Пустыня надежд

Время в шатре текло медленно. Хуже. Оно стояло, словно перегретый воздух в безветренный полдень. Тэхён сидел на краю ложа, склонившись вперёд, и смотрел в ноги. Он так и не съел принесённую прошлым вечером пищу, но выпил всю воду. Горло саднило от сухости. Принц после приятного разговора больше его не навещал.  Оно и к лучшему. Трудно, когда разговор ведётся на разных языках. На языках власти и свободы.  Ночь была долгой. Слегка прохладной, несмотря на тёплый песок под ногами. Утро пришло, не подавая знаков. Без света, без шума. Ни звона посуды, ни приглушённых голосов, ни ржания лошадей — будто весь лагерь исчез. Оставив только тишину и вонзённые в ткань тени охранников у входа. Больше нет смысла ждать.  Омега вцепился в остывшую еду, что всю ночь простояла на подносе, и принялся жадно поглощать каждый кусочек. Ему нужно набраться сил. Для чего? Он и сам пока не знает. Но нужно что-то предпринять. В конце концов он всю жизнь боролся за свою свободу не для того, чтобы просто так сдаться. Его не волнует пророчество. И принц не волнует. Его отец самый ненавистный человек в государстве. А, как известно, из гнилого корня не вырастет благородное дерево. Омега, конечно, никогда бы не стал судить детей по их родителям, но тут совсем другой случай.  Он поднялся. Медленно, неуверенно. Тело гудело от бездействия, словно забыв, каково это — двигаться. Подойдя к выходу, он натянул на голову платок, и отдёрнул ткань. — Мне нужно… в туалет. Сначала тишина. Затем двое обменялись коротким взглядом. Один из них, тот что выше, чуть кивнул, приподнял полог и жестом указал идти за ним. День только начинался, но жар уже подбирался снизу, как яд из песка. За шатрами было пусто. Совсем. Ни гомона , ни людей, ни лошадей. Только оголённые верёвки, привязанные к колышкам в земле, да покачивающиеся на ветру обрывки ткани. Камни и пыль. Ширма появилась впереди, и с ней последний уголок уединения в этом пыльном аду. Простая конструкция, деревянная, полукруглая, рядом яма, вырытая под нужды. Всё, как и должно быть. Тэхён остановился у неё. Он поднял взгляд. Пески. Бескрайнее золотое море без единого намёка на живность. Страж за его спиной отвернулся, дабы не смущать своим присутствием. Остался только он. И пустыня. Сердце стучит гулко и глупо, как у загнанного в ловушку зверька.  Убежать? Но куда? Вокруг пустыня, и края ей нет. Поступит глупо? Ну и пусть. Лучше умереть в погоне за свободой, чем стать пленником на всю жизнь.  Он сделал шаг в сторону. Потом ещё один. Словно просто разминается. Посмотрел на альфу, что по-прежнему стоял к нему спиной, и не увидел реакцию. Третий шаг стал решающим. Он замер, готовый бежать. — Не стоит этого делать, — донёсся мягкий голос за спиной.  Тэхён вздрогнул. Обернулся резко, как ужаленный. Ожидал увидеть стража. Но нет. Перед ним стоял мужчина в простом, неброском одеянии, без доспехов, без оружия. Светлое лицо, острые черты, внимательные глаза, в которых не было угрозы, только усталость. — Кто вы? — Голос Тэхёна дрогнул.  — Хосок, — ответил тот спокойно. — Советник и друг Его Высочества. Я остался, чтобы присмотреть за тобой. — Присматривать, — сухо переспросил Тэхён. — Или стеречь? Хосок улыбнулся.  — Есть разница?  — Есть, — с раздражением. — Стеречь — значит ждать, когда я сбегу.  — Ты не побежишь, — ответил мягко. — Потому что ты умён. Пустыня — это не свобода. Это смерть. Я видел тела тех, кто пытался. Им казалось, что песок добрее людей. Они ошибались. — А вы? — Уточняет. — Вы добрее? — Нет, —Хосок посмотрел ему в лицо. — Но я умею слушать. И иногда — не мешать. Я потерял своего омегу. Давно. Не смертью. Просто… не удержал. Он выбрал другого. И это была его воля. — Вы его ненавидите?  — Да, иногда, — признаёт честно. — Но чаще — нет.  — Тогда почему у него была его воля, а у меня нет? — У вас разное положение. В твоём случае выбора нет не только у тебя, но и Его Высочества.  Хосок замолчал. Песок под ногами шуршал от лёгкого ветра, приносившего лишь пыль, да воспоминания. — Думаешь, он хотел этого союза? — Продолжил советник. — Такова ваша судьба. От которой он тоже пытался сбежать. По-своему. Вот только не все бегства ведут к свободе. Иногда они ведут к тебе. Тэхён опустил глаза. Молчал.  — Я не хочу быть чьей-то судьбой, — вырвалось глухо. — Я не хочу быть привязанным к человеку, который увидел во мне только ключ. Только путь. Он говорит, что спас меня. А мне кажется, что он просто подобрал умирающего и приковал к себе. — Он и сам в цепях, просто ты их не видишь. И он не позволит увидеть.  Тэхён хотел возразить. На кой чёрт ему сдалась чужая судьба? Почему его вообще должно это волновать? — Давай вернёмся в шатёр, — сказал Хосок, отходя в сторону. — Пока солнце не ударило нам по головам своим жаром. И, чтобы стражи не стали жалеть о том, что позволили тебе выйти. Лучше бы и вправду ты сходил в туалет.  Он улыбнулся уголком губ, обернув серьёзность в лёгкую шутку, и жестом указал направление. Его взгляд не был насмешливым, скорее терпеливым, как у человека, который уже видел слишком многое и устал осуждать. В туалет пришлось всё же сходить. Побег сорвался.  Он шёл назад в шатёр, ощущая, как ноги утопают в рыхлом песке, а тень от его платка трепещет на лице. Снова внутри клетки. Хосок за ним не пошёл. Остался позади, позволяя вернуться самому. Может, это был жест доверия. Или просто тонкий расчёт, ведь беглец не побежит дважды за утро. Тем временем на юг от лагеря, среди марева и качающихся в жарком воздухе силуэтов верблюдов, медленно полз по пескам караван. Чонгук его возглавлял.  Они выглядели мирными. Обычный караван, усталые животные с завязанными мордами. Один за другим, точно жемчужины на нити, тянулись силуэты. Неспешно, будто они никуда не торопились. Солнце встало в зенит, когда всё началось. Это был резкий порыв ветра. Необычный. Слишком холодный для этих мест. Затем одинокий свист. Крик птицы? Или сигнал? Чонгук напрягся. Он поднял руку и караван остановился. Песок всё ещё лежал спокойно. Но что-то в воздухе изменилось. Из-за бархана, как призраки, появились силуэты. Высокие, гибкие, словно тени вырвались из самой земли. Их лица скрыты, оружие поблёскивало в солнечных отблесках.  Фатихи. Их было много. Больше, чем ожидали. Наследный принц не растерялся. Он подождал, пока те, как дикари пустятся в нападение. Подойдут поближе.  — Сейчас, — прокричал Чонгук, как только те приблизились на нужное расстояние. Всё произошло за секунды. Сидящие в повозках воины разом сбросили с себя накидки и подняли оружие. Метал блеснул от солнца, ослепляя глаза дикарей.  Чонгук вырвался вперёд, как резвая стрела, выпущенная из лука. Его меч вспорол воздух и вонзился в первого, кто осмелился подойти ближе всех. Не было крика, только влажный хруст костей  — Вперёд! — Голос принца был громом над барханами. — Стеной! Не рассыпаться! Первый натиск фатихов отбился — с треском, с рёвом, с завыванием ветра, вырванного из лёгких раненых. Они заходили со всех сторон. Их лезвия были изогнутыми, как и тактика. Рваная, хаотичная и почти безумная. Будто нападали на добычу хищником. Вот только добычей оказался не Чонгук с его воинами.  Он разил точно, как хищник. Один из племени, с редкой бородой на лице, подскочил к нему с клинком, намереваясь напасть. Наследник уклонился, развернулся и ударил по ногам. Песок взлетел вместе с каплями крови. Того добили, прежде чем тело успело коснуться земли. Оставили истекать кровью. Напитывать землю влагой.  Пыль висела в воздухе, словно занавес. Видимость почти нулевая. Но слух обострён до предела. Слышит каждый вздох врага, каждый звон железа.  Он обязан их убить. Раскрошить их головы. Вынуть сердце из груди. Покончить с этой мерзостью раз и навсегда. Дать народу выдохнуть. Он знал, что фатихи непостоянны. Если сломать их первый напор, то начнётся хаос. И вот уже первые начали пятиться. Кто-то бросил оружие. Кто-то кинулся к лошадям. Один упал на колени, дрожа от ужаса.  — Не отпускать! — Крикнул Чонгук. — Загнать до конца. Найти их пристанище и вырезать всех без исключений! Приказ выполнили. Оседлали привязанных лошадей и погнали оставшихся дикарей.  Стрелы с жужжанием впились в спины, шеи, бока. Кто-то закричал, кто-то рухнул. Кто-то полз, оставляя за собой кровавый след. Один из вожаков фатихов — высокий, в чёрном шёлке, с саблей в обеих руках — врубился в строй Чонгука, словно последний козырь. Он прорвался, даже успел ранить одного из стражей. Но его не ждали. Его окружили. Чонгук вышел к нему сам. — Воин, — прохрипел тот, отступая. — Мы думали, вы торгаш. — Я и есть торгаш, — хрипло улыбнулся Чонгук. — Я торгую смертью. Сегодня твоя очередь платить. Схватив за голову, потянул вверх. Острое лезвие прошлось по горлу, оставляя после себя глубокую рану. Полилась кровь, из-за чего мужчина болезненно захрипел.  — Мы найдём твоё убежище, — проговаривает медленно, заглядывая в глаза, — и вырежем всех. Никого не оставим в живых. Ни омег, ни детей. А сейчас ты умрёшь, как свинья на убое, — после добивает ударом прямо в сердце, — и не будет тебе больше покоя.  Тот со свистом падает на землю. Несколько мгновений дёргается, после чего навечно замирает.  Чонгук выпрямляется, убирает прилипшие волосы со лба и ступает прочь прямо по телу. Словно по мусору.  — Выдвигаемся по следам. Они приведут нас прямиком в их поселение. На этом бой не закончен.