Пустыня надежд

Они вернулись ближе к закату. Песок под копытами уже не палил, а тянул прохладой, как будто пустыня, насытившись кровью, остывала в благодарном молчании. Чонгук ехал первым. Ни слова за всю дорогу. Только взгляд вперёд и рука, сжимающая поводья, будто те могли рассыпаться в песок, если он на мгновение ослабит сильную хватку. Убивать слабых — не доблесть, а расплата.  Когда рубишь змею, недостаточно отсечь только клыки. Пока жива её кровь, она будет искать путь, чтобы укусить вновь. Отрастит новые и пустит яд по венам.  Те, кто держал оружие в руках, кто грабил, убивал и насиловал, пали первыми. Там, в песках, под клинками и стрелами. Это было сражение. Чонгук не чувствовал к ним жалости. Только злость и усталость. Если умирали с достоинством – краткое уважение.   Но, когда они вошли в поселение, тишина обрушилась на плечи тяжелее камня. Люди с пустыми глазами, дети, испуганно прижавшиеся к омегам, в чьих взглядах не было ни слёз, ни молитв, а одни проклятия. Они знали, что пришли по их души, что пришли за возмездием. Знали, что это конец. И Чонгук знал: если пощадить хотя бы одного — в будущем он вырастет с жаждой мщения в сердце. И однажды в его руках окажется нож. Может быть, когда Чонгук уже будет стар. Может быть, у порога его собственного дома. Может быть, когда он будет в бескрайнем золотом море.  Нельзя оставлять сына врага в живых, если ты не готов встретиться с ним на поле битвы через двадцать лет.  Он убил не их, он убил месть. Будущее зло.  Будущее зло, что ещё не набрало силу, но уже было посеяно в сердцах. Он видел это: в широко раскрытых детских глазах, в трясущихся руках, в тишине, с которой омеги смотрели на него, как на палача. Они не умоляли. Не плакали. Не кричали. Они смотрели. И этим взглядом уже кляли его детей. Его народ. Его имя. И никто не сдвинулся с места, пока он не заговорил: — Не вы, — сказал он. Громко. Так, чтобы слышали все. — Не вы будете отвечать за это. Я сам отдал приказ. Я сам повёл. Я сам возьму этот грех на свою душу. И только я. Голос звучал твёрдо, как клинок, которым он уже многое отсек от себя. Сомнение. Жалость. Свою человечность. Он обвёл взглядом бойцов. Те застыли, как статуи. Некоторые побледнели. Другие отвели глаза. — Если кто-то из них выживет — через годы он вернётся. И тогда кровь прольётся снова. Но уже чья-то невинная, — он выдохнул. — Я не позволю. Сколько их было — он не считал. Он не мог. Но знал точно: ни один из тех, кто был в том поселении, не выйдет оттуда, чтобы мстить. Никогда. Ни при его жизни. Ни после. Когда он вышел из последнего шатра, его лицо было покрыто сажей, пылью и потом. Глаза — сухие. В них не было места сожалению. Он не молился после. Не вытирал лезвие. Он просто сел в седло и велел трогаться. Позади остались пепел, дым и та самая тишина, которую уже ничто не нарушит. Когда лагерь показался впереди — маленькое пятно среди песков, мерцающее под закатным светом, сердце Чонгука не дрогнуло. Он не думал о возвращении. Не думал, что теперь его здесь кто-то ждёт. Омега, молчаливый, с запахом страха, который наследник всё ещё не мог забыть. Хосок вышел навстречу первым. Он узнал их издалека, ещё до того, как в дозоре подали сигнал. Стоял у края лагеря, скрестив руки на груди и взволнованно оглядывая идущих. — Всё? — спросил он негромко. — Всё, — коротко отозвался Чонгук. — С фатихами покончено.  — Нашли их сердце? — Теперь там пусто, только пепел. — Вы сделали, что должны были сделать, — советник удовлетворенно кивает.  — Я знаю. — Иначе… — Они пришли бы. Позже. Когда забудут, за что мы это сделали. Им бы не нужно было помнить. Только ненавидеть. На миг повисла тишина. Потом Чонгук выдохнул коротко, хрипло, будто только сейчас вспомнил, как дышать. — Как он? — тихо спросил он. — Омега? Кивок. — Пытался сбежать. Почти не говорит. Но с ним всё… относительно. Спокоен. Как будто ждёт. Принц улыбнулся. — Меня? — Может быть. Или конца.  — Сообщи ему, что завтра мы выезжаем в столицу. Это конец. — Вы не готовы к разговору? — Не сейчас. И я не уверен, что он готов к разговору со мной.  Чонгук больше ничего не сказал. Не хотелось. Молча развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь назад. Лагерь вновь начал жить своей вечерней жизнью. Кто-то возился у костра, кто-то чинил доспехи, кто-то просто сидел, уставившись в песок. Ни один взгляд не задерживался на нём дольше, чем позволено. Ни один голос не осмелился коснуться его спины.  Шатёр встретил его тишиной и полумраком. Чонгук не стал зажигать лампу, даже не сбросил оружие. Сделал лишь несколько шагов, как будто собирался что-то сказать самому себе, но слова застряли где-то внутри, в том месте, которое он отрезал от чувств. Ноги словно сами подогнулись, и альфа опустился на колени, тяжело, с глухим стуком, который поглотила ткань ковра. Он не сопротивлялся этому падению. Просто остался на коленях, опустив голову и стиснув кулаки до боли, пока ногти не впились в ладони. Закрыл глаза, и тьма под веками наконец стала тише, чем всё остальное. Медленно, как будто что-то в нём сломалось, наклонился вперёд и уронил голову в ладони. Тогда пришли слёзы. Не внезапно, не бурей, не рыданиями. Они не лились по щекам. Они выжигали кожу изнутри. Он не плакал с надеждой, что станет легче. Он знал, что поступил правильно. Но даже зная это, чувствовал, как внутри всё сжималось от одних только оживших воспоминаний перед глазами.  В ту ночь пустыня осталась тихой. Никто не видел, как пал наследник великого рода, сжимая в кулаках ткань, будто мог выжать из неё хоть каплю прощения.

***

Утро пришло тихо. Тусклое, пыльное, будто сама земля ещё не проснулась от ночного оцепенения. Золотистый свет проникал в шатёр сквозь прорези ткани, ложась на спину Чонгука, что только что вошёл внутрь. Его пальцы сжимали ткань верёвки — простую, льняную, мягкую. Не для боли, для удержания. Он чувствовал вес этого узла, как вес собственного выбора. Тэхён уже не спал. Лежал на боку с распущенными светлыми волосами, рассыпавшимися по постели. Его взгляд был холоден и безучастен. Он медленно приподнялся и сел, опустив ноги на ковёр. Волосы упали вперёд, скрыв половину лица. Он провёл языком по губам, будто проверяя жив ли ещё.  Затем устало поднял голову. Их глаза встретились.  В этот момент, будто кто-то, где-то далеко, выдернул пробку из воды — и омега, до того находившийся в глубине собственного безмолвия, вдруг вынырнул.  Вокруг шум. Сбор. Люди громко переговариваются друг с другом. Лошади. Ступни по земле.  — Нам пора, — спокойно сказал Чонгук. Тэхён не ответил. Грудь вздымалась, дыхание ровное, почти нарочито контролируемое. Взгляд его был режущим, как клинок под ребро. — Вы всегда так будите своих омег? Голос хриплый, с издёвкой, но под ней упрямое напряжение.  — Нет, — ответил Чонгук. — Обычно они не убегают. Он подошёл ближе. В руках всё та же верёвка. Не меч, не цепь, но в этом было больше унижения. — Это ещё для чего? — Омега увидел.  — Это необходимо, — ответил тихо. — Для нас обоих. — Не для меня, — бросил Тэхён, его голос был холоден. — Я уже пленник. Мне не нужны узлы, чтобы помнить об этом. — Это не наказание, — произнёс Чонгук, сдержанно. — Это предосторожность. Он наклонился, потянулся к рукам. — Нет, — резко отрезал омега, отшатнувшись. — Не надо. Я пойду. Своими ногами. — Я не могу тебе доверять, — голос альфы стал грубее, но в нём звучало усталое сожаление. — Ты уже бежал. А если решишь броситься под копыта? — Не решу. Не нужно этого, — кивает на верёвку. — Не тронь меня, Чонгук. Пожалуйста. А ежели тронешь — узнаешь, как дерётся тот, кого лишили воли.  Он подорвался в сторону. Альфа шагнул за ним. Тэхён попытался вывернуться, но Чонгук оказался быстрее. Он схватил его за запястья, потянул на себя, и споткнувшись они вместе рухнули на ковры. Ткань шатра колыхнулась от их падения. Схватка была в тишине. Рваное дыхание. Пальцы Тэхёна царапали плечи Чонгука, колено упиралось в бедро. Он извивался, словно пытался сбросить с себя не тело, а саму судьбу. И в этой борьбе балахон омеги распахнулся, соскользнув с плеч. Грудь — бледная, гладкая, вздымалась от ярости и страха. Тэхён замер.  Он понял, что открыт. Беззащитен. Его глаза округлились. Он посмотрел на Чонгука, и впервые в его взгляде отразился испуг. — Не смей… — прошептал он. — Не смей меня тронуть… Чонгук резко остановился. Его ладони прижали запястья омеги к полу, но он не двигался. Только смотрел. С трудом дышал. И потом медленно потянул ткань балахона обратно, прикрывая грудь Тэхёна. Его руки двигались сдержанно, почти почтительно. Не задевая кожу. Не как у захватчика.  — Я не трону тебя, — сказал он. — Не так. Не иначе. Ты — не вещь. Он взял верёвку и крепко, но аккуратно завязал руки омеги. Узел был прочным. Но в нём не было злобы. Только необходимость. Тэхён лежал молча. Его тело дрожало от злости и унижения, но он не сказал ни слова. Только губы плотно сжались. Он не хотел плакать. Не перед ним. — Ты бы мог быть добрее, — прошептал Тэхён, почти не слышно. — Я бы мог быть другим, — ответил Чонгук. — Если бы родился не в короне. Прости меня за это. Поднял аккуратно, будто драгоценность. Завязал узел на груди. Отряхнул одежду.  Перед шатром их уже ждала лошадь. Упряжь чёрная, вычищенная. Пыльный свет бил в глаза, и тогда Чонгук достал платок. Тёмный. Почти чёрный. Он медленно развернул его и потянулся к лицу Тэхёна.  — Твои волосы… они слишком громкие, — сказал тихо.  Он укрыл голову Тэхёна платком, аккуратно, с нежностью. Ткань мягко легла на пряди, скрыла их, закрыла уши, виски, линию шеи. Остался только овал лица и глаза. А потом, вместо того чтобы отстраниться, Чонгук задержался. Пальцы скользнули к щеке. Осторожно. Нежно. Провели по скуле, вдоль линии подбородка. Не как воин. Как человек, который никогда не просил любви, но, быть может, однажды загорелся всем сердцем. Он заправлял выбившуюся прядь долго. Медленно. Пальцы коснулись кожи у виска, задержались. Скользнули к затылку, оттуда к линии лба. Тэхён замер. Всё тело натянуто, как струна, готовая сорваться от одного слова. — На что уставились? Голос был почти невидимым. Он дрогнул. Трещина в уверенности, скол в маске. — На красоту, — ответил он. Просто. Без украшений. — Которую мне никто не обещал. Но которая всё же досталась. Время остановилось. Вокруг не было никого. Только он. И этот взгляд. Эти руки, что снова хотели отстраниться, но не могли. Молчание вытекло между ними, как вода из бурного водопада.  Омега выдохнул то ли с досадой, то ли с усталостью, то ли… с тем чувством, которое легче не называть. — Вы всегда так смотрите. Долго. Пугающе. Что пытаетесь увидеть? — Я и так уже вижу. — И что же?  — Что ты мой. Их взгляды встретились вновь.  — Поднимайся, — сказал Чонгук, — поедем на одной кобыле.  Он не отпустил запястья Тэхёна, помогая залезть. Следом сам. Крепкую грудь обдало жаром чужого тела. Хрупкого и маленького, но такого важного.