Пустыня надежд

Покои были богаты и великолепны, далеко не походили на те скромные комнаты, в которых омега жил раньше. Каменный пол холодил ноги, а тяжелые занавеси и мягкие ткани скрывали длинные широкие окна, обрамлённые узорами. Слова короля звучали в голове, словно эхо в этих просторных залах: союз с этим омегой принесёт наследнику величие. Но каким образом? Как простой омега из бедной семьи, без знатного рода и влияния, может стать ключом к величию принца? Величие не достаётся по щелчку пальцев, не рождается от связи с кем-то, кто не имеет власти или силы. Оно требует уважения, власти, признания. Всего того, чего у омеги не было и близко. Его происхождение и статус казались безмолвным упрёком, словно он сам понимал свою никчёмность в этой великой игре.  А вдруг он не одарит величием? Что тогда? Его убьют? Ночь в этих покоях стала пыткой. Каменные стены молчали, а мысли о том, как изменится судьба после этой свадьбы, не давали покоя. Величие, обещанное союзом, казалось далёким и недосягаемым, словно красивым миражом, который только усиливал ощущение собственной незначительности. Но ему придётся встать и пойти навстречу своей судьбе, принимать на себя роль, которую выбрали другие. Обрекать себя на возможную смерть. И тогда величие станет не просто словом, а тяжелым грузом, который омега должен будет нести несмотря ни на что. Или его убьют раньше, чем он успеет пикнуть. А потом выбросят в разрытую землю, как ненужную вещь.  Стало ясно от чего именно его берегли. От чертогов, золота и тронов, от зала, где решают не просто судьбы, а целые жизни. От брака с незнакомым альфой, от превращения в символ, в пророческий ответ на амбиции монархии. Они прятали не сына, они прятали примету. Они не дали пророчеству сбыться, пока могли. А теперь не смогли. Пустыня раскрыла его. Альфа увёл его за руку. И вот он здесь. Заперт в золотой клетке.  Если бы родители знали… Укрыли бы крепче? Увезли бы дальше? Они его спасли. Или отсрочили неизбежное? Ведь разве можно спрятать того, кого сама судьба вытащила наружу, будто бы она заранее знала, куда приведёт каждая тропа? Хочется смеяться от того, что он сам кинулся в лапы зверю, не зная, что именно в горячих песках его ждёт судьбоносная встреча. В точности как в пророчестве. Это изначально не было спасением. Это судьба смеялась над ними. Над их глупой надеждой на лучший исход. И что же из этого вышло? Он в замке готовится к свадьбе, пока родители убиваются горем, думая, что навсегда потеряли ребёнка. Что же, похоже на правду. Видеться с ними ему больше не придётся. Из клетки выход один — вперёд ногами. В дверь постучали.  Тэхён вздрогнул, будто его выдернули из собственных мыслей. Он сидел на краю кровати, не двигаясь, не дыша, как зверёк, услышавший шаги охотника. Омега медленно поднялся, не спуская глаз.  Старая поговорка всплыла в памяти, как пыль со дна глубокой реки: «За богатыми дверями сидит самый голодный зверь». Так говорили у них в общине, шёпотом, на закате, когда дети тянулись домой, а омеги запирали ставни. Вот только за дверьми не зверь. Чонгук стоит в неброском одеянии.  Губы разомкнулись от удивления.  Он был совсем не таким, каким запомнился ему вчера. Ни намёка на парадную одежду, ни единой нитки золота. Простая серая туника, выцветшая, как старая пыльная ткань, и грубые штаны, словно он был не наследником, а обычным ремесленником. В руках он держал свёрнутый комплект, такой же бедный, серый, со сбившимися нитками по краям. — Надень это, — коротко сказал он. Голос его был сдержанным, немного хриплым, будто он не спал всю ночь. — Что вы делаете? — Омега еле успевает перехватить одежду. — Пытаюсь завоевать твоё расположение. — Пытаетесь завоевать моё расположение, подарив мне это? — Мы уходим. Тэхён моргнул, сбитый с толку. Он не сразу понял, что имеет в виду Чонгук, и всё ещё стоял в дверях, не двигаясь, словно его приклеило к порогу. Тогда альфа добавил, уже чуть тише: — Я отведу тебя в город. К родителям. Ты сможешь увидеться с ними. Сказать, что жив. Новость ударила по Тэхёну сильнее, чем любая угроза за последние дни. Он вскрикнул тихо, как от раны, и выронил одежду, которую только что держал в руках. А потом шагнул вперёд и вцепился в руки Чонгука, будто тот мог рассыпаться в следующее мгновение, будто этот шанс мог исчезнуть, как мираж. Тонкие пальцы задрожали. — Спасибо... — выдохнул омега сбивчиво, прерывисто, словно задыхался. — Спасибо, правда... Вы... Я… я даже не думал… Я не верил… Он всё говорил, говорил, хватая воздух и слова, пока Чонгук молча смотрел на него с тем самым странным выражением, в котором не было ни насмешки, ни усталости, ни холодной отстранённости, к которой омега уже начал привыкать. Лишь терпеливое, немного сдержанное ожидание. Тэхён будто только сейчас поверил, что это не сон. Он резко отстранился, подхватил свёрток и, не дожидаясь повторного приказа, бросился переодеваться. Движения были поспешными, почти рваными. Узлы не завязывались, ткань путалась. Он дрожал, торопился, боялся, что Чонгук передумает. Как будто всё это хрупкое милосердие, которое может в любой момент рассыпаться, если он задержится хоть на минуту. Когда он вышел, в серой, неказистой одежде, с волосами, небрежно собранными под платком, и лицом, в котором смешались и тревога, и восторг, Чонгук стоял у окна и молча смотрел на чистое небо. Услышав шаги, обернулся и только кивнул, проверяя взглядом всё ли готово. — Нас никто не должен видеть, — сказал наследник, поправляя платок на голове омеги. — Тебе запрещено покидать дворец без особого приказа. Нужно быть очень осторожными. Тэхён только кивнул, молча, потому что не мог вымолвить ни слова. Горло будто сжало от осознания. Их могут поймать. Их могут остановить. Солнце стояло уже высоко. Лучи проникали в окна, ложились на каменные полы белыми пятнами, слепили взгляд. Было позднее утро, живое, с далёкими голосами и шагами, но дворец всё ещё не ожил полностью. Час между сменами, когда слуги заняты подачей еды, а охрана рассредоточена. Самое опасное время для бегства. И самое подходящее. Они прошли через несколько пустых залов, спустились по узкой лестнице, за которой прятался переход в старые мастерские. Всё здесь казалось брошенным. Паутина висела в углах, камень был покрыт пятнами времени, а воздух сухой и застоявшийся. Это было не то место, где ходят принцы. И точно не то, где должен находиться будущий супруг наследника. — Не смотри по сторонам, — бросил альфа через плечо, когда Тэхён споткнулся, едва не задел плечом широкую арку. — Смотри только на мои шаги. Чонгук на мгновение остановился у массивной двери, за которой начинались садовые галереи, и посмотрел назад. — Внизу будет стена. — Его голос стал тише, ниже. — Мы выйдем через старый балкон, потом сойдём по склону за домом лесника. Оттуда я знаю короткую дорогу в нижний город. Они прошли через ворота, скрытые под листвой и тенями, где охрана не стояла уже долгие годы. Это был старый сад, заросший, почти забытый. Цветы, что когда-то высаживали придворные садовники, давно увяли или одичали. Здесь пахло влагой и землёй, щебень хрустел под ногами. Тэхён инстинктивно вжал голову в плечи, будто даже деревья могли их выдать. Чонгук откинул часть виноградной лозы, открыл небольшую створку в каменной стене. Она жалобно заскрипела, но шум потонул в птичьем гаме. А за нею — город. Он простирался вниз, в дымке пыли и полуденного солнца. Каменные крыши, выцветшие ставни, базары, уличные крики — всё это хлынуло в сознание Тэхёна сразу, как только они сошли с тропы. Здесь было шумно, пёстро и жарко, пахло жареным хлебом, углём и жизнью. Такой, какую он помнил. — Веди нас, — альфа отошёл в сторону, открывая ему путь. — Но прошу тебя, без фокусов, я не хочу пожалеть о том, что делаю это для тебя.  Омега уверенно кивнул.  Они двинулись вниз по склону, мимо каменных стен, обвитых корнями и мхом, в сторону города, который уже жил своей жизнью. Шум базара становился всё ближе. Вскоре он хлынул на них бурным потоком: голоса, запахи, тени, люди. Всё смешивалось в хаос, от которого кружилась голова.  Уличные торговцы громко зазывали, соревнуясь в крике, дети бегали между лавок, кто-то пел, кто-то ругался, а над этим всем, будто в насмешку, звучал колокольный звон с храма наверху. Тэхён шел рядом с Чонгуком, чуть впереди, стараясь не сбиваться. Он чувствовал, как взгляд альфы периодически скользит в его сторону, но тот ничего не говорил. Только кивнул, когда они свернули в узкий переулок, скрываясь от лишних глаз. Где-то между тесных домиков, у границы двух кварталов, под стеной сидел старик. Кожа его была цвета пыли, пальцы тонкие, как сухие ветки, глаза выцветшие, тусклые, будто потухшие. Он что-то бормотал, протягивая чашу, дрожащими пальцами скребя её по камням. Люди проходили мимо, никто не останавливался. Некоторые даже не замечали его вовсе, как будто он был частью фона. Чонгук замедлил шаг. Лицо его оставалось непроницаемым, но Тэхён заметил, как брови альфы сдвинулись, как пальцы сжались в кулак. — Что, не привыкли к такому? — Тихо произнёс омега, не глядя в его сторону. — Невыгодная картина, да? Пока власть упивается пирами и чревоугодием, обычным людям приходится бороться за каплю воды. Слова были резкими, может, даже грубыми. Он знал это. Но не мог сдержаться. Всё, что накопилось за эти дни, нашло выход. В городе, который был его когда-то. Среди людей, которые жили, как и прежде в нужде, в тени чужого богатства. — Королям всё равно на народ, — добавил он, уже спокойнее. — А вы — наследник трона. Значит, вы тоже один из них. Чонгук молчал. Несколько шагов они прошли в тишине. Только шум базара и лай далёкой собаки напоминали, что вокруг кипит жизнь. — Я вырос среди таких людей, — продолжил Тэхён. — Мы пили из колодцев, когда была вода, и спали втроём в одной комнате, когда был холод. Он замолчал, чувствуя, как в груди поднимается старая злость, как пальцы сжимаются сами по себе. Чонгук остановился. Он посмотрел на Тэхёна с выражением, в котором не было гнева, только тишина и странное, чуть потемневшее любопытство. — Если бы ты мог изменить это, — спросил он медленно, почти шепотом, — что бы ты сделал? Вопрос прозвучал неожиданно. Не как проверка или издёвка, не как подлая игра. В голосе не было ни надменности, ни отстранения, лишь усталость и искренний интерес. Как будто он действительно хотел услышать ответ. Хотел понять. Тэхён на мгновение замер, будто не сразу поверил, что услышал. Потом медленно выдохнул и поднял глаза, не отводя взгляда. — Я бы лепил, — сказал он просто. Чонгук чуть прищурился. — Лепил? — Да. Из глины, — Тэхён кивнул, и угол его губ дрогнул, будто он вот-вот усмехнётся, но не решился. — Знаете, чтобы глину можно было формовать, она должна быть сырой. Без воды она трескается, ломается. Как и человек. Если всё вокруг сухо, жёстко, без милости ничего не получится. Ни чаши, ни кувшина, ни хлебной миски. Останется только пыль. Он опустил взгляд, будто вспоминая. — Но стоит добавить немного воды, и глина оживает. Мягко поддаётся руке. Позволяет себя формовать. Вот так и с людьми. Им не нужны пиры или золото, не нужны храмы, полные ладана. Им нужна эта вода. Немного тепла. Немного покоя. Немного уверенности, что завтра не потухнет надежда. И тогда они сами станут красивыми сосудами, прочными, нужными. Он снова поднял взгляд. Теперь прямо в глаза Чонгуку. — Народ, как глина. Ему не нужна рука, что ломает. Ему нужна рука, что понимает, когда нажать, а когда отступить. Молчание между ними растянулось. Где-то вдалеке снова звякнул колокол. По узкой улице пробежал мальчик, неся поднос с лепёшками. Воздух дрожал от жары, и даже пыль казалась живой. — Ты говоришь, как ремесленник, — наконец сказал Чонгук. — Не как государственный советник. — А может, так и нужно, — тихо ответил Тэхён. — Может, если бы над троном размышляли не советники, а гончары, королевства бы не рушились так часто. Чонгук усмехнулся. Но усмешка эта была не насмешливой, а почти... уставшей. Он не ответил, только пошёл вперёд, и Тэхён, на секунду постояв, догнал его. Они свернули с базарной улицы в переулок, а затем ещё один, и город, такой шумный и живой, вдруг стал отступать. Дома стали ниже, постройки беднее. Улицу пересёк кот, мимо проехал тележник, лениво щёлкая поводьями. Кто-то на другом конце квартала звал по имени соседского мальчишку. Всё дышало обыденностью. Той самой, от которой так долго и отчаянно хотелось сбежать, но которая теперь казалась благословением. Сердце Тэхёна бешено заколотилось. Он увидел угол, увидел этот крошечный обвалившийся карниз, с которого в детстве срывал траву. И, когда, наконец, увидел дом, ноги сами понесли его вперёд. Он подбежал к старому, по-прежнему выцветшему ковру, что вместо двери закрывал вход. Сердце громко стучало в ушах. Руки дрожали. — Папа! — Закричал он, срываясь на плач. — Папа! Это я! Тишина. Несколько мгновений, как вечность. А потом внутри послышались шаги. Кто-то торопливо отодвинул ковер, и в проёме показался взрослый омега. Его лицо было уставшим, волосы спутанными, а глаза полными ожидания, застывшего между надеждой и страхом. Страхом того, что родной голос мог показаться. В следующее мгновение он рухнул на колени, обнимая сына так крепко, будто хотел вжать его обратно в себя. Как будто тело Тэхёна — это единственное, что могло доказать, что он жив, что он здесь, что всё это происходит наяву. — Малыш... — выдохнул он, прижимая его голову к груди. — Мой малыш... Тэхён обхватил его руками, уткнулся в знакомое, тёплое плечо, и наконец позволил себе заплакать по-настоящему. Следом вышел отец. Он глубоко вздохнул, будто пытался держать себя в руках. Несколько шагов и он оказался рядом, глядя на сына, склонившегося в объятиях супруга. Альфа не плакал. Нет. Но в его глазах было всё: и боль утраты, и ужас ожидания, и облегчение, что ударило сильнее, чем горе. Он положил ладонь на плечо сына, сдерживая дрожь пальцев. — Как ты… — голос сорвался. Тэхён не сразу смог ответить. Он всё ещё ловил воздух, не в силах совладать с собой. Слёзы, облегчение, усталость. Всё навалилось разом, осело в груди горячим, ноет… живым. Он дышал. Он был дома. — Я… — начал он, вытирая лицо рукавом. — Я убежал. Во время нападения. Сначала просто бежал, не оглядываясь, не думая, не чувствуя. Только песок, жара и надежда. Я долго шёл. Очень долго. Воды не было. Я думал, что умру там. И никто не найдёт. Но потом… Он запнулся, вдохнул, поднял голову и повернулся. Все взгляды обратились в ту же сторону, следом за ним. Чонгук стоял неподвижно. Он выглядел грозно. Бешенная аура не покидала его даже здесь, в переулке, среди простых домов и пыльных крыш. Альфа был широк в плечах, и даже в неброском одеянии простого путника, взгляд его казался тяжелым. Таким, что легко заставит любого опустить глаза. Не оружием, не словом, самой своей природой.  Тэхён обернулся к родителям. Глаза омеги всё ещё были влажными, губы дрожали, но голос стал крепче: — Он спас меня. В пустыне. Я бы не выжил без него. Альфа медленно подошёл ближе. Когда он оказался рядом, омега едва заметно напрягся, будто ожидая, что тот сейчас заговорит. Но он молчал. Он подошёл к папе омеги, чуть опустил голову, медленно, торжественно, как будто в знак уважения. Затем склонился к его руке и мягко коснулся её лбом, задержавшись. Несколько секунд. А потом... оставил на коже поцелуй. Папа Тэхёна резко выдохнул, словно кто-то ударил его в грудь. Супруг омеги чуть подался вперёд, будто собирался прервать этот жест, но не сделал этого. Жест был древний, старинный, уважаемый. Его совершали только те альфы, кто приходил просить руки у родителей. Только те, кто желал стать частью семьи. Только те, кто намеревался жениться на их детях. — Что это было? — Голос отца дрогнул. Чонгук не поднял взгляда сразу. — Я наследный принц Везерии, Чон Чонгук, — наконец произнёс он ровно. — И, если вы позволите, я пришёл просить благословения на союз с вашим сыном. Оба родителя замерли. Даже улица будто стихла, как если бы сам город затаил дыхание. Слова, прозвучавшие из уст альфы, ударили по ним сильнее любого известия.