Мера Человека/Measure Of A Man

31 Октября, 2011       Появление её старого друга было ожидаемым, хотя и не скорым.              Беспокойство.              Его месть не знала пощады.              Слишком уставшая, чтобы уснуть, и слишком встревоженная, чтобы бродить по дому, Гермиона лежала в постели, которая больше не казалась ей своей. Кровать словно уменьшилась в размерах. Тьма простиралась во все стороны, вязкая и плотная, словно удушливый дым. Она поглощала всё без остатка, не оставляя ни клочка света. В ушах стояла тишина, пока Гермиона ворочалась, а под сомкнутыми веками рождались призрачные тени. В этой безмолвной пустоте её разум творил образы из ничего, заполняя зияющую брешь.              И тогда она включила свет.              Гермионе чудилось, будто она становится слишком большой для собственного тела. Она оглядывала пространство, некогда бывшее её тихой крепостью, но теперь оно утратило это свойство.              Ничто уже никогда не будет прежним.              И она разрывалась между горечью утраты и благодарностью за перемены.              Словно потерянная душа, Гермиона бродила из комнаты в комнату. Размышляла, проводя пальцем по корешкам своих научных книг. Задумывалась, сидя на кухонном табурете. Переставляла вещи, но по сути ничего не меняла. Вспоминала прошлое, касаясь сухих листьев подвешенной травы — части подарка для маленького мальчика, который так их любил. Каждое воспоминание, будь то давнее или недавнее, вновь и вновь приводило её в оранжерею, где она искала утешение в звёздах.              Звёзды, как всегда, были прекрасны, и так же безмолвны. Пусты. Уюта в них не было.              Серп молодой луны казался столь же холодным и отстранённым.              Гермиона опустила взгляд, не найдя ничего, что могло бы вернуть ей почву под ногами.              Она ощущала всё: покалывание в кончиках пальцев, ноющую боль в ладонях, усталость в мышцах, пульсирующую тяжесть в висках. Слова Драко и вопрос, который упорно не желал быть проигнорированным, отдавались в голове, словно мерный бой барабана.              Чего ты хочешь?              Этот шёпот напоминал ей о весомости каждого мгновения, о праве выбора, которое он ей предоставил, и о долге, перед собой и перед ними, разобраться с собственными демонами. Но стоило сделать шаг навстречу ответу, как её вновь накрывали волны тревоги, сдавливая грудь и мешая дышать.              Нельзя было вернуть сказанное. Нельзя было отменить сделанное. Но мысли «а что, если…» раз за разом наполняли лёгкие, сжимали сердце и с каждым ударом пульса выдавливали воздух, разрывая её изнутри.              Разум и сердце вновь вели ожесточённую войну, а стены медленно, но неотвратимо смыкались со всех сторон, готовые раздавить её, вырвать из груди крик.              Глаза тяжело сомкнулись, и Гермиона почти молилась, чтобы так и осталось, но это было бы слишком просто.              Выхода не было.              Не в силах ни замереть, ни двинуться, она наблюдала, как ночь уступает место рассвету, а затем бесцельно вернулась в дом.              Из чашки чая, терпеливо ждавшей её, поднимался лёгкий пар.              Гибискус.              Яркий. Смелый. Живой.              Если её руки дрожали, когда она брала чашку, или слеза скатывалась по щеке, пока она вдыхала аромат ягод и земли, рядом не было никого, кто бы мог её осудить. Никого, кто упрекнул бы её за то, что простой чай от Драко чуть облегчал тяжесть на сердце.              Как и в прошлый раз, каждый глоток напоминал ей о нём, и о том, что предстояло сделать.              О её задаче.              О том, что нужно найти.              Бесцельные блуждания в поисках ответа едва ли можно было назвать лучшим планом из тех, что когда-либо приходили Гермионе в голову. Это лишь усложняло ситуацию, но она не знала, куда идти, и отчаянно искала то, что давно утратила.       Настоящее спокойствие.              Мир.              Гермиона твёрдо решила его найти.              Не имея возможности аппарировать, она вошла в камин и появилась прямо перед удивлённым Дином. Халия была с его матерью, Дафна ещё спала, и он ни о чём не спросил, когда она обратилась к нему с просьбой, пока Чеддар обвивался вокруг её ног.              Он просто взял ключи от машины.              — Куда тебя отвезти?              Первым пунктом значился знакомый адрес.              Дом её родителей.              Это казалось столь же естественным, как полёт птиц на юг зимой.              Дом в самом прямом смысле слова, ведь здесь она родилась и выросла, хранила его в течение многих лет до их возвращения. Её неудержимо тянуло к отцу, хотелось услышать его спокойные, уверенные слова. Близость родного дома должна была придать ей сил для решительного шага, но Гермиона застыла на месте и не смогла переступить порог.              Это был дом её родителей, полный воспоминаний о лучших временах, но уже не её дом.              У неё не осталось ни сил, ни нужных слов, чтобы залечить рану, оставленную матерью. И как бы ни были ей необходимы оба родителя, она пока не была готова. Шрамы на сердце всё ещё кровоточили.              — Не сюда? — Дин подошёл к ней у ворот в какой-то момент, пока она погрузилась в размышления.              — Нет.              — Тогда куда?              Второй остановкой стал дом Гарри и Джинни, но Гермиона даже не вышла из машины. Она глубоко вздохнула и прислонила голову к спинке сиденья.              — Извини, что потратила твоё время.              — Нет, не потратила. Просто прокатимся. — Дин включил радио. — Думаю, я знаю одно место.              Они бесцельно бродили по парку, пока Гермиона не утомилась и не отыскала укромное место под деревом, откуда можно было наблюдать за бегущими и гуляющими людьми. Утро выдалось прохладным, а осень крепко держала мир в своих объятиях. Хорошо протоптанная тропинка привела их в живописный уголок на рассвете, но того, что она искала, там не оказалось.       Единственное, что Гермиона обрела, — это воспоминания о многочисленных прогулках с Драко за последние месяцы. Их разговорах и спорах, о том, как легко ей бывало в его присутствии, и болезненное осознание того, насколько противоречивы всегда были её чувства к нему.              Несмотря на царящее вокруг спокойствие и прохожих, скользящих мимо, Гермиона оставалась незаметной фигурой в толпе, а её эмоции бушевали внутри. Беспокойство последовало за ней и сюда.              Отлично.              Когда они вернулись к исходной точке маршрута и Гермиона помахала Дину на прощание, вместо того чтобы вернуться к уборке и наведению порядка, она схватила горсть летучего пороха.              Инстинктивно Гермиона закрыла глаза, выдохнула и перенеслась в первое место, пришедшее на ум.              Место назначения оказалось не таким, как она ожидала.              Гермиона едва не передумала, дважды замешкавшись, но как раз в тот миг, когда она собиралась взять ещё одну горсть порошка, перед камином возник Кингсли, одетый в свой необычный костюм пчеловода.              — Ты собираешься стоять тут всё утро?              Несмотря на спокойный тон, в его чертах читалось беспокойство. И это было понятно. Гермиона знала, как выглядит сейчас — измученная, с растрёпанными волосами, на грани срыва. Она не спала. Просто не могла. Попав под перекрёстный огонь разума и чувств, она осталась с пульсирующей головной болью и тяжёлым, усталым телом.              — Я не хочу мешать. Я просто…              — Останься. — Кингсли протянул руку и помог ей выйти из камина. — Здесь тебя всегда ждут, Гермиона. Ты это знаешь.              — Ещё рано… — Но Гермиона всё же согласилась и позволила ему помочь. — Я просто…              — Идём, — произнёс он скорее как приказ, нежели приглашение. — На завтрак.              — Я не…              — Так здорово, что ты заглянула. — Его взгляд был строгим, но мягким, сдержанным, в какой-то степени. — Мне нужна была компания.              Домик Кингсли всегда отличался теплом и уютом. Стоило ей сесть за стол, пока он готовил завтрак, как с плеч словно спала небольшая тяжесть. Естественно, её взгляд начал блуждать по комнате, отмечая всё неизменное, пока не остановился на том, что изменилось.              На столе стояли две чашки чая — одна ещё тёплая, другая наполовину пустая.              Подозрение вспыхнуло мгновенно.              — У тебя сегодня уже был гость.              — Да, был, — спокойно ответил он, мельком взглянув на неё, пока добавлял соль и перец в яйца, и довольно хмыкнул, возвращаясь к готовке.              Вопросов скопилось множество, но сил задать их у Гермионы не хватало.              Завтрак состоял из тоста и омлета со шпинатом и сыром. Наблюдать за Кингсли во время готовки всегда было интересно, потому что он никогда ничего не измерял, полагаясь исключительно на опыт и чутьё. Это вдохновляло Гермиону присоединиться и перенять его мастерство, но она так и осталась сидеть на месте. Слишком измождённая, чтобы даже разбить яйца без помощи магии.              Как всегда, еда оказалась вкусной, но Гермиона едва ощущала вкус. Её мысли витали далеко отсюда.              Кингсли ел молча, время от времени бросая на неё внимательные взгляды, словно ожидая, что она заговорит. Но Гермиона так и не проронила ни слова. Закончив мыть посуду, он вернулся с двумя чашками чая.              Перечная мята.              Простой, как она любила. Горечь её не смущала, но что-то всё равно казалось не так.              Она добавила ложку мёда и выжала немного лимонного сока, а затем погрузилась в затянувшееся молчание, размышляя о том, почему всё складывается именно так. Кингсли пил чай, излучая спокойствие, силу и безмятежность. От Гермионы не требовалось ничего, кроме как расслабиться и не заполнять комнату болтовнёй. Чем дольше длилось молчание, тем больше оно превращалось в целительный бальзам, успокаивающий её измученный разум. И к тому моменту, когда Кингсли предложил выйти на улицу и выпить ещё по чашке чая, девушка была не против.       Сегодня было скорее холодно, чем прохладно, но своевременное согревающее заклинание Кингсли заставило её бросить на него благодарный взгляд, прежде чем обернуться к тому, что находилось за его домом. Осень окрасила мир в разнообразные оттенки красного и жёлтого. Облака были настолько тонкими, что сквозь них проступали смутные очертания солнца. В воздухе, казалось, пахло дождём, но для неё это не имело значения. Она просто смотрела.              В отличие от того, что она видела за пределами своего дома или даже в доме Малфоев, здесь всё выглядело иначе. Это напоминало о том, что в каждом месте времена года проявляются по-своему.              — Ты сегодня тише обычного, — заметил Кингсли, подходя к перилам. — Как тебе завтрак?              — Как всегда, чудесный, — ответила Гермиона, сосредоточившись на тёплой кружке в руках, на лёгком паре и едва уловимом аромате.              — И что ты поняла из этого?              Гермиона открыла рот, чтобы что-то сказать, но тут же закрыла его.              — Я совсем об этом не думала.              — Самый важный урок из всех. Иногда важно всё обдумать, но порой не менее важно просто быть. Ты не можешь знать исход.              Эти слова заставили её задуматься.              — Как у тебя каждый раз получается понимать, что со мной?              — Никак, — спокойно ответил Кингсли, пригубив чай. — Я лишь знаю, что сегодня ты выглядишь более обременённой и встревоженной, а это обычно признак того, что ты слишком много думаешь.              — Так и есть. — Она прижала вторую руку к кружке, пытаясь согреться, но тут же опустила её с усталым вздохом, понимая, что не может расслабить пальцы. — Я знаю, что зацикливаюсь на мыслях, но не могу остановиться.              — Возьми под контроль свои мысли, Гермиона. Это ключ к спокойствию. Иначе утонешь в собственных тревогах.              — Я уже тону. — Её смех прозвучал хрупко и пусто.              — Думаю, именно поэтому ты здесь. Ты что-то ищешь. — Кингсли отвернулся от вида пчёл. В его глазах читалось понимание, которое казалось чем-то большим, чем просто взгляд. — Возможно, руководство.              Гермиона поднесла чашку к губам, но сначала сделала глубокий вдох. Аромат мяты напомнил ей о бальзаме, которым Драко смазывал её кожу в течение нескольких недель после нападения, о том, как Скорпиус держал Мяту перед камином, не зная, вернётся ли она, и о разных смесях и вкусах, которые она подбирала под себя. И о второй записке Драко: «Принеси больше мёда».              — Когда я тревожусь, я ухаживаю за пчёлами. Это успокаивает.              — А что тревожит тебя? Я очень редко вижу тебя взволнованным.              — Человеческая природа не даёт нам быть идеальными. Поэтому я тоже могу тревожиться. Это естественно, особенно когда речь идёт о будущем. — Кингсли положил тёплую руку ей на плечо. — Заканчивать один этап жизни и вступать в другой всегда непросто. Мы часто хотим, чтобы переход был идеальным, но это невозможно. И именно это порождает ещё больше тревог, ведь мы стремимся заранее предусмотреть и избежать всех проблем.              Сила его слов едва не заставила Гермиону выронить чашку. Она сжала её крепче.              — Я провёл немало времени в глубоких раздумьях над предстоящим выбором, — тихо произнёс он. Гермиона уловила в его голосе редкую откровенность. — Сложно найти баланс между тем, чтобы быть хорошим лидером, и следовать своему внутреннему компасу. Мне кажется, я всё время взвешиваю одно против другого. Это непростая позиция, потому что я не отношусь к своим обязанностям легкомысленно. В конце концов, придётся принимать трудные решения, и иногда они будут непопулярными.              — Но сложные решения не всегда означают безжалостность.              — Нет, не означают. — В его голосе проскользнул лёгкий, почти неуловимый вздох. — Но именно об этом многие лидеры забывают. Легче внушать страх, чем уважение, но страх не всегда служит хорошей мотивацией.              — Зато уважение — да. — Гермиона допила чай и аккуратно поставила чашку на блюдце. — Я скорее последую за тем, кого уважаю.              — А уважение требует времени, чтобы его заслужить. — Он был прав. — Как бы я ни смотрел на ситуацию, независимо от того, чем закончится расследование Перси по поводу Тиберия, мне придётся действовать быстро и собрать всё воедино, чтобы история не повторилась. Нам не нужен ещё один вакуум власти. Но я не позволю страху стать этой движущей силой.              — Не думаю, что так будет. Все уважают тебя настолько, что готовы последовать за тобой. И я считаю, что задача твоих советников — это помочь сохранить это уважение. Ты уже выбрал?              — Нет, ещё нет. Я пользуюсь возможностью узнать всех поближе. Думаю, скоро меня попросят принять решение, но пока я не рассматриваю кандидатов, поскольку слишком много разговоров на эту тему.              Это было правдой. Драко упоминал об этом во время их вечерних бесед, и эта мысль вызвала у неё ещё один вопрос. Гермиона поставила чашку на стол и вновь подошла к Кингсли. Она немного помолчала, прежде чем наконец задать вопрос, который давно крутился у неё в голове:              — Как принимать решения, которые имеют далеко идущие последствия, не перебирая все возможные сценарии и не прокручивая их бесконечно в мыслях?              — Интересный вопрос. — Кингсли выдохнул, и чашка чая мягко всплыла из его рук, зависнув перед ним. — Дело не в том, что ты не умеешь принимать решения, Гермиона. Твоя нерешительность возникает потому, что ты продумываешь каждый аспект выбора, и на это уходит время. Поэтому ты откладываешь решение «на потом» когда, как тебе кажется, у тебя будет достаточно данных. Но этого момента, когда «всё ясно», так и не наступает.              — Я всегда так делала.              — Дело даже не в этом. Проблема в том, насколько далеко ты заходишь. Ты не позволяешь мыслям течь естественным путём. Всё раскладываешь по полочкам. Откладываешь до тех пор, пока перед тобой не вырастает гора, которая раньше была всего лишь холмом.              И именно это она сделала с Драко. Откладывала. Делила всё на части. А теперь…              — Расскажи мне, — мягко попросил Кингсли. В его взгляде читался неподдельный интерес, а забота, прозвучавшая в следующем вопросе, подтолкнула её к откровенности. — Что тебя мучает, Гермиона?              — У меня есть задача, — сказала она, устремив взгляд вдаль, на тёмно-зелёный лес, пытаясь облечь мысли в слова. — Очень тонкая, хрупкая.              — Значит, это что-то эмоциональное?              — Да… но всё перепутано. Разум и чувства всё время спорят друг с другом. — На пределе усталости она чувствовала себя особенно уязвимой. — Это изматывает. Я вымотана. Не спала. И всё время пытаюсь всё разложить по полочкам, объяснить логикой, но…              — Вечная борьба: разум против чувств. Логика против импульса. В этой битве всегда забывают о третьей стороне, о внутреннем голосе. Об инстинкте. Чего ты хочешь?              Вся её жизнь вращалась вокруг этого единственного вопроса.              — Думай головой. Реагируй сердцем. Слушай инстинкт.              Гермиона провела пальцем по холодным перилам и устало вздохнула:              — Мой инстинкт ничего не подсказывает.              — Подсказывает, просто ты не понимаешь его языка. — Кингсли взглянул на неё чуть внимательнее, но по-прежнему мягко. Он умел каким-то образом оставаться спокойным и одновременно дарить ощущение безопасности, даже когда они приближались к самым уязвимым уголкам её души. — А может, ты и не хочешь его понимать. Потому что, как только поймёшь, придётся принять решение. А приняв его, нужно взять на себя обязательства. Ты не думала, что именно это тебя и пугает?              Эти слова попали точно в цель.              — Я знаю тебя давно. Ты никогда не действуешь сгоряча. Возможно, дело в том, что ты так и не справилась с одним страхом — страхом неудачи.              В разных ситуациях это слово означало разные вещи. В одних случаях оно не представляло проблемы, но в других имело решающее значение. Неудача с Драко вызвала бы цепную реакцию во всех направлениях и в итоге вышла бы из-под её контроля. Больше всего пострадал бы Скорпиус, и с этой мыслью было трудно смириться.              — Мы не рождаемся со страхом неудачи. — Слова Кингсли вырвали Гермиону из тревожных мыслей. — Если бы мы рождались с ним, люди до сих пор ползали бы, боясь сделать первый шаг.              — Ставки слишком высоки.              — Они всегда высоки. Но не это причина твоего страха. Когда каждый твой шаг может привести к тому, что ты считаешь наихудшим сценарием, ты взвешиваешь каждое движение так тщательно, что едва продвигаешься вперёд.              — Ты… прав, — прошептала Гермиона, прикусывая губу и отводя взгляд в сторону, пытаясь взять себя в руки.              — Я понимаю, через что ты проходишь. Но тебе нужно понять, чем ты готова пожертвовать. А чтобы это осознать, нужно разобраться в себе. Разобраться в своих чувствах. Без раздумий, просто скажи, что ты чувствуешь.              — Потерянность. Терзания. — Слёзы защипали глаза. — Усталость.              — Всё это из-за твоей задачи? — Кингсли чуть склонился к ней. — Или потому, что ты уже знаешь ответ и боишься того, что изменится, если его признаешь?              — Я… — Гермиона замялась. — Я не знаю. Всё это время я стояла на месте и искала покой.              — Ты можешь искать его вечно, не понимая, что он не привязан к месту или человеку. Настоящий покой — это выбор. Решение не позволять страху держать тебя в цепях. Стоять на месте нормально, пока ты не готова сделать шаг. Но мне кажется, ты уже готова. Иначе не боролась бы так сильно. Но решать тебе.              Она сделала глубокий вдох, наполнила лёгкие до предела и выдохнула разом, почувствовав лёгкое головокружение.              — Прости, я не могу совладать со своими эмоциями.              — Даже в лучшие времена эмоции коварны и трудно поддаются описанию. Они прячутся под другими масками, приходят и уходят, меняются, словно дым на ветру.              — Я не понимаю.              — Спроси у гнева, как его зовут, и он может ответить, что он страх. Спроси у страха, кто он, и он назовёт себя ненавистью или грустью. А может, даже любовью.              Гермиона закрыла глаза, пытаясь унять нарастающую тяжесть в груди.              — Всё относительно. Иногда эмоции стирают грань между реальностью и тем, во что мы верим.              — Дело не в том, что я ничего не чувствую. Это чувство… оно медленно поглощает меня с того момента, как я смогла дать ему название. Раньше я любила, и это было просто. А сейчас я тону.              — Никогда не слышал, чтобы любовь называли простой, — с лёгкой грустью усмехнулся Кингсли. — Может, раньше она просто носила другую маску. Возможно, поэтому тебе так тяжело сейчас.              — Почему ты так думаешь?              — Потому что из всех эмоций любовь — не самая лёгкая. Она естественна, но её нужно учиться распознавать, понимать, какой она бывает с каждым человеком. Любовь — это борьба. Осознанный выбор, требующий постоянных усилий. — Он сделал паузу, позволяя её мыслям осесть. — Любовь не всегда добра, но она всегда умеет прощать. Пусть это чувство станет твоим проводником.              — Я… — Гермиона сглотнула, пытаясь удержать подступившие к горлу эмоции, и поспешно смахнула слёзы, не давая им упасть. — Всегда есть вероятность ошибки.              — Процесс обучения полон ошибок.              — Но последствия…              — Чем дольше ты медлишь, тем выше ставки. Как бы ты их ни ненавидела, ошибки — это часть жизни и источник силы. Если ты извлекаешь что-то полезное из своего опыта, можно ли назвать это неудачей?              — Я… я не знаю.              — Единственный способ потерпеть неудачу — это сдаться или, что ещё хуже, даже не пытаться.              Гермиона замолчала, погружённая в мысли. Слёзы продолжали собираться, словно он задел что-то глубоко спрятанное. Несколько минут она сидела неподвижно, с закрытыми глазами, позволяя слезам течь, прокручивая в голове каждое его слово, перемешивая их с тем, что говорил Драко прошлой ночью, и пытаясь выровнять дыхание.              — Как ты уже знаешь, костюм висит в шкафу в гостевой комнате. Пусть пчёлы помогут тебе разобраться с мыслями.              Двадцать минут спустя Гермиона уже была там.              Она шла рядом с Кингсли, выполняя все его указания. Каждое задание проверяло, насколько окрепла её левая рука. Жужжание пчёл заглушало ту часть разума, которая бесконечно анализировала последние четыре месяца, и ту, что пыталась всё забыть и просто идти дальше.              Звук успокаивал, работа приносила ощутимую пользу, а сосредоточенность, которой она требовала, упорядочивала мысли.              Время помогало ей собраться.              Дышать.              Кингсли проверял улей на наличие клещей, укреплял его к зиме, зная, что в ближайшие дни температура упадёт. Он обновлял чары и запасы сахарной воды. Гермиона обходила сад, изучая зимние растения рядом с теми летними, что уже давно уснули до следующего сезона.              Во время работы девушка заметила нечто непривычное по сравнению с прошлым визитом.              — У тебя не хватает одного улья.              — Да, — не останавливаясь, ответил он и жестом подозвал её ближе. — Летом один слабый улей потерял матку. Я думал подсадить новую, но понял, что она не успеет отложить достаточно яиц, чтобы семья пережила зиму.              — И что ты сделал?              — Лучший способ укрепить колонию — это оптимизировать каждый улей. Этот был слабым, поэтому я объединил его с сильным, которому не хватало рабочих пчёл. Теперь баланс соблюдён. — Он с довольным видом коснулся верхней части улья. — Теперь они процветают вместе.              Гермиона не могла не провести параллель со своей собственной жизнью.              — А как ты понял, что всё сработает и новые пчёлы уживутся со старыми?              — Называй это прыжком веры. — Кингсли слегка усмехнулся. — Но в итоге им всем нужно одно и то же. Выживание всегда побеждает.              Гермиона промолчала.              — Нелегко смириться с мыслью, что чего-то не хватает, что тебе нужно больше. У тебя есть потребности, которые ты не хочешь признавать, даже самой себе. И ты не привыкла заботиться о себе. Но, может, сейчас самое время.              — Я всегда это знала… но у меня не было возможности с этим разобраться.              — Возможности у тебя были, Гермиона, — мягко возразил Кингсли. — Но тебя никогда по-настоящему не подталкивало разобраться с проблемой. Раньше рядом не было человека, который выбил бы тебя из привычного ритма, заставил взглянуть на себя со стороны и заметить, что в твоём идеально отлаженном механизме тоже есть изъяны.              — Если ты видел эти изъяны… почему ничего не сказал?              — Осознание должно приходить естественно, а не быть навязанным. И, в конце концов, это не моё дело.              Он был прав.              — И как же мне исправить ошибки? Как соединить два улья в один?              — Нужно решить: хочешь ли ты выжить или замёрзнуть в зимнем холоде. И когда выбираешь выживание, а это, по сути, инстинкт, ты понимаешь, какие инструменты тебе нужны, чтобы не просто выжить, а жить.              — Звучит совсем не просто.              — Это и не просто. Но прежде чем объединить эти ульи, я подготовил для них место. Освободил пространство.              Гермиона подняла взгляд к небу, которое было скорее белым, чем голубым.              — Мы становимся мудрее через ошибки, так же, как находим силу, о которой не подозревали, в поддержке других людей. Ты думаешь, что начинаешь всё сначала, но это не так. Ты расширяешь границы, перестраиваешь путь, перенаправляешь себя. Я говорил тебе ещё несколько месяцев назад, что бояться — это нормально. Но ненормально позволять страху тебя останавливать.              Она вспомнила тот разговор. В марте, ещё до того, как всё началось. Но только теперь его слова проникли глубоко внутрь, добрались до самого сердца.              — Я… я привыкла быть одна, — прошептала Гермиона. — Мне очень давно не приходилось никого впускать в свою жизнь. А вдруг я не умею?              — Вот тут и появляется вторая половина. Вы вместе создаёте пространство, которое не только его или только твоё, а общее. А потом наполняете его. Ты не одна в этом. Драко…              — Откуда ты знаешь?              — Наблюдать за вами было интересно. — Кингсли пошёл дальше, и она последовала за ним. — Я бы сказал, что твоя любовь к его сыну распространяется и на него самого, но все сводилось к тому, что когда я вернулся в Министерство, твоя единственная просьба была не для тебя, а для него. Тогда я понял то, что, похоже, ты осознала совсем недавно.              Гермиона замерла, прижимая в перчатках руки к груди.              Кингсли обернулся.              — Ты не единственная, кто ищет ответы. И не единственная, кому трудно принять, как быстро всё происходит. Вы двое… — Он покачал головой с лёгкой, почти незаметной улыбкой. — Мне будет интересно увидеть вас вместе. По-настоящему вместе. Это будет непросто, со взлётами и падениями, но я верю, что счастье и близость, к которым он так стремится, откроют для Драко жизнь, полную новых возможностей и выборов, которых у него раньше не было. А ты наконец поймёшь, что впускать людей в свою жизнь — это не потеря независимости, а возможность обрести опору и поддержку. Ты уже знаешь, куда идёшь, Гермиона. И именно поэтому всё кажется таким неконтролируемым.              — Я… — Её пальцы легли на медальон на шее.              — Драко расхаживает взад-вперёд, когда говорит о том, как он раздражён и как ты его выводишь, но он спокоен и полон любви, которую ему часто трудно выразить словами. Он благодарен за всё, что ты сделала для его семьи, и иногда немного ревнует к твоим отношениям со Скорпиусом. Под этой тишиной я чувствую его скрытые тревоги, страх перед неизвестным будущим, но и его решимость. Его желание стать лучше.              Гермиона смотрела на него, чувствуя, как сердце стучит так сильно, что дрожат руки.              — Спроси у всех этих эмоций, как их зовут. Какой ответ ты получишь?              Любовь.       

***

                    Бесценное зрелище трёх визжащих и смеющихся детей, бегущих между двумя палатками, или ковыляющих, как в случае с «пингвином» Альбусом, было оттенено ужасом на лице Нарциссы Малфой.              Альбус хлопал брата крылом, Лили щипала Альбуса, который едва не тащил её за собой, а Джеймс пытался надеть на них наручники, чтобы сцепить вместе.              На мгновение казалось, что её мир рушится прямо на глазах. Лицо менялось от одной эмоции к другой, губы то приоткрывались, то смыкались. Но затем она повернулась и вытерла руки.              — Это не моя забота. — Нарцисса поправила аккуратную причёску, разгладила складки на своей бордовой мантии и позволила хаосу продолжаться, пока из второй палатки не вышла Луна и не поманила детей, словно пиратов, заворожённых песней сирены. При этом она была в костюме бабочки.              Палаточная феерия казалась рассчитанной на тридцать детей, хотя на деле их было всего четыре и младенец. Одна палатка была полна всевозможных сладостей, которые, будучи зачарованными, кружились в воздухе, пока дети пытались поймать горсть конфет. Вторая палатка задумывалась как «дом с привидениями», но Луна превратила её в подобие дискотеки с детской музыкой и разноцветными гирляндами. В последний раз, когда Гермиона заходила туда, она показывала детям что-то похожее на танец Белтейна. Халия, пристёгнутая у неё на груди, была одета в очаровательный костюм фиолетового карандаша и улыбалась, зажав кулачок во рту, воркуя всякий раз, когда её подбрасывали.              Странное зрелище, но детям оно нравилось. Даже Скорпиусу, который был одет как Мята с ярко-красным галстуком-бабочкой. Правда, дикие танцы с Луной его не привлекали, вместо этого он тянулся к Невиллу, переодетому в Гремучую Иву, который показывал детям, что природу бояться не стоит.              Единственный раз, когда Гермиона услышала смех Скорпиуса сквозь музыку, случился, когда Невилл заколдовал ветки своего костюма, чтобы поднять мальчика в воздух.              — Вижу, мой внук унаследовал от отца любовь к высоте.              Гермиона и не заметила, как Нарцисса присоединилась к ней на пледе.              — Похоже на то.              Они молча наблюдали несколько долгих минут.              — Вы выглядите уставшей. — Нарцисса не стала спрашивать разрешения и просто взяла её за руку. Ещё слишком рано было судить о силе нового зелья, но сегодня явно выдался хороший день. Дрожь почти не мешала, и пальцы оставались достаточно ловкими, чтобы аккуратно разжать ладонь Гермионы. — Вы спали?              — Немного.              — Возможно, бессонница заразна, — заметила Нарцисса.              Гермиона заставила себя сохранять спокойствие, подавив горечь в горле. Зная, что ледяные голубые глаза следят за каждым её движением, она изредка кивала и отвечала что-то бессвязное. Напряжение сковало плечи, но если Нарцисса это и заметила, то никак не показала, а лишь слегка изогнула бровь в своей привычной сдержанной манере.              — Мисс Грейнджер, я заметила, что вы провели ночь у себя дома, — сказала она с осторожным выражением лица. — Я не могу заставить вас оставаться здесь, но предпочла бы, чтобы вы не делали этого до тех пор, пока полностью не восстановитесь. Пойдёмте, я заплету вам волосы.              Нарцисса не оставила места для возражений, на которые у Гермионы и так не было сил.              Через полчаса, уже помытая и переодетая, она сидела перед зеркалом, пока Нарцисса медленно заплетала её волосы и напевала знакомую мелодию, которая всегда вызывала у Андромеды слёзы.              Обычно молчаливая, сегодня Гермиона поддалась любопытству:              — Что это за мелодия?              — Ох, — на лице Нарциссы мелькнуло замешательство, — я не помню. Я…              — У неё нет слов, — раздался голос Андромеды из дверей. На её лице отразилась знакомая задумчивая грусть. — Это мелодия, которую наша мать придумала сама. Она всё время напевала её, пока заплетала нам волосы. Сначала Циссе, как младшей, потом Белле, поскольку та не терпела ждать, а я всегда была последней. Но мне и не нравилось, когда мне заплетали волосы.              Всегда особенная, даже тогда.              — Мама каждый раз заставляла тебя сидеть ровно, — усмехнулась Нарцисса, заканчивая плести косу Гермионы и неодобрительно цокнув на кудрявые пряди, выбившиеся из плетения. — Я удивлена, что ты теперь носишь косу и вообще умеешь её заплетать.              — А я удивлена, что ты нет.              — Это неприлично.              — Даже до того, как я сбежала, мне было всё равно на приличия, — пожала плечами Андромеда. — Но иногда привычки сильнее характера. Ностальгия — это хороший учитель, вот я и научилась. Нимфадора… — Она прикрыла рот рукой и качнулась, словно под тяжестью воспоминаний о своей умершей дочери.              Горе было хитрым. Как вор, оно ждало момента, когда становилось легко и уютно говорить или даже радоваться, и тогда вонзало нож. Андромеда с достоинством приняла боль, улыбаясь сквозь слёзы.              — Думаю, нелюбовь к французским косам она унаследовала от меня.              Сквозь зеркало Гермиона наблюдала, как Нарцисса повернулась к сестре и протянула к ней руку, но в последний момент замешкалась. Она промолчала. Все молчали. Тишина длилась достаточно долго, чтобы Нарцисса передумала и всё-таки подошла к сестре, крепко её обняв.              — Я не знала ни её, ни твоего мужа, но мне жаль твоей утраты.              — Мы обе кого-то потеряли, и это останется с нами навсегда. Но не стоит тратить время на ностальгию, особенно когда…              Я потеряю и тебя.              Поняв её невысказанные слова, Нарцисса чуть отстранилась и переплела их руки.              — Я жалею о тех годах, что мы провели врозь, и о тех, которых у нас уже не будет. Но я благодарна, что ты здесь сейчас, и за воспоминания, которые мы ещё можем создать. Я знаю, что этого мало и это не компенсирует потерянные годы…              — Ты же знаешь, мне это неважно, Цисса, — перебила Андромеда, и по её щеке скатилась слеза.              — Я знаю. Но мне нужно это сказать, пока я могу. — Нарцисса опустила голову и напряглась, вдруг вспомнив, что они не одни. — Вы можете идти, мисс Грейнджер.              Гермиона не сдвинулась с места.              — Если это что-то значит… — Она смотрела прямо на Нарциссу, открыто и честно. — Я рада, что взялась за ваше дело. Рада, что все наши разговоры и споры привели нас к этому пониманию. Рада знать вас и хочу пройти этот путь рядом с вами, насколько смогу. Как и вы были рядом со мной.              Нарцисса коснулась ожерелья на шее и прочистила горло.              — Ну же, мисс Грейнджер. — Медленно улыбнулась она, когда Андромеда крепче сжала её руку. — Вы слишком сентиментальны в тот день, когда мой внук выглядит так, будто его обвили дьявольские силки, и он этому рад. Там танцуют бабочка, кошка, пингвин и летучая мышь в колготках. — Она коснулась виска. — Безумие. Сплошное безумие.              Серьёзный момент растворился в смехе, и, когда Гермиона объяснила, во что переоделся Джеймс, Нарцисса даже позволила себе улыбнуться.              — Я вообще-то пришла сказать, что Драко и Гарри вернулись, и мы готовы к ужину.              Улыбка Гермионы исчезла. В груди смешались сложные чувства от мысли снова увидеть Драко: немного страха, тревоги и то острое ощущение пустоты, что осталась после их вчерашнего разговора. Не нужно было ночи в одиночестве, чтобы заметить, как сильно его не хватает. Не нужно было ложиться одной, чтобы понять, что тишина лишь даёт возможность снова и снова слышать его слова в голове. Убежать от них было невозможно. Как и убежать от него тоже.              Мысль о том, чтобы вернуться к прежней вежливой, но сдержанной манере общения… Лучше уж ничего, чем так.       А может, и нет?              Пока они спускались вниз, где все рассаживались вокруг уставленного едой стола, Гермиона думала о честности. Несмотря на оживлённый разговор, который шёл при их появлении, всё вокруг словно размывалось по краям её сознания, когда взгляд Драко встретился с её.              Он выглядел таким же усталым, как и она, но Гермиона замечала это лишь потому, что знала, куда смотреть — не в глаза, а в бледность лица, строгость одежды и тяжёлую сутулость плеч. Ей было ненавистно это знать. Ненавистно понимать, что, как и она, он не принял ничего, чтобы взбодриться. Но больше всего девушка ненавидела осознавать, что чёрный цвет, который Драко надел сегодня, был не столько модным выбором, сколько необходимостью. Это была его броня.              От неё.              Он перевёл внимание на Скорпиуса, который мучился с вилкой, потому что отказывался снимать свои «кактусные» руки. Уставшие глаза Драко смягчились, когда он взял вилку, подцепил картофельное пюре и поднёс к губам сына. Немного замявшись, Скорпиус позволил себя покормить.              Гермиона села по другую сторону от мальчика после его приглашающего взгляда и улыбнулась, когда он начал что-то показывать руками, но снова забыл, что почти не может ими пользоваться. Поздоровавшись со всеми и издав для Лили короткое «мяу», от которого та засветилась улыбкой, Гермиона включилась в трапезу и в окружающий хаос.              Количество тем, которые сменялись одна за другой, позволяло ей просто откинуться на спинку стула и дать друзьям вести разговор. Дети просили Невилла поднимать разные вещи своими «ветками», Луна и Сьюзен его подбадривали, а на лице Нарциссы вновь возник видимый ужас. Андромеда и Дафна болтали и смеялись. Халия была бодра и, как маленький птенец, открывала рот при каждом кусочке, который ел Дин. Гарри оставался чуть более молчаливым, а рука Джинни весь обед не отпускала его ладонь.              Драко тоже был тих, пока кормил Скорпиуса, который становился всё счастливее с каждой ложкой и теперь весело болтал ногами под столом. Единственный раз Драко заговорил, когда Джинни упомянула, что Рон собирается в субботу на разрекламированный матч «Пушек Педдл» против «Сенненских соколов».              — Игра закончится через десять минут.              — В этом году «Пушки» не так уж и плохи. Министерство всем предлагало билеты. Говорят, сам Министр будет присутствовать.              — Присутствие Министра не изменит того факта, что они на предпоследнем месте, — хмыкнул Дин, глядя на свою дочь, которая теперь с трудом соглашалась на бутылочку. — Хотя нет, «Стрелы» их обошли… Они на последнем.              Гарри и Джинни переглянулись.              — Ладно, они действительно ужасны, — признала Джинни.              На них посыпались недоверчивые взгляды, и даже Нарцисса, которая почти ничего не знала о квиддиче, слегка склонила голову.              — Малфой прав, — пожал плечами Дин. — Их разнесут в пух и прах. Рон звал меня с собой, но я сказал, что у меня уроки рисования в этот вечер.              Дафна покосилась на мужа:              — Они у тебя начинаются только в январе.              — Вот именно. — Его хитрая ухмылка заставила жену рассмеяться. — Даже места в ложе не стоят того, чтобы потом всю ночь выслушивать его нытьё.              Гарри тоже явно не горел желанием идти.              — Чёр… — Джинни сильно ткнула его локтем в рёбра. — …вонец! Червонец! — Выдохнул он со свистом. — Я пожалуюсь Молли на твоё рукоприкладство.              — Она бы ударила тебя ещё сильнее, если бы узнала, что ты ругаешься при детях.              Прежде чем Гарри успел что-либо возразить, все услышали конец разговора, в котором Невилл спрашивал Джеймса, знает ли тот разницу между Хэллоуином и Самайном.              — Нет, — весело ответил Джеймс. — Хэллоуин — это конфеты и костюмы, а ещё мы вспоминаем наших бабушку и дедушку. Они умерли, спасая папу. — Он сделал паузу, откусывая вилкой картофельное пюре. — Можно мне ещё, мама?              Джинни на мгновение пришла в шок, как и все остальные.              — Д-доедай свои овощи.              — Фу! — Но он всё равно съел стручковую фасоль.              Невилл сменил тему:              — Почему ты оделся пингвином, Ал?              — Так мы с мистером Драко сочетаемся, потому что я его любимчик, — ответил Альбус.              Дин чуть не выплюнул свой тыквенный сок. Дафна так и сделала.              — Я так не одеваюсь, — буркнул Драко.              Все глаза обратились к нему с разной степенью недоверия.              — Конечно, дорогой, — усмехнулась Нарцисса, делая глоток из чашки.              Все остальные рассмеялись. Альбус напомнил им всем, что мистер Драко не говорил, будто он не его любимчик, — это только усилило смех, даже у детей, которые в основном не понимали, над чем смеются.              Кроме Скорпиуса. Он выглядел задумчивым, нахмурившись так сильно, что перестал есть. Его настроение не менялось, но когда Гермиона и Драко спросили, всё ли с ним в порядке, он кивнул с наигранной радостью, которая казалась пустой.              После ужина хаос вернулся: дети устроили игру, по очереди забегали в палатку с конфетами и хватали всё, что могли, пока не истекало время. Джеймс вышел с полными карманами конфет, Лили и Альбус тоже. После того как они убедили Скорпиуса снять «кактусные» перчатки и занять очередь, он вышел всего с горсткой конфет — по одной для каждого взрослого, даже для озадаченной Нарциссы, и одну для себя.              — Спасибо. — Гермиона нарушила тишину, возникшую от удивления всех присутствующих. — Ты такой щедрый.              Мягкая улыбка Скорпиуса подчеркнула ямочки на его щеках, что делало мальчика ещё милее в костюме.              — Ты можешь взять больше, чем одну конфету, — спокойно сказал Драко, расслабившись.       Это заставило Скорпиуса подвинуться ближе, устроиться между ног отца и облокотиться на его колено. Он раскрыл ладонь, чтобы показать завёрнутые в индивидуальную упаковку лимонные дольки.       — Давай, — подбодрил Драко.              Но Скорпиус покачал головой, показывая жест «для тебя», и стал выжидающе смотреть, пока Драко не развернёт свою обёртку. Затем мальчик сделал то же самое. Вместе они съели лимонные дольки, явно довольные присутствием друг друга, чего Гермиона раньше не замечала между ними. Затем Скорпиус повернулся к ней и, дождавшись, пока она не ответит ему тем же, тоже съел свою конфету. Выпятив челюсть от удовольствия, он потянулся к её руке, прижимаясь к груди отца.               Для него всегда были важны маленькие, простые моменты.              Ты должна всё обдумать, — говорил ей разум.              Но это может быть твоим, — напомнило ей сердце.              Гермиона приложила ладонь к щеке Скорпиуса и замерла. Улыбка потускнела, когда ощущение принадлежности окутало её мысли. Девушка подняла глаза и увидела, что Драко наблюдает за ней. И даже когда сердце и разум спорили, она перестала их слушать. Усталые шестерёнки в её голове замедлили ход, а желание прижаться к его щеке и заговорить смягчилось, разливаясь теплом вокруг.              Незапланированные размышления были прерваны визгом Лили, которую подхватили ветки Невилла. Скорпиус резко побежал к Дафне, что немного смутило взрослых. Но прежде чем Гермиона успела что-то сказать, Драко извинился и ушёл внутрь, несколько раз проводя руками по волосам, похоже, в раздражении.              Она осталась на месте, пока сердце снова не успокоилось.              Следующие несколько часов прошли словно в плывущем ритме от одного разговора к другому, обо всём подряд. Не раз кто-то спрашивал, как у неё дела, но Гермиона не могла соврать, поэтому меняла тему, стараясь не смотреть на Драко слишком часто, хотя всё равно ловила его взгляд на себе.              Она слушала новости Андромеды о Тедди, который сдавал Зельеварение, а Сьюзен, пришедшая позже, массировала её руку. Но это не мешало Гермионе замечать, как хмурый взгляд Драко то угасал, то снова появлялся, особенно когда он ловил Альбуса, подражающего его манерам с крыльями пингвина. После этого Драко закатывал глаза и учил маленького мальчика, как правильно хмуриться.              Приём, который он опробовал на всех.              — Я совсем этого не ожидала, — глаза Андромеды светились от смеха. — Бедный Гарри.              Действительно, бедный Гарри. Её лучший друг выглядел так, будто все несчастья сразу обрушились на него. Джинни сочувственно похлопала его по плечу и рассмеялась над его страданиями.              Гермиона была так увлечена этим зрелищем, что не заметила, как к ней подошли Скорпиус и Дафна, пока они не оказались совсем рядом.              Потом она увидела камеру.              — Он хочет фотографию.              Улыбка Гермионы была настоящей, когда она позировала с маленьким мальчиком, одетым как его любимое растение. Но всё стало сложнее, когда Скорпиус убежал, вернулся с отцом и жестом попросил то, от чего они оба неловко переглянулись.              Фотография вместе. Все трое.       Как семья.              Гермиона пыталась стереть странное чувство, которое усиливалось с каждой секундой.              — Мне нужно… — начала она.              — Это то, чего он хочет. — Видимо, Драко не мог сказать «нет» своему сыну. Даже ради самого себя.              Так они и оказались стоя рядом, а между ними широко улыбался Скорпиус. Рука Драко словно скользнула по её спине, когда они позировали. Она чувствовала его присутствие рядом, но оно никогда не становилось ощутимым.       Близко, но далеко. Границы оставались на месте.              Боже, Гермиона никогда так не хотела придумать повод, чтобы прижаться к нему. Но она не сделала этого. Не могла.       Любить — значит уважать, и она делала это без колебаний.              Но всё равно было неприятно так привыкать к кому-то. Замечать малейшие изменения и сдвиги в нём, привыкать к его молчанию и настроениям, к противоречию между неаккуратным почерком и педантичными привычками. Улыбаться было так же трудно, как осознать, что можно скучать по привычному укладу жизни, быть одинокой какое-то время и тосковать по людям.              Когда Скорпиус и назначенная им фотограф ушли к ожидающему Альбусу, Гермиона вновь осталась наедине с Драко. Он не ушёл сразу, и никто их не прерывал, но, несмотря на желание заговорить, было трудно проглотить неуверенность и найти слова. Разговор никогда не давался ей так тяжело.       Даже в начале.              — Ты спал? — спросила она.              Драко напрягся.              — Плохо. Диван был не таким удобным, каким я его помню. — Несмотря на честность, его серые глаза смотрели куда угодно, кроме неё. Это было так же намеренно, как и руки в карманах. Она подумала, что он делает это, чтобы не прикасаться к ней. — А ты?              — Немного этим утром в гостевой комнате Кингсли. Я… — Гермиона сложила руки и огляделась. Странный вид кактуса и пингвина, обнимающихся, пока Дафна делала несколько снимков, не заставил её замолчать. — Я не знаю, как с этим справиться.              — Я тоже.              Шум музыки и разговоров продолжался достаточно долго, пока фотосессия друзей не закончилась, и они молча наблюдали за происходящим. Улыбка Скорпиуса снова исчезла, когда плотный туман его настроения вернулся. Её инстинкт подсказывал подойти к нему, но она осталась на месте, наблюдая и пытаясь понять его.              Скорпиус подошёл к Гарри, который разговаривал с Невиллом, и показал что-то на языке жестов, что, похоже, сбило с толку обоих мужчин. Гермиона тоже не поняла, но рядом с ней Драко напрягся, словно догадавшись. Он не сказал ни слова, но глаза его следили за сыном, который буквально помчался в сторону Альбуса.              И мимо него.              Альбус превратился в шатающийся размытый силуэт, махая крыльями, когда догнал своего лучшего друга и держался рядом с ним. Рот его двигался, но Гермиона не слышала слов из-за музыки.              — Извини.              Драко отступил и отвернулся, небрежно шагая в сторону своего сына, который неосознанно шёл по тропинке, ведущей прямо к нему. Подойдя к обоим мальчикам, он опустился на колени и жестом подозвал их к себе. Мужчина спокойно обратился к Альбусу. Тот отсалютовал крылом и побежал мимо Гермионы к отцу, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, пока Гарри не обратился к нему.              В их сторону полетело крыло, и Гарри подошёл к мальчику, но Альбус побежал в сторону, где его мать разговаривала с Дафной. Универсальный знак того, что ему нужно в туалет, заставил Джинни захихикать и увести сына в дом.              Драко всё ещё разговаривал и показывал жесты Скорпиусу, который выглядел немного растерянным.              Что случилось?              — Альбус сказал, что тебе что-то нужно, но потом заявил, что ему нужно в туалет, прежде чем он сможет сказать, что именно. — Судя по выражению лица Гарри, это были не совсем точные слова мальчика. Потом он серьёзно кивнул в сторону Драко и протянул руку сыну. — Он тебе сказал?              — Сказал что?              — Малфой упомянул, что ты осталась дома прошлой ночью, но, думаю, так делать не стоит. Ещё не время. Даже с защитными чарами в этом районе стало больше людей. Новость о нападении животных в ночь последнего полнолуния даже попала в маггловские новости. Мы проводим расследование.              Кровь Гермионы стыла в жилах.              — Да, я осталась дома прошлой ночью, но больше не буду, пока не стану достаточно хорошо себя чувствовать, чтобы защититься в случае необходимости.              — Цель в том, чтобы ты не оказалась в такой ситуации. — Он хотел сказать больше, но показал указательным пальцем на двух Малфоев. — Что там происходит?              — Понятия не имею. У него странное настроение с самого обеда…       Гермиона замолчала, потому что того, что сказал Драко, оказалось достаточно, чтобы Скорпиус медленно вложил свою руку в ладонь отца. Встав на ноги, Драко повёл осторожного мальчика обратно к ним.              Под шум вечеринки и смех Джеймса серьёзные голубые глаза смотрели на Гарри, когда тот отпустил руку своего отца. Когда Драко ободряюще положил руку на спину сына, тот наконец показал жест:              «Всё в порядке?»       Гарри знал несколько слов на языке жестов, но не этот вопрос. Это заставило его обратиться к Гермионе за объяснением.              — Он хочет узнать, всё ли с тобой в порядке. — Она выглядела так же озадаченно, как и Гарри. — Что случилось, Скорпиус?              Следующие два жеста послужили напоминанием о том, что Скорпиус всё держал в себе, пока то, что он сдерживал, не вырывалось наружу.       «Мама. Папа»              Гарри посмотрел ещё более озадаченно, но прежде чем Драко смог что-то объяснить, Гермиона решила, что будет лучше, если этот разговор состоится вдали от вечеринки.              Драко выглядел странно, сидя на стеклянном столике. Рядом стоял Скорпиус в костюме кактуса, полностью сосредоточенный на Гарри, который сидел на диване рядом с Гермионой.              — Итааак… — протянул Гарри, растягивая слово так, что любой из его троих детей бы засмеялся. Но не Скорпиус.              Обменявшись взглядами с Драко, Гермиона устранила недопонимание:              — Он помнит, что Джеймс сказал за столом о твоих родителях. Он хочет знать, всё ли с тобой в порядке.              Осознание слегка погасило улыбку Гарри, но он сразу не ответил, а лишь провёл рукой по бороде. Трудно было понять, вызвано ли напряжение Драко молчанием Гарри или собственным бессилием.              — Это тебя шокировало, да?              Скорпиус медленно кивнул, наконец выразив, насколько его потрясло услышанное.              — Джеймс слышал рассказы об их храбрости, но, полагаю, ты видишь это иначе, верно?       «Потеря»              Гарри пригласил Скорпиуса подойти ближе. И только когда мальчик оказался перед ним и опустил взгляд на свои руки, Гарри продолжил:              — Со мной всё в порядке. Спасибо, что спросил. Я не помню родителей, потому что это произошло, когда я был совсем маленьким.              Если это вообще возможно, новая информация только усугубила ситуацию. Скорпиус сжал пальцы и несколько раз моргнул. Это заставило Драко придвинуться ближе, чтобы ободряюще положить руку ему на спину. Руки мальчика всё равно дрожали, а глаза наполнялись слезами, когда он показал ещё один жест, который Гарри попросил Гермиону перевести.              Но Гермиона была слишком растеряна, чтобы говорить. Тогда Драко взял слово на себя:       — Ты скучаешь по ним?              — В некоторые дни больше, чем в другие, — осторожно ответил Гарри. — Но в такие дни, как сегодня, я в порядке, потому что знаю, что они не ушли. Не совсем. Они живут здесь. — Он приложил руку к сердцу, глядя на Скорпиуса так сосредоточенно, что не заметил собственных слёз. — И пока они здесь, я никогда их не забуду.              После небольшой паузы он наклонился к ребёнку, который пережил похожую утрату и носил в себе боль, никогда полностью не исчезавшую. Эта общая потеря сделала их детьми, слишком рано узнавшими, что такое смерть и как она по-разному влияет на людей.              Когда-то Гарри был полон горечи и гнева, но Скорпиуса это сделало сострадательным и чутким. Мальчик был полон решимости помочь всем, кто испытывал трудности, — как когда-то и он сам.              — Пока твоя мама здесь, — Гарри взял руку Скорпиуса и прижал к его сердцу, накрыв маленький кулачок своей ладонью, — ты никогда её не забудешь, даже когда станешь таким же старым, как я. Она всегда будет с тобой.              Скорпиус улыбнулся сквозь слёзы.       И когда он заплакал открыто и свободно, Гермиона поняла, что это было не от грусти.              Это было облегчение.              

***

1 Ноября, 2011       В знакомой постели сон давался ещё труднее.              Было сложно не замечать того, чего не хватало. Не хватало ощущения его присутствия за спиной или тепла простыней. Всего того, в чём раньше она не нуждалась, а теперь не могла заснуть без этого.              Прошло несколько часов с тех пор, как они тихо вернулись к привычному ритуалу — чтению Скорпиусу сказок на ночь и молчаливому соглашению, что ничего в их отношениях не изменится, даже если всё между ними переменится. Гермиона надеялась, что они достаточно хорошо справляются с этим, но когда Скорпиус настоял на том, чтобы держать их обоих за руки, пока Драко читал про потерявшегося карликового пушистика, её охватила тревога, что мальчик, похоже, заметил какие-то изменения.              Потому что она их точно заметила.              Драко исчез в тот момент, когда Скорпиус заснул достаточно крепко, чтобы он мог убрать руку и ответить на звонок Гарри, поступивший за час до этого. Гермионе оставалось лишь уложить сына в кровать и включить проектор. Считая созвездия, она остановилась на тринадцати и вернулась в свою комнату, где смогла только сесть на кровать.              Лечь она не могла. Не без него.              Была почти полночь, когда Гермиона покинула комнату, бесцельно бродя по дому, пока не остановилась у закрытой двери кабинета Драко.              Защитные чары не оттолкнули её, и Гермиона медленно вошла внутрь, оглядываясь по сторонам в поисках признаков жизни. Она не нашла ничего, кроме карты на столе, где ромбы медленно вращались, и Омута памяти.              Больше чем когда-либо он манил её, и Гермиона поддалась зову. Подойдя к ониксовой чаше, она провела пальцами по восковому краю и опустилась к рунной отметке.              В чаше закружилась серебряная дымка.              Истина слишком прочно укоренилась в её сознании, и она была готова увидеть всё своими глазами. Это была ужасная идея, но сдержанность Драко и её нарастающее любопытство сделали её безрассудной. Такой, какой она не была уже давно.              Как и в случае с чувствами, ей предстояло пройти этот осторожный путь через собственные воспоминания. И она должна была сделать это в одиночку.              Гермиона стряхнула нервозность с рук, опустила лицо в чашу и нырнула в темноту, сквозь лёд, оказавшись в самом начале.              Сигналы тревоги.              В хаосе, который последовал за этим, Гермиона мало что помнила, но теперь, будучи наблюдателем, она пришла в ужас от того, что услышал Скорпиус в первые мгновения. Она видела каждый его испуганный вдох, то, как он крепко прижимался к ней. Гермиона не могла сосредоточиться на этом, но внутренний вздох облегчения охватил её, когда Скорпиус исчез. У неё защемило сердце при виде того, как он отчаянно тянулся к ней.       Без маленького мальчика в комнате её внимание переместилось в другое место, и с этой точки она отчётливо видела, как Тео почувствовал облегчение за мгновение до того, как дверь разлетелась на куски.              Сердце бешено колотилось, с каждым шагом приближая её к неизбежному.              Он ищет тебя.              Взрыв снова заставил её вздрогнуть, и она поморщилась, увидев, как её тело ударилось о стену. Пойманная в моменте, Гермиона махнула рукой перед лицом, пытаясь прогнать пыль из воспоминаний, и наблюдала, как сама медленно поднимается на ноги.              Медленно.              После этого она потерялась.              Сливаясь воедино, реальность и память погружали её в ужас каждого мгновения. Отметки Пожирателей Смерти записками. Столкновение с Падмой и переживание каждого следующего момента.              Паника била в её венах, страх ревел в ушах, пока она наблюдала, как они убегают от Сивого.              Впервые она по-настоящему посмотрела на него. В его хищном взгляде было больше от животного, чем от человека, но в нём явно присутствовал разум. В глазах горел ужасающий блеск.              Падма была права, когда беспокоилась о том, что они разделятся.              Погоня, приведшая ко второму взрыву, заставила Гермиону сжать бок, и воспоминания о боли, когда из неё вытаскивали осколок стекла, нахлынули вновь. Когда Сивый поймал её, голова кружилась от волнения, а слёзы лились сами собой, пока она смотрела, как он с силой раздавил ей запястье, а потом слизывал слёзы. Сложно было смотреть, как она борется, безуспешно пинается, затем отдаёт себя в обмен на безопасность Падмы.              Призрачное притяжение вызвало тошноту и дезориентацию.       Время мчалось вихрем перед её глазами, а потом замедлилось.              Комната. Дом. Лица.              Всё остановилось достаточно надолго, чтобы она смогла сфокусироваться на каждом размазанном образе. Сердце и голова заколотились. Гермиона на секунду закрыла глаза и посмотрела снова.              Твёрже.              Первое лицо было незнакомым.              Второе — размытый образ Родольфуса Лестрейнджа, которого она впервые за пятнадцать лет увидела так близко.              И третье… Кто-то, кого она в последний раз видела во время заседания.              Знакомое лицо.              Кормак.              Гермиона вынырнула из воспоминания, задыхаясь и закашлявшись, рухнув на колени. Боль оглушала всё вокруг. Она задыхалась, рвотные позывы сжимали мышцы с непреклонной силой. Под рёв в ушах девушка услышала, как кто-то ругается. Слёзы текли без контроля и разрешения. Запястье подогнулось и сдалось, но вместо того, чтобы удариться головой об пол, её обхватили чьи-то руки.              Её ухо прижалось к груди человека, сердце которого билось так сильно, что она чувствовала его биение на своей щеке.              — Дыши.              Она так и сделала, вернув себя к реальности благодаря твёрдой земле и рукам, прижимающим её. Обеспокоенные серые глаза изучали лицо девушки в поисках признаков травмы, которую он не мог увидеть, — свежей раны, кровоточащей под кожей.              — Я же говорил тебе не…              — Я всё видела.              

***

       3 Ноября, 2011       С появлением аптекарской розы в оранжерее официально не осталось ни капли свободного места.              Гермиона шла по дорожке вместе с Невиллом, пробираясь сквозь густую растительность, и отчётливо осознавала это. Горшечные растения покрывали некогда пустые столы, шпалеры ломились от обилия зелени, а множество вьющихся экземпляров свисало с потолка, создавая тень и защищая часть растений от прямых солнечных лучей. Всё вокруг бурлило красками и жизнью, хотя в это время года большинство растений обычно пребывает в спячке.              Полные столы напоминали о марте, когда она мечтала о таком моменте.              — Тебе стоит серьёзно подумать о расширении, — заметил Невилл.              — Или ты мог бы перестать хранить здесь все свои растения.              Невилл наклонил голову в сторону:              — Ничего из этого не моё.              — Прости, что? — удивилась Гермиона.              — Я думал, ты знала, но, похоже, нет. — Выражение его лица смягчилось, в глазах появилось лёгкое развлечение. — Интересно.              — Что интересно? И что, по-твоему, я должна была знать?              — Я думал, ты это организовала… Ладно, неважно. Я просто скажу. — Он обвёл рукой пространство вокруг. — Все новые растения поступили из оранжереи Малфой-Мэнора. Сам Малфой настроил защиту крови, чтобы включить меня, поскольку мы родственники через сестру моей прапрабабушки. У него были чёткие указания начать переносить всё сюда.              Гермиона ахнула.               — Когда?              — В конце августа, — ответил Невилл, и его лицо стало ещё более заинтригованным. — Я правда думал, ты знала.              — Не знала.              — Я не знал, что между вами всё настолько серьёзно, что он решил переехать.              — Это не так. Он… Он знает, что я хотела заполнить это место всем, что полезно для зелий. Я сказала ему об этом.              Один раз во время его первого визита, а затем снова в последний месяц, делясь кусочками себя, которые она никому больше не показывала. Гермиона была поражена не только тем, что и сколько Малфой запомнил, но и тем, как долго он тихо собирал эти кусочки воедино.              — Он, безусловно, воплотил это в жизнь. — Невилл осмотрелся вокруг, и губы его расплылись в мягкой улыбке при виде окружающей их жизни. Волнение нарастало с каждой его фразой. — Я взял черенки растений, которые не встречались в природе более ста лет, и позволил своим студентам изучить способы их размножения. Он даже дал мне книгу с семенами и попросил выяснить, как вырастить каждое из них. Некоторые растения не существовали целые поколения.              Гермиона потеряла дар речи.              — Я… Глава кафедры Травологии заинтересовался проектом по возвращению растений в природу и изучению их магических и обычных свойств, но у нас пока нет отдельного места, где можно было бы их выращивать.              Чем дольше они шли, тем больше Гермиона прокручивала в голове новую информацию.              — Зачем он всё это делает? — задумчиво спросила она.              — Возможно, он сохраняет своё наследие… Или создаёт новое, — предположил Невилл.              Теперь у тебя есть шанс вырастить что-то своё.              Гермиона прижала руку к сердцу. Её слова и мысли рвались наружу, но не успели, когда из-за угла выглянул Скорпиус в забавных очках и помахал им рукой в варежке.              Всё ещё милый «инопланетянин», только теперь рядом с ним была Нарцисса, держащая в руках Мяту. В том, как мальчик поприветствовал Невилла, чувствовалось искреннее уважение, а то, как Невилл опустился на одно колено, ясно показывало его особую нежность к ребёнку. Он поднял руку, давая понять, что ждёт. Скорпиус наморщил носик, на мгновение замялся и осторожно приложил свою варежку к ладони Невилла. Это был самый медленный «дай пять», который Гермиона когда-либо видела.              Невилл засиял так, словно они вместе перешли какой-то невидимый мост, о существовании которого Гермиона и не догадывалась.              — Простите за опоздание, — сказала Нарцисса в качестве приветствия, передавая кактус Невиллу, когда тот поднялся. — Внук настоял, чтобы Андромеда надела ему варежки и очки, прежде чем мы оставили её готовить обед. Сам он не смог понести это.              — Безопасность превыше всего, — с улыбкой кивнул Невилл.              Скорпиус улыбнулся в ответ, и на его щеках появились милые ямочки.              — Сегодня работаете? — спросил Невилл.              — Нет, просто привела Скорпиуса. Я возвращаюсь домой, чтобы прилечь, — ответила Нарцисса. Только когда она сложила руки, Гермиона заметила лёгкую дрожь. — День выдался неудачный.              В этот момент Невилл предложил Скорпиусу проверить лилейник, который пророс как раз перед свадьбой, и к великой радости мальчика. При каждом визите он стремился посмотреть, как растение изменилось и подросло. Когда Невилл и Скорпиус свернули за угол, Гермиона снова повернулась к Нарциссе.              — Хотите поговорить?              — Не особенно, но проследите, чтобы мистер Долгопупс сегодня не занимался обрезкой. В этом он заметно улучшился, но я бы предпочла, чтобы он использовал другой метод для деревьев.              — Хорошо.              — Когда вы планируете расширить оранжерею? — вопрос был адресован Гермионе. — Я знаю, что вы не решаетесь на масштабные шаги в своём нынешнем состоянии, и дальнейшее расширение усложнит уход за садом, если заниматься этим в одиночку. Но вы больше не одни, мисс Грейнджер.              — Я… — Она скрестила руки на груди. — У Невилла есть обязанности поважнее, чем ухаживать за моим садом. Я…              — Вы склонны делать выводы, не располагая всеми фактами. Мистер Долгопупс — не единственный, кто заботится о ваших растениях.              — Драко? — Гермиона вновь ощутила удивление; она уже столько раз была им поражена.              — У него слишком много дел.              Прежде чем Гермиона успела задать следующий вопрос, Нарцисса призналась, что чувствует усталость, и ушла. Немного растерянная, Гермиона отбросила тревожные мысли и вернулась туда, где Невилл и Скорпиус склонились над её рабочим столом в углу. Скорпиус сидел на табурете — так ему было лучше видно всё происходящее. Когда она подошла, Невилл отошёл за подходящей землёй.              — Знаешь, что мы будем делать с Мятой сегодня? — обратилась Гермиона к Скорпиусу.              — Пересаживать, — тихо ответил он.              Каждое его слово значило для неё очень многое. Наблюдать, как он постепенно начинает говорить увереннее, было по-настоящему волшебным переживанием. Мальчик постучал по новому горшку рукой в перчатке. Горшок был старый и смутно знакомый, но Гермиона никак не могла вспомнить, где она его видела раньше.              — Верно, — улыбнулась девушка. — А знаешь, зачем мы это делаем?              — Чтобы было больше места, — уверенно произнёс Скорпиус.              — Ты абсолютно прав. — Гермиона сделала небольшую паузу. — Это мистер Невилл тебе объяснил?              Мальчик гордо кивнул.              — Для начала у нас есть новый горшок… Почему ты выбрал именно этот? Я думала, ты предпочтёшь синий.              Ведь синий был его любимым цветом.              — Папа выбрал, — просто ответил Скорпиус.              — Правда?              В этот момент вернулся Невилл, в перчатках из драконьей кожи и с мешком крупной земли. Он не дал Гермионе задать ещё вопросы и сразу принялся за дело, разрыхляя землю по краям лопаткой, аккуратно отгребая её в сторону и подробно объясняя каждый шаг. Невилл позволил Скорпиусу помогать, и тот насыпал свежую землю в горшок, заполняя его до нужного уровня. Земли на столе оказалось больше, чем требовалось для горшка, но, несмотря на смущённый румянец, Скорпиус выглядел абсолютно счастливым и продолжал действовать с неподдельным энтузиазмом.              — Это старый горшок? — спросила Гермиона.              — Из теплицы Малфоев, — ответил Невилл, внимательно заглядывая внутрь. — Внизу есть руны. Горшок меняет цвет, когда пора поливать растение или ухаживать за ним. А ещё эти чары обеспечивают защиту, если это необходимо. Я никогда прежде не видел ничего подобного, но на каждый горшок из их оранжереи наложены такие заклинания.              И то, что Драко выбрал именно этот горшок для Мяты, было сделано исключительно ради Скорпиуса.              — Когда пересаживаешь, следи, чтобы кактус оказался на той же глубине, что и в старом горшке, — терпеливо объяснял Невилл, наглядно демонстрируя каждый шаг. — Не стоит резко менять глубину посадки, поскольку это может навредить растению.              Скорпиус внимательно следил за тем, как Невилл осторожно доставал кактус, аккуратно отряхивая лишнюю землю с корней. Мальчик выглядел даже более напряжённым, чем Гермиона.              — Обычно мы не пересаживаем так рано, — заметила Гермиона, невольно проводя параллель, — но ты так хорошо за ним ухаживал, что он уже вырос из своего прежнего «дома». Тебе определённо стоит собой гордиться.              И он действительно гордился. Его улыбка светилась искренней уверенностью.              Когда Невилл установил растение в новом горшке, Скорпиус с воодушевлением принялся заполнять пространство вокруг него землёй.              — Теперь вернём его на подставку и дадим привыкнуть к новому дому. А через неделю нужно будет полить. Согласен? — подвёл итог Невилл.              Скорпиус посмотрел на старый горшок и слегка нахмурился, держа его так же бережно, как и много раз до этого. Тот был наполовину заполнен старой землёй, и Гермиона прекрасно понимала его привязанность к нему.              — То, что мы меняем горшок, вовсе не значит, что старый нужно выбросить, — мягко сказала она. — Мы оставим его, чтобы посадить в него другое растение.              — Может, одно из твоих реабилитационных растений? — с улыбкой предложил Невилл.              Скорпиус просиял от этой идеи и охотно взял Гермиону за руку, осторожно спускаясь со стула. Он едва сдерживался, чтобы не подпрыгнуть от радости, и выглядел так, будто готов был повторить весь процесс заново. Затем застенчиво улыбнулся ей, и Гермиона ответила ему такой же тёплой улыбкой.              — Всё готово, — сказал Невилл, наклоняясь и поднимая книгу. — Хочешь проверить всё вместе со мной?              Скорпиус энергично кивнул.              — А книга зачем? — поинтересовалась Гермиона.              — Это схема, чтобы ничего не пропустить. Скорпиус очень… организованный, — улыбнулся Невилл. — Он весь день ходил за мной, пока я её составлял. Думаю, он будет делать то же самое, когда ты решишь расширить оранжерею.              — Хм. — Гермиона задумчиво посмотрела на мальчика. — Думаешь, стоит сделать её побольше?              Его голубые глаза широко раскрылись от одной только мысли.              — Мне придётся всё переставить и…              Все обернулись, когда в оранжерею вошли Падма и Луна, стряхивая с одежды остатки холода и быстро привыкая к теплому воздуху. Пока Луна обнимала Невилла, Падма приветливо улыбнулась Гермионе. Скорпиус протянул ей руку в перчатке для рукопожатия, и она с улыбкой его приняла.              — Что вы здесь делаете?              — Луна была уже здесь, когда я вышла из камина, — объяснила Падма. — А у меня через час первая смена.              — Снимать проклятия и случайные хвосты — неплохой способ вернуться к работе, — похлопала её по спине Гермиона.              — А зачем кому-то избавляться от хорошего хвоста? — искренне удивилась Луна, слегка нахмурившись.              Скорпиус пожал плечами, будто тоже не понимал, а Невилл не смог сдержать смеха. Падма и Гермиона обменялись понимающими взглядами.              — Хвосты милые, но… — Луна задумчиво приложила руку к подбородку. — Думаю, для маглов это выглядело бы довольно странно.              — Ну, разве что не на Хэллоуин, — заметила Гермиона с лёгкой улыбкой.              — В следующем году давайте наденем хвосты! Ты тоже, Скорпиус, — воодушевлённо предложила Луна.              Глаза мальчика расширились от неожиданности, затем он густо покраснел и уткнулся лицом в ногу Гермионы. Она ласково погладила его по волосам, и он отстранился, всё ещё красный, но уже с робкой улыбкой.              — Готов? — спросил Невилл у Скорпиуса. Тот уверенно кивнул. — Начнём с деревьев.              Луна пошла вместе с ними. Скорпиус оказался между взрослыми, но только после того, как Гермиона помогла мальчику снять перчатки. Она заметила тёплый, почти восхищённый взгляд Луны, когда увидела, как Скорпиус прижимает раскрытую книгу к груди и уверенно показывает направление к деревьям — по памяти.              — Твоё предложение всё ещё в силе? — обратилась Падма к Гермионе, когда они остались вдвоём.              — Конечно.              Падма явно облегчённо вздохнула. Гермиона громко крикнула троице, что проводит Падму в дом и чтобы они привели Скорпиуса поесть, когда закончат работу.       Дорога заняла совсем немного времени. Бодрящий воздух снаружи стал для Гермионы настоящим шоком после пребывания в тёплой оранжерее, но ощущение холода быстро прошло.       Вернувшись в оранжерею, она увидела, что на диване сидят Дафна и Пэнси, а только что вошедшая Андромеда тут же невольно попятилась.              Достаточно было одного взгляда и пары секунд, чтобы Гермиона поняла причину. Пэнси выглядела мрачной, почти угрюмой. И Гермиона прекрасно знала, что не стоит лезть напролом в такую бурю.              — Не ожидала вас тут увидеть, — сдержанно произнесла она.              — Мы только пришли, — спокойно ответила Дафна, но в её голосе слышалось едва уловимое предупреждение.              — Вы ели?              — Нет, но я не голодна, — отрезала Пэнси, даже не пытаясь скрыть раздражение. Она огляделась по сторонам. — Ты теперь живёшь здесь?              — Нет.              Даже если бы она могла поселиться здесь, в душе уже поселилось сомнение. Там, где раньше его не было. Её дом оставался таким же уютным и знакомым, но что-то изменилось. Всё ощущалось иначе. Чего-то не хватало. Чего-то важного, неотъемлемого. И сколько бы ночей она ни провела без сна, правда оставалась неизменной, прожигая её изнутри.              — Что случилось, Пэнси? — решила не ходить вокруг да около Гермиона. — Ты явно не в духе.              — Я же говорила, что если придётся выбирать между тобой и Драко, я всегда выберу его, — резко ответила Пэнси. — Так вот, сегодня я спросила у него, как у вас дела, а он закрылся и отказался говорить. Так что мы это обсудим или…              — Мы это обсуждать не будем, — твёрдо перебила её Гермиона. — То, что произошло, касается только нас двоих. Я не выношу свои проблемы в отношениях на публику.              Пэнси отпрянула, словно её ударили.              — Ух ты, иногда я забываю, какой сучкой ты можешь быть. Спасибо, что напомнила, — с горечью бросила она.              — Это не…              — Отношения? — Падма подняла обе руки, привлекая внимание. — Ты сказала «отношения».              — Я…              Да, сказала.              — Ну конечно, у вас отношения! Он же с ума по тебе сходит! Я никогда не видела, чтобы ему было хоть немного не всё равно на кого-то вне семьи. Просто безумие, что мне приходится это тебе объяснять! Он заваривает тебе чай! Он слушает тебя! Он учился ходить на свидания, и всё это ради того, чтобы делать это с тобой. Когда ты была без сознания, он часами сидел рядом. Ты любишь Скорпиуса, как он мог не…              — Пэнси, — медленно произнесла Гермиона, изо всех сил стараясь держать себя в руках.              — Я ещё не закончила! Чего ты хочешь, Гермиона? Потому что Драко пытается, анализирует, обдумывает…              — Его! — взорвалась Гермиона неожиданно, задыхаясь от правды. — Я… я хочу его, но всё не так просто. И Драко понимает это. Он даёт мне пространство, чтобы всё обдумать, если тебе так уж нужно это знать. — Гермиона невольно обхватила своё больное запястье. — Пространство, которое трудно сохранять, но я уважаю его желание и знаю, что он прав. Мне нужно примириться…              — О чём тебе вообще нужно думать? — не унималась Пэнси.       — Мне не нужно оправдывать перед тобой свои сомнения и страхи…              — Страхи? — Пэнси вздрогнула от этого слова. Дафна и Падма неловко переминались с ноги на ногу. — Чего ты боишься? Точнее, как ты можешь бояться?              — Прошу прощения? — Гермиона сделала шаг вперёд. — Говорит та, которую два месяца назад гоняли по лабиринту живой изгороди…              — Ты должна быть лучше меня! — Пэнси схватила её за плечо. — Храбрее хотя бы! Ты отбилась от более чем дюжины Пожирателей Смерти и Сивого, но не можешь справиться со своими чувствами? Ты что, чёрт возьми, шутишь?              — Всё не так просто… — Гермиона вырвалась из хватки Пэнси. — Ещё и года не прошло, а я уже через четыре месяца думаю не просто об отношениях, а о жизни. С ним? Со Скорпиусом? Ты не представляешь, как трудно переварить перспективу стать не просто матерью для ребёнка, который только что потерял свою собственную, но и помочь вырастить его. Не говоря уже о том, чтобы стать партнёром для того, кто всё ещё разбирается с этим. У нас обоих есть над чем работать, о чём говорить. Давать советы — это одно. Но быть рядом с ним во всём, что грядёт, — это совсем другое. Это не решение, которое я приму наобум или легкомысленно…              Гермиона была практична. Жертвовать жизнью и личностью было невозможно, но оставаться прежней тоже нельзя. Освободить место для Скорпиуса оказалось легко — он уже был там, прежде чем она осознала это. Драко же был другим, более сложным, и это требовало больше усилий. Не потому, что ей было трудно испытывать к нему чувства, а наоборот. Каждый раз, думая о жизни с ним, Гермиона видела, как их миры сливаются, будто она свободно падает во времени и пространстве. Она уже падала. И поэтому ей было страшно.              — Это совсем другое…              — Как ты узнаешь, если не попробуешь? — спокойно спросила Дафна.              — У меня только один шанс. Скорпиус заслуживает большего, чем кого-то, кто борется с мыслью о необходимости снова всё менять, и снова не по своей воле. И Драко тоже заслуживает большего. Я так сильно хочу этого для них, но я хочу этого и для себя…              — Ты любишь его…              Гермиона застыла от этих слов, широко моргая.              — Я… да. Я люблю, — призналась она.              И вдруг вырвался истерический смешок, глаза наполнились слезами, а гнев Пэнси заметно остыл.              — Я люблю. Я ещё не готова полностью, но я люблю. Я не планировала этого, но я люблю. Я всё обдумываю, пытаюсь понять, как лучше поступить, но потом думаю обо всех способах, как это может пойти не так. Думаю о том, что это будет длиться не всегда. Думаю о том, что придётся менять и от чего отказываться, и…              — Ты часть их счастья, но это не полностью твоя ответственность, — перебила её Падма, прежде чем Гермиона успела окончательно погрузиться в тревожные мысли. — Ты так привыкла быть одной, что тебе трудно быть частью чего-то, не беря на себя все обязанности. Невозможно ничего сделать, когда ты так давишь на себя. Это утомляет, и если ты так считаешь, неудивительно, что колеблешься. Если ты думаешь о том, от чего придётся отказаться, ещё до того, как начнёшь, понятно, почему ты застряла.       Падма улыбнулась, провела рукой по волосам и слегка прикоснулась к шраму.       — Блейз… Я знаю, что ты чувствуешь, Гермиона. Я сама с этим боролась.              — Я всегда хотела понять, как ты это сделала. Как построила что-то с Блейзом и при этом сохранила независимость.              — Мы шли к этому день за днём и строили это вместе. Честно говоря, сначала он отдавал больше, чем я, но как только я поняла, что любовь может быть лёгкой, а не трудной, и как только я научилась доверять, стало естественно отдавать ему это и верить, что он ничего не разрушит. Я должна была решиться на это, прекрасно зная, что он сможет. У нас есть свои проблемы, мы всегда будем ссориться, будут моменты, которые заставляют меня кричать, но в конце концов он стоит всех этих ссор и споров. Я сделала выбор любить его всего. И я делаю его снова каждый день.              — Я не думаю, что ты боишься обязательств, Гермиона, — наконец заговорила Дафна. — Я думаю, тебя пугает, как легко это пришло. Ты незаметно оказалась частью семьи. Это в корне противоречит всему, что было у тебя в прошлом, где тебе приходилось каждый день бороться и выцарапывать дорогу, чтобы попасть туда, куда тебе нужно.              Пэнси перевела взгляд с Падмы на Дафну, затем на Андромеду, которая незаметно вернулась в дверной проём так, что никто из них этого не заметил.              — То, что они сказали… Чёрт, я всё ещё пытаюсь разобраться со всем, но я не хотела больше ничего упускать. Я хотела быть счастливой. И не то чтобы Перси был единственным источником этого счастья, ведь я тоже часть этого, но он — важная часть этого счастья.              — Драко не понравится, что я так скоро приду к нему, — тихо сказала Гермиона, опустив взгляд и внезапно почувствовав сильную усталость. — Четыре дня назад он сказал, что не поверит ни одному моему слову, если я просто останусь. Не думаю, что слов будет достаточно.              Рука Пэнси протянулась в жесте примирения, который Гермиона приняла.              Её слова натолкнули на мысль.              — Действия всегда говорят громче слов.              

***

       5 Ноября, 2011       Хотя первая смена Падмы прошла гладко, эта оказалась чередой сложных случаев, шедших один за другим, поэтому им приходилось работать сообща, чтобы установить каждый диагноз. Когда они наконец выяснили, что их последний пациент контактировал с химерой и получил царапину, из-за которой оказался на грани смерти, Падма опустилась в кресло, а пострадавшего уже доставляли в нужное отделение.              Обе выдохнули с облегчением.              — Нужно составить отчёт, — произнесла Падма. Несмотря на то, что Гермиона много лет не работала в Министерстве, в голове у нее всплыли всевозможные законы и кодексы. — Полагаю, он контактировал с детёнышем, иначе бы уже умер.              — Интересно, как это произошло?              — Вероятно, что-то незаконное, — ответила Падма. Они переглянулись, и Гермиона усмехнулась. — Определённо незаконное.              Падма рассмеялась, но смех быстро угас: она потёрла шею, поворачивая её из стороны в сторону. Она чувствовала сильную усталость, а смена близилась к завершению. Немного бумажной работы ещё оставалось, но Гермиона могла справиться с ней с помощью прытко-пишущего пера, прежде чем они отправятся к Малфоям на поздний чай.              — Как ты себя чувствуешь? — Гермиона не смогла скрыть беспокойства в голосе.              — Нормально, только лёгкая головная боль. Ничего такого, что не вылечило бы зелье.       Гермиона достала зелье из сумки и протянула подруге. Падма приняла флакон, но выпила лишь половину, затем закрыла пробкой и вернула обратно.              — Готова к оформлению отчётов?              — Когда я не готова? — улыбнулась Падма. — Но делать это вместе, конечно, гораздо проще.              Невольный вздох вырвался у Гермионы, когда она собирала вещи и укладывала их обратно в свою бисерную сумку.              — Ты скучаешь по этому, да? — внезапно спросила Падма.              Гермиона провела эту смену в режиме исследования, решая каждую проблему, с которой они сталкивались, пока Падма накладывала исцеляющие чары. Ей было гораздо проще выполнять роль наблюдателя. При этом она даже не задумывалась о том, как сложно ей будет накладывать более сложные чары левой рукой.       Последние несколько часов они провели, задавая друг другу вопросы и задействуя ту часть её разума, к которой она не обращалась с момента нападения. Помогать в каком-то смысле было приятно, словно она действительно была нужна.              — Я скучаю по работе, но ещё больше по исследованиям, — призналась Гермиона. — Скучаю по готовке и даже по зельеварению. Но больше всего я скучаю по садоводству и изучению языка жестов со Скорпиусом.              Про себя она добавила ещё одну вещь, по которой скучала.              По Драко, который без колебаний брал её за руку.              По этой связи.              — А я скучаю по своим волкам, — призналась Падма. — Никто из них не любит Эдкинса, который ведёт групповую терапию вместо меня. Но я благодарна, потому что Малфой позаботился, чтобы в прошлом месяце им хватило Волчьего аконита.              — Он сам его…              — Сварил? Нет, он поручил эту задачу десяти Мастерам Зелий из Магического Университета на следующий год. Он оплатил все ингредиенты и всё остальное.              — Как? — удивилась Гермиона. Это же стоило огромных денег. Дороже, чем больница могла себе позволить. — Невилл рассказал мне кое-что, но об этом не упоминал.              — Он предложил несколько способов сэкономить. Кафедра Травологии предоставляет часть ингредиентов, а пока ученики по Зельеварению варят зелье, Блейз и Дафна достают остальное. И я задумалась: а почему мы не придумали такое раньше?              — Мы просто не привыкли просить о помощи, — вздохнула Гермиона.              Падма усмехнулась.              — Иногда у меня до сих пор с этим проблемы.              — У тебя? — Гермиона нахмурилась. — Но ведь Блейз…              — Позволяет мне решать свои проблемы по-своему, — продолжила Падма. — Но когда я исчерпываю все варианты, приятно знать, что у меня есть ещё один — в его лице. Пусть я почти никогда им не пользуюсь.              Гермиона обдумывала эти слова следующие два часа, пока они вместе заполняли отчёт в свободном кабинете. Подруги уже собирались уходить, когда раздался сигнал тревоги.              Инстинкт заставил их на миг замереть от страха.              Сокрушительный ритм.              Долгий вдох.              Присоединившись к другим целителям и медикам, наводнившим коридоры, они обе поняли, что это не сигнал о нарушении безопасности. Это была аварийная тревога. Скоро они получат наплыв пациентов.              А это означало только одно.              Что-то случилось.              Новые меры безопасности предполагали работу парами, и Гермиона выбрала свою напарницу ещё до того, как кто-то успел спросить. Сигнал тревоги прозвучал во второй раз, как раз перед тем, как их нашла Сьюзен.              — Вам обеим не стоит здесь быть. Не после…              — Почти все здесь были в тот день, — твёрдо возразила Падма.              — Но они не пострадали так, как вы обе. — Сьюзен закатила глаза, встретив их одинаково упрямые взгляды. — Ладно, но мы не разделяемся. Никакого геройства, Гермиона, я серьёзно. И никаких заклинаний левой рукой. Падма, не перенапрягайся.              — Да, мамочка, — пропели они хором и тут же получили хмурый взгляд в ответ.              Что Гермионе особенно нравилось в работе с Падмой и Сьюзен, так это уверенность, что она находилась в команде с такими же компетентными людьми. Когда они перешли в режим планирования, все вокруг бросились освобождать койки и расчищать пространство. Все работали молча, запасаясь зельями и мазями, потому что никто не знал, к чему именно готовиться.              Появился Тео, взъерошенный, и явно только что примчавшийся. Рядом с ним стоял Роджер, готовый всех проинформировать.              — Час назад произошла атака на переполненном матче по квиддичу, где присутствовали чиновники Министерства.              Вздох Сьюзен прозвучал слишком громко, и осознание накрыло всех разом.              Игра «Пушек Педдл».              Рон.              — Количество раненых неизвестно. Количество погибших тоже. Министр получил лёгкие ранения, но находится в безопасном месте. Члены Визенгамота, которые там были, лечатся отдельно. Мы только что получили сообщение о том, что аврорам удалось взять арену под частичный контроль, и мы можем отправить туда две команды. Пациентов будут доставлять по мере того, как их извлекут из-под завалов.              — Завалов? — переспросил кто-то. — Каких ещё завалов?              — Бомба. Почти половина стадиона уничтожена.              Всё оказалось куда хуже, чем ожидалось.              Гермиона напряглась и переглянулась с Падмой, затем посмотрела на Сьюзен, которая заметно побледнела от новости. В толпе нарастал ропот, и каждый вслух говорил о тревоге за друзей и родных, которых могло застать это нападение.              Сотрудники Министерства, получившие бесплатные билеты и взявшие с собой семьи. Чиновники. Авроры и члены Оперативной группы — наверняка сейчас они там, сражаются среди развалин.              — Мы не уверены, был ли характер атаки биологическим, поэтому всех прибывающих мы должны принимать так, будто они подверглись воздействию. Все, кто не был подвержен воздействию яда, должны немедленно надеть защитную форму. Для остальных это желательно, но не обязательно.              Все всё равно облачились в форму.              — Может, Рон не пошёл, — попыталась внести каплю надежды Падма, но в голосе её звучала явная неуверенность. — Может…              — Пошёл. Я говорила с ним перед тем, как он ушёл, — выдохнула Сьюзен, сжав переносицу пальцами и глубоко вдохнув. — Это будет чёртова катастрофа.              И она не ошиблась.              Пациенты стали появляться один за другим, пока их не накрыл настоящий поток тел. Самых тяжёлых. Израненных. Истекающих кровью. Обожжённых. Кричащих. В панике. В саже и крови.              Всё смешалось в одно неразделимое целое, пока Падма и Сьюзен работали, а Гермиона помогала. В голове у неё всё громче звучала мысль, которую она отчаянно пыталась заглушить.              Но когда она увидела первого аврора, который не выжил, эта мысль снова прорвалась на поверхность.              Гарри был там. Рон тоже.              И Драко.              Время шло, пока Гермиона переходила от одной койки к другой вместе с напарницами. Она сама не колдовала, лишь давала чёткие указания и быстро решала возникающие проблемы. Гермиона достаточно близко взаимодействовала с пациентами, чтобы кровь и сажа на её защитном костюме вскоре перестали иметь какое-либо значение. Не было времени осознать, кого они потеряли или спасли, не было времени перевести дух или остановиться хоть на миг.              Их становилось всё больше.              И больше.              И больше.              Навязчивая мысль в голове заставляла её искать знакомые лица.              Когда они стабилизировали сильно обожжённую женщину, все трое обменялись многозначительными взглядами. Падма обняла Сьюзен, когда эмоции буквально умоляли вырваться наружу. Как-то так вышло, что Гермиона оказалась между ними, привалившись к плечу Падмы. Все они были уставшими и измотанными, но им нужно было немного перевести дух.              Путешествие на этом не закончилось. Роджер взял их с собой, чтобы помочь с менее серьёзными пациентами.              — Мы меняемся. Вы все пробыли здесь достаточно долго.              Первый взгляд Гермионы на часы показал, что было уже за полночь.              На несколько часов больше отведённого Падме времени. Конечно, никто из них и не собирался уходить, не при таком количестве пострадавших. Отдохнуть от тяжёлых пациентов было приятно, но, когда они вошли в палату с менее критическими больными, Гермиона быстро обнаружила то, что искала всю ночь.              Гарри.              Получив лёгкое ранение, он, казалось, больше беспокоился о Роне, чья рука и грудь были сильно обожжены. Весь в саже, за исключением рыжих волос, он выглядел гораздо спокойнее, чем следовало бы, учитывая его травмы.              — Колдмедик дала мне лучшее Обезболивающее зелье. — Он ухмыльнулся, сверкнув белоснежными зубами на фоне сажи, которой был покрыт с ног до головы. — Я чувствую себя невидимым… Ой, нет, непобедимым?              Гермиона выдохнула с облегчением. Падма тоже, прежде чем тут же приступить к осмотру.              Реакция Сьюзен показалась странной. Она напряглась ещё сильнее, увидев Рона. Девушка отступила назад, провела дрожащей рукой по волосам и закрыла глаза, словно медитировала.       Или считала до десяти.       Или до ста.       Если честно, она выглядела разъярённой.              — Где Драко? — Гермиона не могла больше ждать ни минуты, чтобы не задать этот вопрос.              — Я потерял его довольно рано, — ответил Гарри.              Это никак не помогало унять тревожные мысли Гермионы. Не имея ни способа связаться с Драко, ни возможности его вызвать, ей оставалось только ждать.              — Ожоги третьей степени, — объявила Падма, аккуратно снимая с Рона уцелевшие остатки рубашки и медленно нанося бадьян. — Что случилось?              От этого рассказа у Гермионы скрутило живот. Взрывающиеся осветительные приборы в разгар игры и Пожиратели Смерти, выходящие из толпы, с которой они слились… Хаос. Гарри упомянул, сколько человек им удалось поймать.              — Мой сектор не обрушился, — продолжил Рон. — Я обжёгся, пытаясь вытащить кого-то…              — Ты полный идиот! — Ко всеобщему шоку, Сьюзен протиснулась мимо Падмы и врезала Рону в неповреждённую руку. Тот выглядел ошарашенным, но выражение лица быстро сменилось на мягкое, довольное и странно счастливое. — Перестань улыбаться, идиот несчастный! — Сьюзен нахмурилась ещё сильнее, а улыбка Рона только стала шире.              — Ни за что. Ты переживала за меня.              Гермиона не видела его в таком игривом настроении уже много лет, а с ней он таким не был никогда.       Никто не ненавидел это развитие событий больше, чем Сьюзен Боунс.              — Вот поэтому я всё время тебе отказываю, — бросила она. — Чёрт возьми… Никто не просил тебя быть героем.              — Прости?              — Чинить поломанных гриффиндорцев, — пояснила Сьюзен и попыталась отойти, но Рон ухитрился завести руку ей за спину, не давая сбежать. Сьюзен выглядела одновременно смирившейся и раздражённой. — Вы все сведёте меня в могилу.              — Зато скучно не будет. — Рон надул губы. — Только не бей меня больше. Я ранен.              — Я должна! Я тут несколько часов изводилась, а ты шутки шутишь, да ещё такие дурацкие. — Сьюзен сжала кулак у бедра. — Я заслужила бекон после такого грёбаного…              — Простите. — Падма щёлкнула пальцами. — Но что, чёрт возьми, здесь вообще происходит?              Сьюзен замерла.              — Мы встречаемся, — громко прошептал Рон. — Ну, или будем, когда я выполню десять подвигов Геракла.              — Двенадцать, — безжизненно отозвалась Сьюзен и повернулась к зрителям. — И дальше я сама. Всё обсудим на следующем девичнике.              — Ещё как обсудим, — протянула Падма с ехидной ухмылкой, чем вызвала у Сьюзен откровенное раздражение. — Пэнси будет в восторге…              — А меня пригласят? — Гарри посмотрел с надеждой.              Получив дружное «нет» от всех троих, он первым вышел из палаты. Сьюзен выставила остальных за дверь, чтобы закончить лечение Рона наедине. Она пообещала найти их, как только он будет стабилен и сможет отдохнуть.              — Это было… — Гермиона запнулась, не зная, что сказать, и, несмотря на тревогу, почувствовала странное веселье.              — Даже я не ожидал такого сюрприза, — улыбнулся Гарри.              Они все рассмеялись, пока сирены снова не загудели, напоминая, где они находятся и что происходит.              — Мне нужно возвращаться… — произнёс Гарри.              — Когда ты снова выйдешь туда… — Гермиона подошла ближе к другу. — Можешь…              — Тебе не нужно просить. — Гарри крепко взял её за плечи. — Малфой мой напарник, я его найду.              — Я знаю, но должна была убедиться, потому что…              — Я знаю.              — Спасибо.              Падма исцелила порез Гарри и отпустила его обратно к работе. Они снова начали принимать пациентов, но ждать долго не пришлось, потому что вскоре по другую сторону палаты поднялся шум. Падма как раз занималась одним из членов Оперативной группы, когда Гермиона услышала знакомый голос.              Бросившись туда, где оказались Драко и Гарри, она замерла, увидев, что они несут очень раненого Кормака МакЛаггена, одновременно препираясь с целителем, который с каждым шагом Гермионы раздражался всё сильнее.              — Эта зона предназначена для некритичных пациентов. Отнесите его…              — Там нет мест, — объяснил Гарри, опередив Драко. — Он не может ждать.              На полу уже расползалась лужа крови, стекавшей с тела Кормака.              — Я понимаю, но тут есть порядок…              — Плевать мне на твой порядок, — рявкнул Драко. — Мне нужно, чтобы он выжил.              И Гермиона знала почему.              — Есть протокол…              — Мы его возьмём. — Гермиона была одной из трёх, кто заговорил одновременно. Сьюзен вышла из-за ширмы, за которой находился Рон, и из-за её спины раздался голос Падмы.              Мгновение все переглянулись, а потом сорвались в действие. Сьюзен указала Гарри и Драко нести пациента в ту же перегороженную часть, где спал уже перевязанный, но всё ещё перепачканный сажей Рон. Падма трансфигурировала кровать из собственной туфли, и двое мужчин осторожно уложили МакЛаггена. Гермиона тут же принялась осматривать человека, чью жизнь нужно было спасти.              Кормак был едва узнаваем под слоем сажи. Было видно, что у него сломаны кости. Из глаз и носа текла кровь, он едва дышал, а когда кашлял, изо рта шла кровь.              — Внутренние повреждения. Множественные переломы. Нужно проверить на яд и…              — Мы разберёмся.              Сьюзен и Падма тут же принялись за работу. Гермиона отошла к Гарри и Драко, которые вполголоса обменивались словами.              — Что произошло?              — Он был в том секторе, что обрушился, — ответил Гарри, внимательно наблюдая за Драко, который стоял рядом молчаливой тенью. Впервые Гермиона присмотрелась к нему как следует. Помимо того, что он был грязный, с разорванной рубашкой, обнажавшей резаную рану на боку, он, похоже, серьёзно не пострадал. Только выглядел напряжённым, задумчивым и слегка потрясённым после ночи, что ему пришлось пережить.              Облегчение лишило Гермиону слов.              — Это была попытка убийства. — В голосе Драко не было ни капли сомнения. Это был факт.              — Ты не знаешь этого, Малфой, — возразил Гарри.              — Я рассказал тебе, что Грейнджер увидела его в своих воспоминаниях. А теперь это? Это не совпадение.              Нет, не совпадение.              — Мы выставим охрану. — Гарри скривился, глядя вниз. — Пусть кто-нибудь займётся твоим боком.              — Это пустяк, — отмахнулся Драко.              Он направился куда-то, но Гермиона всё равно пошла за ним, коротко извинившись перед понимающим Гарри.              — Дай я тебя вылечу, — попросила она.              Сквозь хаос он всё равно услышал её голос. Драко остановился.              Они оказались в пустой комнате.              — Ты не сможешь выполнять сложные заклинания своей… — Драко резко вдохнул, когда она, не обращая внимания на боль, прижала руку к его ране и, закрыв глаза, произнесла заклинание. Тепло от прилива силы в её венах вспыхнуло, а затем исчезло. Гермиона убрала руку, рассматривая кожу, на которой уже не осталось следов повреждения.              Готово.              — У тебя руки дрожат, — заметил Драко.              — Я и не заметила. — Гермиона посмотрела на ладони, потом на него. — По крайней мере, это всего лишь царапина… И тебе не больно, или что-то похуже.              — Ты волн…              — Конечно, да. И сейчас. И хотя я знаю, что ты вернёшься туда и между нами всё… так, как есть… я… будь осторожен. — Она не прикоснулась к нему, едва сдержавшись. — Я…              Дверь распахнулась, и появился Гарри.              — Кормак не дышит.       Как оказалось, на Кормака было наложено тёмное проклятие. Им потребовалось две пары рук и тридцать минут напряжённой работы, чтобы вернуть его с края пропасти. Когда он наконец пришёл в себя, Гарри и Драко уже снова отправились на место происшествия. Падма и Сьюзен просматривали результаты краткого анализа Гермионы о долгосрочных последствиях заклинания, которым был поражён пациент, пока она аккуратно перевязывала его раны.              Глаза Кормака тут же расширились от ужаса, он начал вырываться и пытаться что-то сказать, но не мог. Падме пришлось влить ему в горло Успокаивающее зелье, чтобы он расслабился. Последние его слова перед тем, как он провалился в бессознательный сон, были смазаны и непонятны, но он не сводил взгляда с Гермионы, шевеля губами, пока его глаза не закрылись.              Это зрелище не давало ей покоя, пока ситуация не успокоилась настолько, что они смогли уйти.              Было почти три часа ночи, когда Гермиона вышла из камина в доме Малфоев.       Драко всё ещё не вернулся. Ничего удивительного. Но это не помешало ей заглянуть к Скорпиусу, который мирно спал под проекцией звёзд. Нарцисса тоже отдыхала. По словам Китинг, которая вязала что-то для своих внуков, ночь прошла спокойно.       Гермиона смыла с себя следы пережитого дня в душе, переоделась и выпила зелья. Слишком возбуждённая и усталая, чтобы уснуть, она оказалась на диване у камина в кабинете Драко.              Кого она обманывала?              Она ждала.              Думала.              Давала адреналину ушедшей ночи выгореть и раствориться, пока на его месте не появилась ясность, заставившая её обдумывать всё, что она узнала, и слова, которые прозвучали.              Гермиона укрылась его пледом и прилегла. Глаза были тяжёлыми, но оставались открытыми.              Она знала.              Как бы ни пыталась сопротивляться, желание оказалось сильнее усилий, которые потребовались бы, чтобы его подавить. Изменения. Пространство, которое придётся освободить, чтобы заполнить пустоту. Стоило ли оно борьбы? Она не знала. Но, может быть… Может, Падма была права и не всё нужно решать в одиночку?              Знание приходит не только из книг и теорий — иногда оно рождается в действии. Иногда нужно просто сделать шаг, расчистить захламлённый стол, расширить оранжерею, избавиться от старых привычек, чтобы появилось место для нового.              Как сделал Драко.              Да, был страх ошибки, страх начать всё сначала, и та внутренняя битва, где она пыталась примирить сердце с разумом и независимой душой. Но появлялся и другой, сильнейший страх.              Страх упустить.              И этого хватило, чтобы остаться и ждать.       В конце концов сон её настиг. Ей снилось ничто и всё сразу. Пустота и возможности. Как тепло огня в холодной комнате, сны касались её кожи. Расцветающие лилии, детский смех, ночное небо и повзрослевший Скорпиус, устроившийся между ними… Всё расплывалось и перетекало в такие яркие видения, что казалось, будто она бодрствует.              Гермиона почти видела счастье в глазах Драко, слышала отголоски данных ими обещаний, чувствовала запах роз вокруг, ощущала его ладонь в своей, вкус его улыбки. Она всё плыла и плыла во сне, пока не осталась лишь пустота.              Влюбиться в Драко оказалось похоже на то, как расслабляешься после долгого дня. Не потому, что она этого хотела, а потому, что иначе было нельзя. Было поздно, впереди ждал длинный день, и пришло время. И, как сон, любовь стала естественной, стоило лишь перестать сопротивляться.              Когда сомнения улеглись, а карусель мыслей замедлилась и остановилась, позволить разуму отдохнуть и уступить место сердцу оказалось так же просто, как дышать. Осознание того, что она влюблена, сбивало с толку, словно проснуться и понять, что заснула на диване, а очнулась в постели.              В их постели.              В отличие от Орфея и Эвридики, ей не нужно было оборачиваться, чтобы в глубине души знать, что он рядом с ней.              Надёжный. Безопасный. Настоящий.              Любовь оказалась не только чувством, но и выбором, который она наконец сделала, отпустив край пропасти, над которой висела.       Принятие пришло вместе с этим освобождением.              Истинный покой был в свободном падении.              

~~~~

Сначала мечты кажутся невозможными, потом — маловероятными,

а в конце концов — неизбежными.

— Кристофер Рив

~~~~