Пустыня надежд

Закатный свет медленно угасал над городом, потрясаемый тёплым воздухом, всё ещё дрожал на башнях и куполах. Отряд из песчаной мёртвой тишины переступил порог старых каменных ворот, и улицы наполнились живым шумом: звон копыт, шёпот слуг, звон украшений. Вдоль узких улочек горожане выплёскивали радость возвращения победителей, вручную сброшенные с венков жесткие пальмовые ветви осыпались под копыта, словно зелёное благословение приветствия и почёта. Чонгук ехал первым, держа Тэхёна за спиной. Омега вёл себя спокойно, руки были стянуты верёвкой, но глаза блестели — он наблюдал, не отрываясь, как пестрый город встретил их. Пахло специями, потом, жаром камней и сладкими лепёшками, ещё не остывшими на лотках. Узкие улицы были завалены людьми, сбежавшимися на звук.  Наследника давно не видели. А с ним кто-то ещё. Для народа — незнакомец. Он смотрел по сторонам, быстро, незаметно. Папа должен быть где-то здесь. Он ходил по этой улице каждое утро. Возможно, вышел, как и все, узнать, кто едет рядом с наследником. Отец? Он, наверное, стоит чуть в стороне, сдержанно, с настороженным взглядом, будто проверяет, что не так. "Посмотри. Пожалуйста. Просто посмотри", — проносилось в голове. "Узнай меня. Увидь". Но ни одно лицо не повернулось к нему с тем знанием, которого он ждал. Ни один взгляд не дрогнул. Все только — рассматривали. Шептались. Гадали. "Это омега из северных земель?" "Нет, он слишком тёмный". "Может, из столицы?" "Он красивый…". "Почему руки связаны? Он преступник?" А он продолжал искать. На ступенях моста мужчина в знакомом балахоне. Повернулся. На мгновение их взгляды встретились… И прошли мимо. Не отец. Тэхёну хотелось закричать. Не голосом, а сердцем. Чтобы воздух задрожал, чтобы папа услышал его зов, чтобы отец прибежал и разглядел. Их мальчик, которого они так поспешно спрятали. Он здесь. Он жив. Он… — Не там ищешь, — бросил глухо альфа, не оглядываясь. Тэхён вздрогнул. Не от слов, от смысла. Он молчал, сжав зубы, как будто сила воли могла перекрыть боль в груди. Но Чонгук не умолкал: — Будут ли скорбящие выходить в толпу, чтобы радоваться возвращению наследника? Все знают о караване. О фатихах. Народ шептался, что никто не выжил. Это не был упрёк. Не насмешка. Даже не холод. Это была… попытка приземлить. Поставить его обратно на ноги, пока он ещё не рухнул. Не разочаровался. Тэхён не ответил. Но Чонгук и не ждал ответа. Он просто подался чуть вперёд, и лошадь ускорилась. За ним весь отряд. Толпа отхлынула. Ворота дворцового округа распахнулись. Стража молча отдала честь. Замок вырос из мрамора и солнца. Вершины башен возвышались в небо, окна отливали светом золота. Врата были распахнуты, как пасть зверя, что скоро поглотит такого маленького омегу. Их встретили у главного входа. Несколько стражей, склонившихся в полупоклоне, и глашатай, зачитывающий приказы. Чонгук спустился первым. Оглянулся, только тогда, впервые за долгое время, посмотрел на него прямо. — Пошли. Голос снова был ровным. Ни мягкости, ни грубости. Тэхёна развязали. Он встал. Ноги подогнулись, но он не упал. Он шагнул за ним. Внутрь. Там, где тянулись длинные коридоры. Двери в тронный зал распахнулись с гулом. Хосок уже был там — выпрямленный, гордый, с голосом, что резал воздух, как меч: — Его Высочество наследник вернулся из южного похода. И привёл с собой омегу, предначертанного ему судьбой. Шёпот. Короткий вдох. — Нашёл его в пустыне. Как и говорилось в пророчестве, — продолжил Хосок, делая шаг в сторону, чтобы пропустить их вперёд. Тэхён сделал шаг за Чонгуком. Первый. Второй. Король Хаджун сидел на троне, тяжёлый, мощный, с золотом на пальцах и усталым лицом человека, которому давно не интересно то, что не приносит пользы. Но теперь он выпрямился, глаза хищно засияли, как у пса, учуявшего кровь. — Вот ты какой, — протянул он, соскальзывая с трона, будто бы не мог дождаться. Он подошёл, стремительно, цепко, будто что-то рвало его изнутри. Рука резко схватила Тэхёна за лицо, пальцы впились в скулы, подушечки больших пальцев на висках. — Повернись… вот так. Миловиден. Молчалив. Красивый, — голос у него был сдавленный, почти возбуждённый. — Пророчество не врало. И вправду светловолосый.  Тэхён не шелохнулся. Только стиснул зубы. Хаджун ещё секунду рассматривал его, как вещь, как диковинку, а потом развернулся резко и шагнул к Чонгуку. — Что ж… — он прищурился, как будто продолжал оценивать не только омегу, но и самого сына. — Наконец-то. Наследник, о котором говорил мудрец, который должен был свернуть горы, принести процветание, возродить империю… и всё, что для этого ему понадобилось — юбка омеги. Он громко рассмеялся, с гулом, от которого задрожал воздух. Никто в зале не осмелился даже пошевелиться. Король шагнул ближе, обошёл сына кругом, как зверь, выискивая, куда укусить больнее. И наконец, остановился за его спиной, произнося слова медленно, отчётливо: — А может… может, этот омега тебе вовсе не нужен? — Хаджун усмехнулся, глядя теперь в глаза Тэхёну, — Может, я возьму его себе? Если уж судьба обещает величие через союз с этим омегой — он кивнул в сторону Тэхёна, — то, возможно, я больше заслуживаю его, чем ты, — голос стал тихим, почти ласковым. — В конце концов, я король. А ты пока только имя и кровь. Чонгук не сдвинулся с места. Ни на шаг. Только руки сжал в кулак, кожа на пальцах побелела, а ногти впились в ладони. Он не мог возразить. Не имел права. Не здесь, не сейчас. Слишком много глаз. Слишком много власти, но не у него. Омега рядом погрузился в ужас. Он стоял, наблюдая, как унижение ложится тенью на плечи альфы, того самого, кто вытащил его из пекла, кто не дал умереть. Зачем он терпит? Как этот ужасный человек может называть себя отцом?  Они стояли слишком близко. Король в золоте и шероховатой коже дышал тяжело, громко, как будто сам возбуждён собственными словами. Тэхён чувствовал запах его духоты, тяжёлой, приторной, как испорченные фрукты, и еле сдержал рвотный позыв. В груди сжалось, а в животе будто скрутилась петля. Ноги вновь едва не подогнулись, но он выстоял. Хотя взгляд метнулся к Чонгуку. Именно к нему, не к стражам, не к Хосоку. Тяжело это признавать, но именно Чонгук был его якорем в этой череде событий. Его защитой. Его реальностью.  Он не допустит. Он не должен допустить. Тэхён не был уверен, сможет ли выжить, если этот человек, этот зверь на троне… если он действительно… — Ах, вы бы видели свои лица, — вдруг загремел смех Хаджуна, громкий, сальный, как удар в грудь. — Это была всего лишь шутка. Немного жара в кровь, хм? Разве не приятно, когда король сам смеётся? — он протянул руку, поигрывая кольцом на мизинце. — Хотел проверить, сколько в тебе стержня, сынок.  Никто не засмеялся. Лишь придворные обменялись взглядами, напряжёнными, но привычными. Они знали: когда король шутит, лучше не дышать. Хаджун, наконец, выдохнул, как будто насытился напряжением, как хищник, наевшийся страха своей жертвы. — Ладно, хватит с вас, — бросил он резко, повернувшись и уже почти не глядя в их сторону. — Исчезните с глаз долой. С меня хватит южного песка и пустынной пыли. Он уже поднимался обратно к трону, но внезапно остановился, будто что-то вспомнив. Повернулся на пол-оборота, окинул зал и двоих перед собой ленивым взглядом: — Ах да, — голос его был всё тот же — вальяжный, самодовольный, с оттенком скуки. — Объявите всем: свадьба состоится через семь дней. Его Высочество Чонгук женится на своём предназначенном омеге, найденном в соответствии с пророчеством. Король махнул рукой, как будто избавлялся от мусора и прошипел: — Все вон.