив взгляд на залитый солнцем сад. Свет наполнял оранжерею, ложился на её бледную кожу и волосы, заставляя их мягко светиться.              — Это решение стоило мне всего, что у меня тогда ещё оставалось.              Гермиона подошла к ней, убрав секатор в карман фартука. Вместе они смотрели на тот же пейзаж, в котором словно утонула Нарцисса.              — Вы жалеете? Что тогда помогли Гарри?              — Ни на секунду. Я сделала это ради Драко. Ради него я готова на всё.              Они молчали, пока Гермиона снова не вернулась к работе.              Но Нарцисса неожиданно перевела разговор в сторону, к которой Гермиона не была готова:              — Уже несколько недель я наблюдаю за тем, как вы общаетесь со Скорпиусом. Он к вам привязан.              — Я хорошо лажу с детьми, — невольно улыбнулась Гермиона. — У Гарри их трое, я знаю их с рождения. С ними каждый день, как маленькое приключение.              — Быть может… — Нарцисса окончательно отошла от окна. — Но когда вы говорите, Скорпиус вас слушает. У вас больше влияния на него, чем у его няни. Он послушен, но не потому, что хочет. Он слушается, потому что так положено, и я приложила все усилия, чтобы он это усвоил. Однако мой внук порой бывает трудным ребёнком. Если бы у вас не было другой работы, я бы наняла вас, чтобы вы научили его говорить.              Гермионе стало не по себе.              — Вы уверены, что хотите продолжать этот разговор?              Они опасно балансировали на грани тем, которых Гермиона всеми силами старалась не касаться.              — Я всего лишь размышляю вслух, наблюдая за вами.              — У меня тоже накопилось немало наблюдений за всё это время. Но, в конце концов, я ваш целитель, а вы — моя пациентка. Я стараюсь уважать эти рамки и не высказывать всего, что думаю по поводу Скорпиуса.              Гермиона держалась за последние остатки самообладания, но Нарцисса продолжала давить:              — Разве вы не говорили, что семья играет важную роль в вашей методике ухода за пациентами? Скорпиус — моя семья. Он не любит многих людей, поэтому его настойчивый интерес к вам мне кажется примечательным. Вы каждый день приносите ему растения, начали читать ему книги. Я могла бы поручить это Кэтрин, но это не имело бы того же эффекта. Потешьте моё любопытство, что вы ему говорите?              — Нарцисса…              — Я разрешаю вам высказывать своё мнение.              Гермиона понимала, что Нарцисса не остановится, поэтому сдалась:              — Хорошо.              Довольная собой, Нарцисса терпеливо ждала, пока Гермиона соберёт внутреннюю броню.              Ничем хорошим это не закончится.              — Во-первых, Скорпиус не любит многих людей потому, что почти никого не знает. А с учётом его расписания и изоляции — и не узнает. — Гермиона пообещала себе остановиться на этом. Остановиться. Она сказала уже достаточно. Но мысль, давно сформировавшаяся в глубине души, вырвалась прежде, чем она успела её удержать: — Во-вторых, мне никогда не приходило в голову пытаться контролировать его так, как это делаете вы. В этом разница между послушанием и уважением.              — Ах, — губы Нарциссы чуть дрогнули, — вот оно, ваше либеральное мировоззрение в действии. Вы предпочитаете договариваться и уговаривать. Но он ребёнок, а потому…              — Да, он ребёнок. Не то чтобы вы сами относились к нему как к ребёнку. Вы хотите, чтобы он был сильным, чтобы выдержал суровый мир, но при этом не позволяете ему сделать ни одного собственного выбора. Его расписание слишком жёсткое для мальчика его возраста.              — Скорпиус изучает всё, что должен знать наследник Малфоев: языки, этикет, математику, литературу, историю, искусство, как магическое, так и маггловское. Также он должен знать традиции чистокровных семей и их значение. Это то, что изучал Драко в его возрасте.              — В образовании нет ничего плохого, но…              — Кроме того, мисс Грейнджер, мой долг как матриарха — это воспитывать его и обучать.              Гермиона снова подумала, не стоит ли прекратить этот разговор, пока он не зашёл слишком далеко. Она глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться, но это не помогло.              — До тех пор, пока ему не исполнится восемь… — начала она.              — Или пока Драко не женится снова, — перебила Нарцисса. — Тогда новая жена возьмёт на себя эту роль, все её обязанности и ответственность. Это будет прописано в брачном контракте. Все его потенциальные невесты знают, что от них ожидается.              — У него есть такие невесты?              — Есть несколько молодых ведьм, которых я выбрала. Они отлично подходят на роль его жены.              Выбрала сама.              — А если он вообще не захочет жениться? — Гермиона с трудом скрывала своё отвращение. Ей было известно, что Драко уже не раз отказывался от подобных предложений — хороших или не очень. — Вы сами говорили, что он только тянет время и откладывает. Рано или поздно настанет момент, когда вы не сможете больше выполнять свои обязанности как матриарх семьи…              — Слуги знают, что делать, когда это случится. Но я твёрдо намерена женить Драко до этого. Даже если придётся его заставить. Скорпиусу нужна мать.              — А ещё ему нужен и отец.              Нарцисса удивлённо моргнула, настолько резко прозвучали слова Гермионы.       — В обязанности моего сына не входит воспитание Скорпиуса в этом возрасте. Он слишком мал, и это просто неправильно. Я воспитывала Драко, пока его отец не вмешался и не показал ему, как быть мужчиной. — Гермиона внутренне поморщилась, представив, чему именно Люциус мог научить сына. — Моя мать воспитывала меня и моих сестёр. Если бы у нас был брат, отец занялся бы его воспитанием в положенное время. Так воспитывались многие поколения чистокровных семей.       Гермиона с трудом удержалась от того, чтобы тут же начать спорить. Она убрала палочку в карман, словно пытаясь занять руки и сдержать порыв. В голове крутилась лишь одна мысль, что всё это воспитание превратило её сына в того, кем он стал. А именно в надменного, злобного человека, уверенного, что он выше других, взращённого на ненависти к тем, кто не похож на него.              Дети не рождаются с ненавистью в сердце. Её им прививают.       Именно это воспитание когда-то отравило Драко Малфоя. Это было дело рук его родителей. И в конце концов оно их погубило.              Но, возможно, Нарцисса сможет воспитать Скорпиуса по-новому — лучше. Может быть, он вырастет более терпимым человеком, будь то из необходимости или потому, что она действительно осознала свои ошибки. Гермиона не знала, как сложится будущее. Никто из них не знал. Но в одном она была уверена: Нарцисса не сможет вырастить Скорпиуса так же, как когда-то воспитала Драко, и при этом надеяться на иной результат.              Это было бы безумием.              — Я не понимаю ваших традиций. Мне повезло, что меня растили оба родителя вместе. Это единственная жизнь, которую я знаю. Так же, как эта жизнь единственная, которую знаете вы. Мои родители — стоматологи на пенсии, и у меня никогда ни в чём не было нужды. Хотя они совсем не похожи друг на друга. От матери я унаследовала упрямство, вспыльчивость и решительность. — Гермиона знала, что именно из-за этих схожих черт они с матерью всё ещё не общаются. — А от отца я научилась гордиться тем, кто я есть. И я продолжаю учиться. Смотрю, как он рисует, слушаю его музыку, стараюсь ценить то, чего пока не понимаю сама. Я не знаю, какой бы стала, если бы его не было рядом и если бы не было его тихой поддержки. Мне тридцать один, и сейчас я нуждаюсь в нём больше, чем когда-либо.              — Мой сын занятой человек. Он поглощён делами, которые сам же и придумал. Он ничего не знает о воспитании детей. И потом, та угроза, с которой мы живём каждый день… В общем, у него нет времени на Скорпиуса, и, судя по всему, в ближайшее время не появится. Но когда придёт время, он возьмёт на себя эту роль.              Гермиона дала себе время обдумать слова, взвесить чужие традиции, прежде чем вновь вступить в спор. Это был прогресс по сравнению с той Гермионой, которая раньше всегда спешила высказать своё мнение лишь потому, что считала его единственно верным. Она подметала пол, ощущая, как Нарцисса следит за каждым её движением.              — Скорпиус с вами говорил? — спросила Нарцисса неожиданно быстро, будто долго колебалась, стоит ли задавать этот вопрос, и в итоге решила, что должна его задать.              — Нет. — Гермиона выбросила увядшие лепестки и села рядом с Нарциссой на диван. — Почему вы спрашиваете?              — Мне сказали, что его молчание временно.              — Кто сказал?              — Сакс и Кэтрин.              — Простите за прямоту, но что Сакс знает о детях?              — А что знаете вы? — парировала Нарцисса, надменно склонив голову. — У вас есть опыт общения с детьми Гарри Поттера, да, но своих у вас нет…              — Чтобы понять, что ребёнку больно, что он одинок и изолирован, не обязательно быть матерью. Скорпиус испытывает всё это. И уж вы, как его бабушка, тоже должны это видеть.              — Малфои стойкие.              — Он ребёнок, а не кусок камня, — возразила Гермиона. — На него постоянно давят, он живёт в напряжении. И то, что он не устраивает истерик, не значит, что с ним всё в порядке. Наоборот, его молчание должно говорить вам, что ему хуже некуда! Он страдает, он скорбит, а вы все делаете вид, что он должен справляться сам.              Нарцисса выглядела ошеломлённой.              — Вы…              — Вы ведёте себя так, будто он должен просто взять и забыть о той пустоте, которая образовалась в его жизни. Как будто он обязан делать всё правильно, когда его мир перевёрнут с ног на голову. Нарцисса, он потерял мать. И вместо того чтобы помочь ему пережить это и двигаться дальше, вы старательно вычищаете из него всё, что напоминает о ней. — Гермиона дрожала от злости, но вместе с тем чувствовала огромную печаль. — Вы умеете ухаживать за моими цветами лучше, чем за собственным внуком, и это…              — Я не слепа, мисс Грейнджер. Я замечаю это, — губы Нарциссы опустились в печальной гримасе и она посмотрела на свои руки, лежавшие на коленях. — Я понимаю, каково это — терять близких. Я знаю, каково это — горевать.              — И именно поэтому вы только сильнее причиняете ему боль.

***

      День летнего Солнцестояния оправдывал своё название — это был поистине самый длинный день в году. Лазурное небо, пронизанное золотыми лучами, казалось бесконечным, а воздух дрожал от незримого напряжения, будто сама природа затаила дыхание в ожидании чего-то важного.              Нарцисса ушла после их напряжённой встречи, а Гермиона не последовала за ней. Вместо этого она замерла у окна, наблюдая, как солнце медленно поднимается по утреннему небосводу. Его лучи, сперва робкие и бледно-розовые, постепенно наливались янтарной силой, озаряя мир тёплым, почти осязаемым светом. Если бы не обещание, данное Скорпиусу — тосты с сыром и обед на свежем воздухе, — а ещё этот упрямый кактус, который никак не желал оставаться без её присмотра, Гермиона, возможно, так и простояла бы здесь до вечера, погружённая в вихрь невысказанных мыслей.              Но она пообещала. И вернулась.              По словам Зиппи, Нарцисса отправилась на встречу с потенциальной невестой и взяла с собой Сакс. На это Гермиона лишь закатила глаза. Сосредоточиться на работе всё равно не получалось. Её мысли то и дело ускользали, цепляясь за обрывки недосказанного. Вместо бесплодных раздумий она решила действовать.       Недалеко от дома Малфоев находился маггловский книжный магазин. Гермиона зашла туда почти бессознательно, а вышла уже с двумя книгами, плотно прижатыми к груди. Уединившись в своём кабинете, она завела будильник и с почти фанатичной сосредоточенностью погрузилась в изучение того, чему никогда раньше не уделяла внимания.              Язык жестов.              Когда будильник пронзительно прозвенел, Гермиона взяла первую книгу с собой на кухню, поскольку нужно было приготовить обед для Скорпиуса. Она как раз заканчивала раскладывать сырные тосты по тарелкам, когда в дверь влетела взволнованная Кэтрин.              — Я сегодня не успею на обед! — выпалила она, едва переступив порог. — Обсуждаю с мистером Грейвзом новый план занятий для Скорпиуса. Я сейчас его приведу. Вы ведь не против пообедать с ним вдвоём?              — Конечно, не против, — спокойно ответила Гермиона, подогревая порцию для Кэтрин. — Вот, я и тебе приготовила.       Кэтрин приняла тарелку с благодарной улыбкой, её глаза на мгновение смягчились.       — А Скорпиусу я и так обещала обед на свежем воздухе.       — О, он будет в восторге. У него сегодня день не задался, — тихо добавила Кэтрин, и в её голосе прозвучала неподдельная забота.              Словно в подтверждение её слов, на кухню вошёл сам Скорпиус — угрюмый, с опущенными плечами и взглядом, устремлённым в пол.              Гермиона улыбнулась ему тепло и ободряюще, так, как умела только она. В этой улыбке было всё: и нежность, и молчаливое обещание, что всё будет хорошо.              — Похоже, мы с тобой сегодня обедаем вдвоём, — мягко сказала она.       В его глазах вспыхнула маленькая искорка надежды, и это придало ей сил, словно крошечный огонёк разогнал тьму, окутавшую мальчика.       — Только подожди минутку, ладно?              Скорпиус кивнул, а она повернулась, чтобы собрать всё необходимое: сок, салфетки, свой обед, вилку, его тарелку с горячими сырными тостами, нарезанные фрукты и овощи.              Но когда Гермиона обернулась, его уже не было.              Нахмурившись, она оглядела кухню и заметила его у стеклянного столика. Скорпиус явно не мог решить, что выбрать: пергамент, за которым он пошёл, или кактус. Гермиона не стала его отвлекать, а просто наблюдала, как он опёрся локтями о край столика и подпёр подбородок руками. Его взгляд вновь устремился к поникшему растению. В глазах мальчика читались внимательное изучение и искреннее любопытство. Это побудило Гермиону отложить всё в сторону и присесть рядом.              — Это кактус, — сказала она, усевшись по-турецки. — У него есть колючки и они могут поранить тебя, так что лучше не трогай, хорошо? — Ей показалось важным предупредить его, несмотря на защитные чары, которые она наложила на растение утром.              Скорпиус медленно и осторожно кивнул, затем чуть склонил голову, словно пытался рассмотреть кактус под правильным углом.              — Кактусы не все такие. Но этот был очень грустный, когда я его нашла.              Он посмотрел на неё, а потом снова на кактус. Маленькие пальцы осторожно провели по краю горшка. Лицо мальчика сморщилось в серьёзной озабоченности и казалось, он старался утешить растение так, как умел, просто держась за него. Так же, как Скорпиус держался за неё.       И вновь в груди Гермионы поднялась знакомая волна нежности. Особая привязанность к Скорпиусу и к тому состраданию, которое он проявлял в самых незначительных поступках. Его доброту ей хотелось сохранить… так же, как она пыталась сохранить этот кактус.              Они были похожи.              Оба молчаливые, когда она их нашла. Оба отчаянно нуждались в том, чтобы их заметили и приняли. Оба были одиноки…              Но уже нет.              — Тебе нравится? — Её ладонь легла поверх его руки на горшке. Мальчик поднял глаза, кивнул, и на его губах появилась осторожная улыбка. — Этому малышу ещё не стало лучше, но он в безопасности, и ему тепло. Когда ему станет легче, он выпрямится, станет крепче. Ему нужно время… и друг. Так же, как тебе нужен друг, как Альбус.              Скорпиус посмотрел на пергамент.              — Хочешь отправить ему сообщение? — Скорпиус кивнул, но тяжело вздохнул. Гермиона попыталась подойти иначе, вспомнив, как непросто ему бывает с отцом. — Ты просто не знаешь, что написать?              Он прикусил губу и бросил взгляд на маркер. Этого было достаточно, чтобы всё понять.              — А если бы Альбус был сейчас здесь, что бы ты сделал?       Мальчик поднял руку в приветствии, и Гермиона улыбнулась.       — Хорошо, ты бы сказал «привет». Тогда начнём с этого. Ты сможешь написать это слово?       Скорпиус кивнул и с опаской взял заколдованный маркер, который она ему протянула.              Он осваивал всё, что должен был знать Малфой, — всё, кроме общения. Но пока он не был готов говорить, это можно было считать его первым уроком по коммуникации.              Но не последним.              — Альбус просто хочет получить от тебя сообщение. Неважно, что ты ему напишешь.              Гермиона не могла не заметить, насколько этот момент напоминал каждое утро, когда Скорпиус провожал взглядом уходящего отца. То, как он взял маркер в левую руку, вселило в неё осторожную надежду. Затаив дыхание, Гермиона наблюдала, как он неровно, по-детски выводит в центре пергамента шесть букв. Слово тут же поблекло и исчезло — это означало, что чары сработали.       Они встретились взглядами, и спустя несколько минут на поверхности пергамента проступили вовсе не слова.              А рисунок.              Это была… курица? Возможно. Ужасно неровная, но это не имело значения, потому что Скорпиус рассмеялся. Его смех получился искренним и чистым. Гермиона знала, что она никогда его не забудет.              Все те часы, что она потратила на зачарованный пергамент, того стоили.              — Где остальные твои специальные маркеры?       Он убежал и вскоре вернулся с двумя горстками цветных маркеров. Скорпиус аккуратно разложил их на стеклянной столешнице, затем взял пергамент и встряхнул его точно так, как она показывала ему несколько дней назад. Лишь после этого рисунок бесследно исчез.              — Хочешь нарисовать Альбусу что-нибудь? — спросила Гермиона.       Скорпиус кивнул, нахмурив лоб и обдумывая, что бы изобразить.       — Может, кактус?              Получилось совсем неплохо. Местами линии выходили за контур, а сам кактус больше напоминал колючий сорняк, но наклон растения был передан верно. Гермиона испытывала такую же гордость, как и сам Скорпиус. Прежде чем рисунок растворился, она добавила небольшое сообщение для Альбуса и, вероятно, для Флёр, которая была с ним. Они собирались пообедать, а после вернутся, чтобы нарисовать ещё несколько картинок.              — Время обеда.              Скорпиус взглянул на кактус, и на его лице промелькнула целая гамма эмоций, прежде чем он принял решение. Мальчик встал, поднял горшок и подмигнул Гермионе. Она сразу поняла, что на обеде у них будет третий гость.              — Конечно.              Когда Гермиона предложила ему выбрать место для обеда, за столом или на траве, он без колебаний указал на траву. Она достала из недр своей зачарованной сумочки плед и с помощью магии расстелила его на газоне. Скорпиус осторожно поставил кактус на землю, затем снял пиджак и обувь, аккуратно положив их рядом. Гермиона последовала его примеру.       Она быстро решила сбегать назад и принести только его обед, а свой могла отложить на потом. Когда Гермиона вернулась, Скорпиус всё ещё стоял в траве с кактусом в руках, терпеливо ожидая её.              Они уселись друг напротив друга, скрестив ноги, с кактусом между ними. Гермиона наблюдала, как он ест сырные тосты, после каждого укуса подставляя лицо солнечным лучам. С закрытыми глазами он выглядел совершенно умиротворённым. Лишь однажды она прервала его трапезу, чтобы наложить защитное заклинание от солнца: на лицо, руки и ноги. Это вызвало у мальчика бурю недовольных гримас. Убедившись, что Скорпиус полностью защищён от солнечных лучей, Гермиона наложила чары и на себя.              — Сегодня самый длинный день в году, — сказала Гермиона. Скорпиус нахмурился, явно не понимая. — Это день, когда солнце светит дольше всего. Мы празднуем это событие, обедая на солнце.              В душе у неё уже зрела мысль устроить нечто более масштабное в следующий день Солнцестояния. Всё сильнее разгоралось желание показать Скорпиусу, как много радости может таиться в каждом новом дне. Он этого заслуживал.              Скорпиус задумчиво обдумал её слова, затем взял недоеденную половинку тоста и, улыбнувшись с ямочкой на щеке, протянул его Гермионе.              Он делился.              — Я приготовила это для тебя.              Но Скорпиус был настойчив, а его маленькая ручка дрожала, стараясь удержать тост в воздухе. Гермиона поняла, что отказываться нельзя. Она приняла угощение с благодарной улыбкой.              — Спасибо, — произнесла она. На щеках мальчика выступил румянец. Он терпеливо ждал, пока она откусит, и лишь после этого продолжил есть сам. — Очень вкусно.              Они быстро доели тосты и, по настоянию Скорпиуса, разделили между собой фрукты и овощи.              — Я хочу показать тебе кое-что, чему мы с тобой будем учиться вместе, — объявила Гермиона.              Скорпиус сначала не понял, о чём речь. Но когда она достала книгу по языку жестов и продемонстрировала, как складываются руки для нужных букв, удивление на его лице стало ещё очевиднее.              — Мы будем разговаривать руками, — пояснила она.              Гермиона начала с тех букв, которые он накануне написал Альбусу на волшебном пергаменте. Это было простое приветствие. Сначала она немного неуклюже повторяла жесты из книги, но вскоре стала увереннее. Скорпиус наблюдал за ней с возрастающим интересом.              — П-Р-И-В-Е-Т, — медленно показала Гермиона. — Привет. Вот так. — Она повторила жесты, на этот раз произнося слово вслух. — А теперь попробуй ты.              Скорпиус послушно повторил, выводя каждую букву по отдельности:              П-Р-И-В-Е-Т.              Это было начало. Они вместе работали над тем, чтобы он научился правильно складывать пальцы. И когда Скорпиус самостоятельно, без подсказок, верно показал буквы и осознал, какое слово они образуют, Гермиона почувствовала, что это действительно прекрасное начало.              Они повторяли это приветствие снова и снова, одно-единственное слово, пока улыбка Скорпиуса не засияла ярче самого солнца. Он был счастлив оттого, что теперь мог говорить по-своему.              — Хочешь выучить больше? — спросила Гермиона.              Скорпиус с воодушевлением закивал.              Они провели остаток обеда, осваивая алфавит на языке, который был новым для них обоих.              Но это была настоящая, самая чистая форма общения.              

***

             Когда Гермиона наконец добралась до летнего праздника Солнцестояния, организованного Пэнси, вечеринка уже бурлила энергией, символизируя переход между сезонами.              Родовое поместье Тео располагалось на земле, отсутствующей на любых картах, а его территория поражала роскошью не меньше, чем сам особняк. После прохождения усиленных мер безопасности Гермиона спустилась по каменным ступеням к месту торжества. Она позволила себе замедлить шаг, чтобы не только оглядеть веселящихся гостей, но и попытаться разглядеть знакомые лица, не затерявшись при этом в толпе.              Люди были повсюду.              Пэнси выбрала темой праздника «Традиции Солнцестояния со всего мира».              В дальнем конце сада Гермиона заметила веселящихся у костра гостей. Другие собрались возле впечатляющей копии Стоунхенджа. Ещё одна группа танцевала под звуконепроницаемым магическим куполом на танцполе, где возвышалось огромное майское дерево, украшенное цветами и виноградной лозой.       Столы пестрели изысканными цветочными композициями. Одни гости ужинали, другие вели беседы небольшими группами. Длинная очередь у стола с угощениями свидетельствовала о неформальном характере ужина. Гости сами решали, когда и что есть, а когда просто наслаждаться весельем. Большинство явно выбирало второе. Расслабиться гостям помогал зачарованный фонтан, из которого непрерывно лились коктейли с замедляющим зельем. Повсюду плавали бокалы, готовые к использованию.              Именно к этому фонтану Гермиона направилась в первую очередь. Не только ради коктейля, но и чтобы проверить действие собственного зелья.              Первый глоток вызвал у неё улыбку. Она не ощутила ничего особенного, лишь приятное чувство умиротворения и спокойствия. Сейчас это было именно то, что ей требовалось.              Тёплый летний воздух, согретый редким солнечным днём, приятно обволакивал, несмотря на лёгкий аромат пепла от костра. Закат окрашивал небо в разнообразные оттенки красного, жёлтого, розового и оранжевого, превращая небеса в произведение искусства, достойное самой изысканной вечеринки.              Гермиона неторопливо прогуливалась по саду в поисках друзей, любуясь нарядами ведьм, одетых по случаю смены сезона. Некоторые были ей достаточно знакомы для обмена приветствиями — это были её бывшие однокурсницы с других факультетов. Других она смутно помнила по временам работы в Министерстве. Кое-кого едва узнавала; смутные образы из периода, когда она была слишком занята, чтобы запоминать людей. Однако большинство гостей оставались для неё загадкой.              Это не мешало им оборачиваться вслед и перешёптываться.              Слухи, как всегда, распространялись молниеносно. Но Гермиона пришла сюда не ради сплетен, а ради отдыха, и не собиралась обращать на них внимание.              Стиль одежды гостей отличался удивительной эклектикой, и на их фоне Гермиона чувствовала себя несколько простовато в бело-синем сарафане с узором пейсли, который Пэнси с помощью магии укоротила до длины выше колен, что казалось ей несколько вызывающим. Впрочем, другого наряда у Гермионы не оказалось, поэтому она появилась в сарафане, сандалях и венке из белых цветов, украшающем её распущенные кудри.              Ещё один цветочный венок, куда более внушительный, послужил ей маяком, ведущим к друзьям.              Луна.              Кто, кроме Луны, осмелился бы надеть столь экстравагантное украшение?              Луна выглядела настоящей лесной феей в своём замысловатом венке, а её длинные светлые волосы свободно струились по спине. Рядом стоял Невилл, в брюках, белой рубашке и венке из плюща. Единственный мужчина, отважившийся на подобный наряд. Они беседовали с Гарри, Джинни, Роном и Лизой Турпин, которая держала Рона за руку. Его спутница?              Что ж, прекрасно.              — Я всё-таки добралась до вас.              Первыми её встретили объятия Джинни и Луны.              — Я и не знала, что вы с Гарри придёте.              — Мы решили, что нам тоже необходим вечер для отдыха. — Гарри тепло обнял подругу. — Здесь охрана строже, чем где бы то ни было. Даже надёжнее, чем в доме Малфоев.              И действительно, благодаря магическим договорам о неразглашении, которые каждый гость подписывал для доступа под защитные чары, они могли наконец расслабиться так, как Гарри редко позволял себе на публичных мероприятиях.              — А как ты нас нашла?              — Ты правда хочешь услышать ответ?              Компания рассмеялась, а Луна лишь загадочно улыбнулась.              — Мы обнаружили Луну с Невиллом, а затем к нам присоединились Рон с Лизой. Теперь мы просто стоим здесь и ждём, кого ещё притянет к себе венок Луны. Пока что в основном подходят незнакомцы и расспрашивают, как она его создала.              — Отличный способ заводить новых друзей, — протянула Луна в своей привычной мечтательной манере.              — А где Пэнси? — Гермиона огляделась, но толпа вокруг была слишком плотной.              Джинни широким жестом обвела пространство.              — Где-то там, кружит вокруг моего брата, буквально вьётся вокруг него в танце. Я бы возмутилась, если бы он сам не получал от этого удовольствие.              — Всё ещё пытаюсь понять, как это произошло, а я даже не заметил, — Рон мрачно нахмурился.              Все посмотрели на него с одинаковым выражением недоверия и хором ответили:              — Я знал(а).              Даже Лиза не удержалась и присоединилась к хору, чем немало удивила остальных.              — Я видела, как они вместе ужинали на прошлой неделе.              — Безумный мир, — Рон покачал головой. — Кстати, я видел Малфоя.              Джинни начала тревожно толкать брата локтем в бок, но он её проигнорировал.              — Он смотрел на всех так, будто каждый, кто с ним заговорит, немедленно упадёт замертво. Он всё тот же надменный придурок.              Гарри с Лизой закатили глаза, но Гермиона лишь нахмурилась в замешательстве.              — Кто вообще пригласил этого кретина?              — Я пригласила.              Раздражённый голос раздался за спиной Гермионы. Она обернулась и сразу поняла, почему Джинни так усердно пыталась предупредить брата, потому что это была Пэнси.              Рону, конечно, было всё равно, но, по крайней мере, ему хватило такта выглядеть слегка смущённым.              Чуть-чуть.              — Он один из моих самых давних и близких друзей, это моя вечеринка, и, на случай если ты забыл, мы, чёрт возьми, взрослые люди. Так что хватит нести эту детскую чушь. — Замедляющее зелье, похоже, действовало на Пэнси именно так, как было задумано. — Если тебя что-то не устраивает…              Перси положил руки ей на плечи, наклонился и что-то тихо прошептал на ухо. Пэнси это явно не понравилось, но она всё же умолкла.              Учитывая, как она хмурилась, это действительно было настоящим достижением.              — Давно ты здесь, Грейнджер? — Пэнси сделала вид, будто ничего не случилось, хотя вся компания смотрела на них с разной степенью изумления.              — Недавно. — Гермиона решила, что в эту игру можно играть вдвоём. — А как ты нас нашла?              — Думаю, её было видно даже из космоса.              Луна озарила всех своей неповторимой, лучезарной улыбкой.              Вскоре разговор иссяк, исчерпав себя до предела, и постепенно сошёл на нет. Все просто стояли, наблюдая за происходящим вокруг. Луна объявила о своём желании потанцевать у майского дерева, и это запустило цепную реакцию: каждый начал делиться своими планами на вечер.       Джинни решила последовать за Луной. Лиза попыталась увлечь Рона к копии Стоунхенджа для фотосессии, но он предпочёл остаться с Невиллом, Перси и Гарри за столом. Лиза, заметив знакомых, отправилась с ними болтать. Гермиону не привлекали эти занятия, и Пэнси увлекла её в общение с гостями.              Прежде чем разойтись, все обменялись воздушными поцелуями и пожелали друг другу счастливого Солнцестояния. Рон выглядел при этом несколько неловко, но это было вполне ожидаемо.              Почти час они с Пэнси бродили по территории праздника. У костра они встретили Блейза и Падму, а неподалёку стояла Сьюзен с коктейлем в руке. Все вместе они наблюдали за пламенем, которое с помощью чар складывалось в фигуры различных зверей. Это зрелище обещало стать ещё более завораживающим после заката и глубокой ночью.              Вечеринка была в самом разгаре. Еда оказалась превосходной, а замедляющее зелье делало общение лёгким как с друзьями, так и с незнакомцами. Всё было наполнено весельем. Даже Тео, несмотря на свою нелюбовь к толпе, появился и беседовал с Чжоу у столиков. Когда Пэнси приветствовала Чжоу без тени неприязни, Гермиона поняла, что вечер определённо удался.              Единственным неприятным моментом стал МакЛагген. Стоило Гермионе отойти от Пэнси, как он тут же приблизился и попытался увлечь её на танец, словно она не видела всего четыре дня назад, как он унижался в Министерстве. Ублюдок. Она наложила на него беспалочковое заклинание Скованных ног, что облегчило ей побег к Пэнси.       — Кто его вообще пригласил?              — Вероятно, пришёл как чей-то плюс один и сразу же сбежал, — усмехнулась Пэнси. Это было вполне в его духе. — Он, как и все, подписал соглашение о неразглашении и прошёл через охранные чары, так что можешь не беспокоиться. Стоит ему лишь немного переступить черту и я прикажу охране его вышвырнуть.              Пэнси показала Гермионе, где в толпе находились охранники. Они сливались с гостями совершенно незаметно. И это впечатляло.              Продолжая обход воплощённой в жизнь задумки Пэнси, они наткнулись на группу знакомых ведьм, столпившихся вокруг и с любопытством наблюдавших за чем-то. Любопытство было неотъемлемой частью натуры Пэнси, поэтому она немедленно направилась к центру событий, увлекая за собой Гермиону.              — Что тут… О, чёрт, да! Это идеально.              Гермиона протиснулась вперёд и увидела Падму, которая с ужасом наблюдала, как её сестра откровенно флиртовала с невозмутимым Драко Малфоем.              — Скажите, что я это просто придумала, — простонала Падма.              — Увы, это не сон. — Пэнси выглядела более чем удовлетворённой. — Даже лучше того раза, когда она попыталась очаровать того дипломата на моём зимнем балу.              Гермиона прекрасно помнила тот случай.              — Это когда она думала, что добилась успеха, а он, оказывается, не говорил по-английски?              — Именно!              — Ненавижу вас обеих, — буркнула Падма. Пэнси послала ей воздушный поцелуй, сияя, как кошка, которая только что опрокинула вазу со стола.              Гермиона не удержалась от смешка, но веселье мгновенно угасло, стоило ей самой взглянуть на разворачивающуюся сцену.       На лице Малфоя застыла непроницаемая маска, но Гермиона уловила в его взгляде отблеск недоумения. Он время от времени косился на Парвати, и его брови всё сильнее сдвигались к переносице. Они сидели за пустым столом, окружённым такими же незанятыми столами. Драко, как всегда, был в чёрном, а Парвати блистала в ярком шёлковом платье, сияя улыбкой. Поразительно, но он до сих пор не отверг её, хотя смотрел так, словно пытался разгадать сложную головоломку.              — Она куда смелее меня! — усмехнулась какая-то ведьма, чьё имя Гермиона ни за какие галлеоны Гринготтса не смогла бы вспомнить. — Красив он или нет, но выглядит так, будто способен вырвать душу одним взглядом.              — По-моему, именно на это она и рассчитывает, — хмыкнула Лиза Турпин. — Только не взглядом.              Обе расхохотались, пока Пэнси не шикнула на них:              — Не будь такой пошлой.              — Его мать уже почти выставила его на аукцион, рассматривая только тех, кто больше предложит, — усмехнулась Лиза, чем ещё больше раздразнила Пэнси. — Гарантирую, про него говорят вещи куда хуже. Я и сама это слышала. Говорят, его жена умерла, просто чтобы сбежать от…              — Это уже чересчур, — вмешалась Падма, опередив Гермиону. — Не стоит говорить о том, чего не знаешь.              Как невеста Блейза Забини, Падма явно располагала большей информацией, чем готова была раскрыть.              — Он живой человек, который семь месяцев назад потерял жену. — Пэнси сделала решительный шаг к Лизе, и окружающие инстинктивно отступили. — Прояви хоть каплю чёртового такта.              — Я лишь озвучиваю то, о чём все и так думают. — Лиза упорно, или опрометчиво, стояла на своём. — И благодаря твоему зелью, которым ты всех тут напоила, и тому, что я уже не одну порцию выпила, я куда откровеннее, чем обычно.              — Это не так работает, — вмешалась Гермиона. — Сколько бы ты ни выпила, эффект не усилится. Оно действует один раз и сохраняется до захода солнца. Да, благодаря зелью ты можешь поздороваться с тем, кого терпеть не можешь, или высказать свои мысли так, как ты обычно не делаешь. Но это не сыворотка правды и это недостаточно сильное средство, чтобы заставить тебя вести себя как полная задница.              Падма с трудом сдержала смех, кашлянула и взглянула на сестру, которая продолжала совершать нечто крайне сомнительное ради внимания Малфоя. Затем она закрыла лицо руками и простонала.              Лиза уставилась на Гермиону:              — И откуда тебе это известно?              — Потому что я сама его сварила.              Ответ мгновенно остудил пыл Лизы.              Падма снова осторожно выглянула из-за пальцев, затем закрыла лицо обеими руками:              — О, Мерлин. Она так наклоняется, когда хочет, чтобы на её грудь обратили внимание. Кто-нибудь, спасите её.              —Я бы спасла… — Пэнси поправила свой цветочный венок. — Но вот кого именно, не уверена.              Гермиона фыркнула, соглашаясь, но смех оборвался, когда взгляд Малфоя встретился с её взглядом.              По спине пробежала незнакомая дрожь, потому что неприятно было оказаться пойманной с поличным в этой толпе наблюдателей. Абсурд. Вокруг стояло человек девять, но он не смотрел ни на кого из них. Даже на Пэнси.       Только на неё.       Затем его взгляд скользнул к копии Стоунхенджа, и момент растаял.              Гермиона глубоко вдохнула, пытаясь взять себя в руки:              — Я, кстати, напоминаю, что это твоя сестра.              — Да неужели?! — взвыла Падма. — Родители так и не показали мне никаких доказательств.              — Бедный Драко выглядит так, будто хочет треснуть себя по голове этой вазой, — расхохоталась Пэнси, хлопая в ладоши. — Напомните мне потом вытащить это воспоминание.              — О, она встаёт! — воскликнула какая-то ведьма, и все мгновенно притихли.              — Спасибо Мерлину, — с облегчением выдохнула Падма. Но сестра не поспешила к ней. Парвати стояла, глядя на Малфоя с таким явным упорством, замаскированным под нелепую затею, что Гермиона невольно поморщилась. А Малфой невозмутимо потягивал свой напиток.              — О нет! Нет-нет-нет-нет-нет.              — О да!              Пэнси была поистине ужасна.              Гермиона до последнего не могла понять, в чём же заключалась эта безумная затея, пока Парвати не решилась её воплотить.              Девушка наклонилась к Малфою, сложив губы для воздушного поцелуя — традиционного жеста в честь праздника Солнцестояния. Точно так же Гермиона приветствовала всех знакомых (за исключением, разумеется, МакЛаггена). На одно мучительно неловкое мгновение сердце Гермионы замерло в надежде, что Парвати хотя бы избежит полного позора.              В итоге всё обернулось ровно настолько неловко, насколько Пэнси, судя по всему, и рассчитывала.              Когда Парвати приблизилась слишком резко, Малфой отшатнулся с такой поспешностью, что вскочил на ноги. Нахмурившись с явным отвращением, он, не произнеся ни слова, развернулся и ушёл, даже не удостоив её вторым взглядом. Парвати, надувшись, поплелась в объятия сестры. Любопытствующая толпа мгновенно рассеялась.              Падма ласково погладила сестру по голове, словно ребёнка:              — Ну-ну. Ты старалась.              — Я думала, у меня есть шанс, — всхлипнула Парвати. — Он даже не сказал ничего грубого или резкого.              — Подожди, правда? А что он сказал?              — Ничего. Просто посмотрел на меня. Но это было… чертовски горячо.              — Милосердная Цирцея, за что мне всё это? — Пэнси с досадой хлопнула себя по лбу. — Слушай, Патил номер два, единственное место, куда ты направлялась, — это в список неудачниц.              Гермиона и Падма бросили на неё укоризненные взгляды.              — Что? — Пэнси уставилась на них с притворной невинностью. — Она сама в этом виновата.              — Я ничего не могу с собой поделать, это у меня в крови, — вздохнула Парвати, явно околдованная. — Я бессильна перед красивыми мужчинами с безупречной фигурой и взглядом, способным остановить «Хогвартс-Экспресс».              — Это… необычайно точное описание, — усмехнулась Гермиона.              — Он же козёл, — напомнила сестре Падма. — Ты сама так говорила, когда шла к нему после того, как он отшил ту другую ведьму.              — Подождите, — Пэнси тут же оживилась. — Там были и другие?              — Девять, — тяжело вздохнула Падма. — Одна за другой. Ворковали, глупо улыбались. Каждая пыталась вручить ему праздничный поцелуй.              — Я думала, что стану счастливой десятой, — простонала Парвати.              — Боюсь, это так не работает, — пожала плечами Гермиона, перебросив волосы через плечо. — Но посмотри на это с другой стороны, могло быть куда хуже.              — Правда? — Парвати приподняла голову с проблеском надежды. — Ты думаешь, у меня всё-таки есть шанс?              — Ни единого. Даже на десятую долю, — отрезала Пэнси.              Когда Гермиона смерила её строгим взглядом за столь безжалостную прямоту, та лишь невинно моргнула:              — Что? Я ведь даже округлила в её пользу.                    

***

      Пэнси посоветовала Гермионе заглянуть к копии Стоунхенджа до заката. Она пообещала ей поистине завораживающий вид. Это заинтриговало Гермиону, и она незамедлительно направилась туда.              Закат уже вовсю раскрашивал небо: оранжевые и жёлтые тона доминировали, но местами проступали нежные оттенки лавандового и розового. С её точки зрения пейзаж казался настоящим раем.              Голоса гостей постепенно стихали, превращаясь в приглушённый шум, пока Гермиона не оказалась между каменными мегалитами. Тут же воцарилась удивительная тишина, словно она осталась одна во всём мире и наедине со временем и пространством.              Но это впечатление было обманчивым.              Между двумя мегалитами, лицом к закату, стоял Драко Малфой.              Гермиона замерла, заворожённая.              Она не видела его лица, лишь тень от фигуры, но безошибочно узнала его. Прежде чем подумать об отступлении, она подошла ближе, прикрывая глаза от солнца, когда проходила мимо каменной скамьи.              Он стоял прямо, руки за спиной, а ветер играл с его волосами. Вокруг него разливалась особая энергия — неповторимая аура одиночества, к которой Гермиона невольно тянулась, словно растение к солнечному свету. Она встала рядом, и Малфой даже не удивился её появлению.              — Этот Стоунхендж похож на настоящий? — нарушила тишину Гермиона, пока ветер ласково трепал её кудри.              — Да, — ответил он, не поворачиваясь, по-прежнему глядя на закат.              — Потрясающе, — произнесла Гермиона, прислонившись к мегалиту и погружаясь в созерцание. Казалось, вечность окутала их мягким теплом. Затем она с удивлением отметила: — Удивительно, что здесь никого нет. Камни не только выглядят настоящими, они и на ощупь крепкие, надёжные.              — Все разошлись, как только меня увидели. — Малфой впервые взглянул на неё. — Но не ты.              Гермиона на мгновение растерялась, но быстро взяла себя в руки:              — Я пришла насладиться видом, независимо от компании. Его хватит на нас обоих.              Малфой издал неопределённый хмык и вновь устремил взгляд на заходящее солнце.               — Наверное, мне стоит лично поблагодарить тебя за то, что ты сказала.              — Я говорила правду. К тому же ты и так уже отблагодарил меня, делая мне чай каждое утро. Это мне стоит поблагодарить тебя. — Она поправила цветочный венок и посмотрела на него. — Откуда ты знаешь, какой чай я пью?              — Это не сложно, Грейнджер. Я наблюдателен.              — То есть ты за мной следишь?              — Как я уже говорил… — Малфой посмотрел на неё. Мягкий свет заката изменился, часть его лица скрылась в тени. — Я наблюдаю за всем, что вижу. Не только за тобой. — Его тихий смех должен был разрядить обстановку, но эффект оказался противоположным. — Как самонадеянно с твоей стороны.              — Думаю, так оно и есть. Или, возможно, моё замечание было просто наблюдением.              — Ты это очень любишь.              — Люблю, — слегка улыбнулась Гермиона, сама удивляясь своей откровенности.              — И что же ты наблюдаешь сейчас?              Гермиона окинула взглядом его одежду. Слишком строгая для вечеринки, но для него привычная. Малфой даже расстегнул две верхние пуговицы рубашки с тех пор, как покинул Парвати. Затем она снова перевела взгляд на закат, наслаждаясь последними лучами света.              — Я просто наслаждаюсь закатом. Ничего больше.              — Трудно в это поверить.              — Вопреки твоему мнению, я умею расслабляться, — усмехнулась Гермиона.              — Забавно, но моя мать думает иначе.              — Уверена, твоя мать много чего обо мне думает.              — Ты права, — Малфой слегка ухмыльнулся. — Не знаю, что ты ей сказала, но сегодня она была не в духе.              — Она продолжала давить на меня, пока не получила от меня кое-какое мнение. Всё просто.              Но на самом деле — нет, и оба это понимали.              — А я-то думал, что она, узнав твоё мнение, перестанет с тобой спорить. Похоже, ей нравится мучиться.              — Что это значит? — Гермиона скрестила руки на груди, инстинктивно готовясь защищаться.              Как всегда.              — Ничего, — Малфой повернулся к солнцу, но внимание Гермионы по-прежнему было приковано к нему. Следы его угасающей улыбки ещё таились на лице. — Моя мать постоянно жалуется на тебя в разговорах с другими, хотя в последнее время, реже. По крайней мере, до сегодняшнего дня.              Гермиона резко фыркнула.              — Я не видел её в таком состоянии с тех пор, как ты… Как ты тогда сказала? — Он усмехнулся. — Ах да. Я не стану притворяться или играть роль, чтобы понравиться или угодить мужчине. Моя мать неделями жаловалась на упадок настоящих традиционных ведьм.              — Это был не мой лучший момент, — смущённо пробормотала Гермиона, отводя взгляд. Она попыталась заправить волосы за ухо, но безуспешно. Её лодыжка временно поплатилась за её гордость.              Малфой разжал руки, сложенные за спиной, и неторопливо повёл плечами.              — Ты варила замедляющее зелье, строго следуя инструкции из книги?              Гермиона не ожидала такой резкой смены темы.              — Да.              — Жаль.              — Главное, что оно сварено правильно.              — И снова, Грейнджер… — В голосе Малфоя звучала привычная язвительность, пробирающая до костей. — То, что зелье сварено правильно, вовсе не означает, что оно приготовлено наилучшим образом.              — Я помню этот спор, — Гермиона оттолкнулась от камня. — Моё мнение об экспериментах, возможно, немного изменилось, но сегодня я не хочу это обсуждать. Жалоб на моё зелье я не слышала. Ты не чувствуешь никаких изменений?              — Я ощущаю расслабление и лёгкую болтливость. Необычно, но не критично. Грейнджер, ты явно сварила зелье в точности как написано в книге. Но если бы ты приготовила его в полную силу, я бы вообще ничего не заметил… Просто был бы спокоен. Не смог бы так отчётливо понимать, что мои слова под влиянием зелья. Как сейчас.              — Не все такие дотошные, как ты.              — Думаю, это к лучшему. Не согласна? — Он бросил на неё ещё один пристальный взгляд, вынудивший Гермиону сменить позу. — Я всё такой же ублюдок, каким был в школе. Поверь мне.              — В некотором роде, наверное, так, — пожала плечами Гермиона. — Но всё-таки нет.              — Думаешь, после нескольких разговоров ты меня хорошо знаешь? Уверяю тебя, что нет.              — Тут я с тобой согласна, — усмехнулась Гермиона. Она нахмурилась, но её взгляд невольно скользнул по рукаву его рубашки, скрывающей тайны. — Ты сложный человек.              Малфой вздрогнул.              — Я не такой уж сложный.              Гермиона громко рассмеялась.              — Ни за что в это не поверю…              — Однако я очень разборчив в том, на кого и на что трачу своё время и силы, — произнёс он, вновь позволяя себе ту неохотную откровенность, которая, казалось, смущала их обоих. — Я предпочитаю качество, а не количество. И я не стану тратить себя на то, что не настоящее.              В его словах таились глубокие слои смысла, уходящие в самую суть его характера. Это было интересно слушать, но ещё интереснее предстояло обдумать всё позже, когда у неё появятся силы снова разобрать их разговор на части, как она делала прежде. А пока закат уносил с собой алые и оранжевые оттенки, оставляя лишь бледный свет.              Солнце медленно опускалось за горизонт.              — Уизли просил передать, что следующая встреча — через неделю. Если только ты не передумала выходить из тени.              — Не передумала.              — Почему именно сейчас, после стольких лет? — Его вопрос звучал не просто как проявление интереса. Он требовал ответа.              — Я сказала всё, что хотела, в зале Визенгамота. Этого должно быть достаточно, — она сузила глаза. — А что стало с твоей привычкой использовать коррупцию себе во благо? Ты спорил со мной, а сам всё это время боролся с ней.              — Я тоже говорил тогда правду, но… — Уголки его губ дрогнули, словно он пытался сопротивляться действию зелья, заставлявшего говорить больше, чем хотелось бы. Малфой закрыл глаза.              Прошла секунда. Ещё одна. Тридцать секунд.              — Не стоит так упорно с этим бороться, — голос Гермионы стал тише, почти интимным, обращённым только к нему. — Но, думаю, ты иначе и не умеешь.              Борьба и боль, одиночество и долг.              — Скорпиусу бы понравилось здесь, — сменила она тему. — Он любит солнце. Мы сегодня обедали на улице.              — Я знаю. — В этих двух словах ощущался скрытый вес, намёк на то, как мало Гермиона на самом деле понимала, что происходит вокруг неё. — Его не расстроило твоё присутствие?              В глубине души она знала, зачем Малфой задаёт этот вопрос. Она понимала, чего он ищет: ответа, решения. И ей казалось, что не она одна замечала, как Скорпиус украдкой поглядывает на неё.              — Он… — Гермиона запнулась.              Тяжёлый, пристальный взгляд Малфоя требовал ответа. Ему было важно услышать, что она скажет о его сыне.              — Скорпиус…              Добрый. Упрямый. Любопытный. Умный. Сострадательный.              Скорпиус был словно глубокий колодец эмоций, готовых вырваться наружу. Он был ребёнком, который хранил записки отца с такой же трепетной бережностью, с какой сам отец хранил свои чувства, в виде татуировки на руке.              Может, виной было зелье, а может, тёплый воздух или солнце, расслабляющее и убаюкивающее, но её ответ оказался самым неожиданным из всех возможных:              — Он не такой, каким я его представляла. Но, впрочем, ты тоже.              Малфой вновь устремил взгляд к живописному небу, но Гермиона видела, как в его голове медленно вращаются мысли, как он откладывает фрагменты их разговора в памяти, чтобы позже вернуться к ним.              Несмотря на его слова, для Гермионы Малфой оставался слишком сложным. Каждое его действие порождало у неё новые вопросы, особенно о той дистанции, которую он так старательно сохранял. Ведь если сложить вместе все намёки, все тонкости и те сильные чувства, что он прятал в коротких записках для сына…              Дистанция была последним, чего он на самом деле желал.              Так зачем же он её держал?              Но сегодня не время размышлять об этом. Сейчас ей нужно найти друзей до начала фейерверка. Это был хороший план. Правильный план. Возможно, когда действие зелья закончится, исчезнет и это странное, противоречивое чувство в её душе.              Она на это надеялась.              Но если бы Гермиона могла найти оправдание своему следующему поступку, она бы обвинила что угодно, но только не себя. За весь вечер это уже стало привычкой: повторять одно и то же действие после каждой встречи. Она двинулась почти неосознанно, остановилась рядом с Малфоем и, опираясь на его руку, приподнялась на носочки, намереваясь пожелать ему счастливого Солнцестояния лёгким воздушным поцелуем.              Но всё вышло иначе.              Незнакомые губы неловко соприкоснулись с её губами, когда Малфой неожиданно повернул голову.              Гермиона отпрянула, уже готовая извиниться, но его взгляд остановил её. Дело было не в цвете его глаз и не в близости. Просто в них больше не было льда.              Только тепло.              Огонь.              И он распространялся, и никто его не сдерживал.              Зелье сделало Малфоя мягче, сгладило его острые углы. Когда он смотрел ей в глаза, Гермиона заметила, что его грубоватые черты по-прежнему были на месте, но стали чуть мягче, словно след от долгой эрозии.              Что он увидел в ней, она не знала. Но Малфой медленно наклонился, будто в каждом движении таилась предельная осторожность. Он словно останавливался на каждом шагу, пока не оказался на расстоянии одного дыхания.              Его ладони бережно обхватили её лицо, а губы едва коснулись её губ.              Один раз.              Второй.              Гермиона приоткрыла губы, словно собираясь вновь произнести извинения, — но в тот же миг неосознанно чуть приподняла подбородок. Именно в эту секунду Малфой, глубоко выдохнув, окончательно накрыл её губы своим поцелуем.       В первом прикосновении губ читалась лёгкая скованность — от непривычности момента, от терзавших обоих сомнений. Но в движениях Малфоя явственно ощущалась решимость.              Воздух вырвался из её лёгких, тело напряглось. Она знала, что должна оттолкнуть его. Но вместо этого позволила продолжить: медленно, осторожно, словно пробуя на вкус, он касался её губ короткими, закрытыми поцелуями.              Как прелюдия к чему-то большему. К тому, что обещало быть жарким. Захватывающим.              Опасным.              Почему она позволила этому случиться? Ответ был эгоистичным.              Гермиона жаждала изучить его. Не как противника, не как давнего недруга, а как человека, скрытого за маской высокомерия. Но при этом хотела остаться свободной от ответственности, избежать тяжести последствий, которые неизбежно повлекла бы за собой близость с таким, как он.              Она молниеносно выстроила в голове цепочку оправданий, аккуратно разложила их по полочкам и лишь затем позволила себе поддаться порыву.              Это оказалось до ужаса естественным — потянуться к нему. Тёплый, живой, настоящий, он стоял так близко, что сопротивляться было бессмысленно. Так просто было целовать его, снова и снова, впиваться пальцами в ткань рубашки, чтобы не потерять опору, не взлететь куда-то за пределы привычного мира, где всё подчинено логике и правилам.       Гермиона зажмурилась, стараясь запечатлеть в памяти каждое ощущение.              Яростный стук в висках.              Лёгкое, почти невесомое трепетание в животе — не страх, нет, а что-то гораздо более волнующее.              Предвкушение, пульсирующее в каждой клеточке тела.              И разве не в самой природе человека искать связь, ответы, смысл через этот древний, универсальный жест — прикосновение? На этот раз она не стала отгонять навязчивые мысли, не попыталась спрятаться за стеной рациональности.              Гермиона хотела быть увиденной.              Жадно, отчаянно стремилась к тому, чтобы принадлежать кому-то — целиком, без оговорок, без «но» и «если».              Хотелось что-то почувствовать. Что угодно. Её чувства были естественны.       После нескольких неуклюжих попыток синхронизировать движения, их носы то и дело соприкасались, она начала осторожно приоткрывать его губы своими. Каждое новое прикосновение накатывало, словно волна: сначала лёгкое касание, потом чуть более смелое, затем, почти дерзкое. Электрический холодок пробежал по венам, когда Гермиона провела рукой по его груди, прямо над сердцем. Под ладонью ощущалось учащённое биение. Его пульс совпадал с её собственным, словно два ритма слились в единый барабанный бой.              Всё дело в зельях. В тишине. В атмосфере. В искре их разговора. В закате и его энергии. В тонком запахе пепла от костра.              Или же это было нечто необъяснимое. Смесь всего и ничего, что заставляло её внутренности сжиматься, а сердце пылать.              Твёрдый, болезненный узел в животе.              Желание.              Бьющееся сердце, пульс в венах, дыхание в лёгких.              Всё это напоминало ей о том, что её целует Малфой, — и она повторяла это про себя снова и снова.              Малфой касался её.              Малфой, с которым её губы и руки уже нашли свой ритм. То медленное притяжение, то нетерпеливое отступление, то взлёт до головокружения, то стремительное падение.              Малфой, из-за которого её сердце подступило к горлу, сдавливая его трепетным страхом и сладким ожиданием.              Малфой, из-за которого её руки дрожали от напряжения, пока она старалась наклонить голову так, чтобы не прервать этот хрупкий, тонкий миг между ними.              Но это был всё тот же Малфой. Тот, кто, не отрываясь от её губ, не выпуская её из объятий, на ощупь продвигался назад. Он продолжал целовать её так, словно боялся разрушить эту хрупкую, едва возникшую между ними связь, словно каждое прикосновение было драгоценным, а момент — необратимым…       Даже когда его ноги упёрлись в каменную скамью, ту самую, о которой Гермиона почти забыла в вихре ощущений, он не прервал поцелуй. Плавно опустившись, он усадил её к себе на колени, слегка запрокинув голову вверх, а её притянув вниз, ещё ближе, ещё теснее, словно пытаясь стереть последние миллиметры расстояния между ними              И да.              Да!              Возможно, вот оно.              Ведь помимо споров, дыхания и вздохов, их губы, кажется, были созданы именно для этого. Находить друг друга в полумраке, сливаться в едином ритме, открывать неизведанное.              Но это неправильно. Это не может ничего значить.              — Я не слишком тяжёлая? — тихо прошептала Гермиона, когда он в третий раз едва заметно подвинул её на своих коленях.              Взгляд, которым он ответил, заставил её ощутить шаткость под ногами, будто, если бы не его руки, она тут же потеряла бы равновесие. Малфой не произнёс ни слова. Он просто поймал её вопрос поцелуем, таким осторожным, таким неуверенным, что это почти причиняло боль.              Но эта нерешительность неожиданно дала ей власть. Позволила самой задать ритм, показать, как ей хочется, чтобы её целовали. Позволила ему раскрыть её — хотя бы раз, хотя бы сейчас.              Это было эгоистично, брать и брать, ничего не отдавая взамен.              Так почему он позволял ей? Почему не требовал большего?              Малфой был сдержан. Зажат. Напряжён. Он всегда был таким — холодным, отстранённым, будто выточенным из мрамора. Так почему она вновь и вновь ждала от него чего-то иного?              Почему ей хотелось большего?              Она знала, что дразнить спящего дракона — это опасно. Но всё же не удержалась.              — Я не сломаюсь, Драко, — её резкий, хриплый шёпот звучал непривычно даже для неё самой, заставляя кровь пылать в венах и собираться жаром в глубине живота. Это была честность, и в словах, и в том разрешении, которое она себе дала. Именно они разожгли огонь.              И он разгорелся.              Когда взгляд Малфоя стал острым, хватка крепче, а рука с почтительного места на бедре скользнула ниже, Гермиона поняла, что сдерживать себя больше нет сил.              Огонь стал сильнее.              Он был неизбежен.              Неоспорим.              Осторожные поцелуи превратились во что-то жгучее, глубокое, голодное. Он пожирал её, притягивал, отдаваясь тому, что прежде считал невозможным. Но сейчас она не сопротивлялась — ни огню, ни ему.       Малфой понял посыл. С каждой секундой его сомнения таяли, с каждым её тихим вдохом. Её собственное сопротивление плавилось, уступая место пылающему наслаждению.              Это было прекрасно.       Его руки держали её крепко, словно якорь, даря лёгкое покалывание. Очень хорошо. То, как он прикусил её нижнюю губу и не слишком нежно потянул за неё — так, что она вздрогнула. Слишком хорошо.       Идеальное давление его языка, который проник внутрь, мягко скользя по её языку.       Гермиона почувствовала, как внутри всё сжалось.              Она прикасалась к нему всё чаще. Чувствовала его. Находила с ним общий язык.              Она слушала глубокие звуки, вырывавшиеся из него, когда их губы и языки касались и отступали, лишь чтобы вновь столкнуться в страстном танце. Конечно, Гермиона первая всё начала — подтолкнула, пробудила его. Но теперь именно Малфой превращал это «слишком хорошо» в нечто разрушительное.              Искра переросла в пламя, которое разгорелось не на шутку. Это была проблема. Но в голове мелькнула беглая мысль: Отпусти. Перестань думать. Ничего страшного.              Гермиона знала, что не стоит прислушиваться к себе, но любопытство брало верх. Конечно, брало, ведь так естественно желать узнать то, что ещё не испытала, понять то, что не укладывается в привычные рамки её мира.              Малфой не вписывался ни в какие шаблоны, как и её растущая к нему заинтересованность.              Возможно, это и был тот самый язык, на котором можно было выразить её любопытство. Язык прикосновений и ощущений, пробуждавший связь и удовольствие — общение на уровне душ. А в этом общении не было места анализу, лишь взгляды, чувства и прикосновения.              Инстинкт без раздумий…              Не думай об этом.              Только на этот раз.              Гермиона одновременно расслабилась и прижалась к нему, обвив руками его шею, и что-то в Малфое сдвинулось изнутри. Он отстранился и посмотрел на неё: глаза почти чёрные, щёки горели румянцем. Границы её взгляда расплывались, она сдалась тому, чего так жаждала.              Большего.              Всего.              Малфой выдохнул с дрожью ей в рот. Каждый поцелуй становился всё настойчивее, смешивая зубы и язык, даря то, чего она хотела и искала. Это была страсть: растущий огонь, чувство эмоциональной открытости, которое ни один из них обычно не позволял себе в повседневной жизни.       Гермиона обнимала его так же крепко, как и он её, пока он начинал проникать в те места, которые ещё не исследовал, с несвойственной ему лёгкостью.              Как удивительно, как кто-то, казавшийся таким холодным, мог быть таким тёплым.              Гермиона отбросила эту мысль и сосредоточилась на его дрожащих руках. Они сжимали её с такой грубостью, что это явно выдавало потерю контроля.              И это было хорошо. Конечно, это было хорошо.              Она хотела этого.              Всего.              Когда всё сошлось воедино, его рука мельком скользнула между её бёдер и шок заставил Гермиону прошептать его имя. Она сжала ноги и вдохнула его запах так, словно он был ей жизненно необходим. Словно он не убивал её.              Но заход солнца, вместе с зельем, выветрившимся из их вен, потушил это пламя.              Малфой тоже это почувствовал и напрягся рядом с ней, словно они проснулись одновременно после лихорадочного сна.              Они отстранились в последний раз. К удивлению Гермионы, Малфой не оттолкнул её сразу и не отпустил. Честно говоря, она тоже не отпустила его, потому что не была уверена, что её мозг, сердце и тело смогут справиться и дать ей силы встать самостоятельно.              Когда они наконец разошлись, воцарилась неловкость. Каждый смотрел в сторону, избегая взглядов, поправляя помятую одежду. Гермиона смахнула жар с лица, будто это могло что-то изменить. Наконец она рискнула взглянуть на Малфоя и увидела, что он снова стал самим собой. Если не считать румянца на щеках, растрёпанных волос и нервного напряжения, которое он излучал.              — Можем мы…              — Забыть об этом? — Гермиона заговорила первой, выплёскивая излишки эмоций. — Конечно, можем. Это разумно. — Она поправила свой венок из цветов, смутившись; слова сами срывались с губ. — Я знаю, что ты не… ну, только не со мной. Забудь. Всё нормально. Это ничего не значит.              Малфой чуть заметно вздрогнул. Она уловила лёгкое напряжение в его челюсти и плечах, но не знала, как это понять. Или что с этим делать.              Чёрт. Где все?              — В любом случае… Счастливого Солнцестояния, Малфой. И… прости за всё это.              С каким-то странным чувством тяжести в груди Гермиона развернулась и ушла. Сомнения по-прежнему тяготили её. Но когда она обернулась, чтобы посмотреть ему вслед, Малфоя уже не было.              А потом начался фейерверк.       

      

~~~~

Всё, что мы видим или чем кажемся, — лишь сон во сне. — Эдгар Аллан По

~~~~