Пустыня надежд

Старая комната была убога до боли. Потолок в копоти от вечного обжига, стены в трещинах, где известка давно осыпалась, обнажив серый камень. Возле печи теснились горшки и чаши: часть кривые, с трещинками по краям, часть недожжённые, брошенные, потому что не хватило дров или глина «повела» во время работы. В углу стоял гончарный круг, давно перекошенный, скрипучий, со следами засохшей глины, которая слоями облепила дерево. Стол, за которым они сидели, шатался, а вместо скатерти его покрывал лишь кусок мешковины, давно вытертый локтями и руками. В углу, на грубой полке, лежали две хлебные лепёшки, успевшие подсохнуть. Рядом корзина с тяжёлой, влажной глиной, накрытая тряпицей, чтобы не высохла. В воздухе стоял запах сырой земли, золы и глиняной пыли, горький и вязкий. В этом доме всё дышало ремеслом и бедностью: стены, руки, воздух. Семья омеги сидела, не притрагиваясь к столу. Никто не ел, никто не пил. Воздух был натянут, как струна. Каждый вдох давался с тяжестью. Отец смотрел прямо на наследника, не мигая. Пальцы его побелели, так крепко он сжал край стола. Папа-омега напротив, сгорбленный, бледный, будто бы силы покинули его, едва Чонгук вошёл за их порог. Наследник сидел за столом, не волнуясь, будто он и впрямь был не в доме бедняков, а в каком-нибудь зале дворца. Его осанка оставалась прямой, а на лице мягкая улыбка, в которой чудилось уважение, даже некоторая скромность. Но за этим вежливым покровом слишком ясно чувствовалась сила, неподвижная, глухая, как каменная глыба. Скажи нет… и он сломает тебе кости. Родители поняли, что удача покинула их жизни ещё тогда, когда услышали о нападении на караван. Изверги вырезали всех, не оставив ни единого выжившего. А разгоревшееся пламя радости потухло, стоило только понять, кто именно спас их дитя.  Его спас альфа с чёрными, как ночь глазами, смотрящими прямо в душу. От одного только взгляда все внутренности сворачивались в тугой узел. Даже взрослый альфа, отец Тэхёна, не мог справиться с этой аурой, с этой мощью заключённой в массивном теле. Теле, что делало вид, будто пришло с миром.  Будто наследник позволит им добровольно выбирать судьбу.  Смешно. Права на отказ у них не было. Как и сына. Его забрали ещё там. Выдернули из пустыни.  Благо жив. Вот только что же будет дальше?  Папа-омега невольно протянул руку, нашарил пальцы сына и крепко сжал, будто боялся, что стоит отпустить и его мальчика снова вырвут из рук, что он исчезнет, как мираж. Тэхён не сопротивлялся. Его ладонь была тёплой, дрожащей, тонкие пальцы скользнули между натруженных, шершавых рук родителя. Он чувствовал, как ногти вдавились в кожу, но не отдёрнул. Знал, что эта боль не сравнима с той, что сжимала сердце папы. — Малыш… — сорвалось с дрожащих губ почти беззвучно. Голос дрогнул, будто бы в горле стоял комок. Глаза, усталые и покрасневшие от бессонных ночей, вдруг наполнились влагой. Он моргнул, раз, другой, пытаясь удержать её, но слёзы всё равно скатились по щекам, оставляя мокрые дорожки на коже. Папа вытер лицо ладонью, но слёзы всё равно катились, несмотря на усилия. Он снова сжал руку сына, будто собираясь набраться из неё хоть капли сил, и наконец поднял глаза на Чонгука. Голос дрогнул, но прозвучал твёрже, чем он сам ожидал: — Зачем… зачем вам именно он? Среди всего этого мира, среди сотен знатных и сильных омег… зачем именно наш мальчик? Чонгук не спешил с ответом. Скользнул взглядом к Тэхёну и обратно. Его спокойствие было невыносимым для жителей этого дома. — Потому что это решено за нас, — произнёс он ровно, мягко, будто объясняя очевидное. — Ваш сын не случайность. Он то, что было предсказано. Он — мой союз. Омега вздрогнул, пальцы сильнее стиснули ладонь Тэхёна, словно пытаясь отгородить его от этих слов. — Союз? — выдохнул он. — Вы говорите о нём, как о предмете. Как о сосуде! Отец омеги, что тоже сидел рядом, сжал губы, в глазах сверкнуло отчаяние. — А если я скажу «нет»? Если мы не дадим благословения? — Впервые послышался низкий, хриплый голос. Чонгук перевёл взгляд. — Тогда он всё равно будет моим. Я понимаю ваши слова, — сказал он спокойно. — Но и вы должны понять. От этого союза не отвернуться. Так решено пророчеством, так решено судьбой, так решено королём. Ваш сын будет рядом со мной. Хотите вы этого или нет. — И чтобы ваша утрата не была такой горькой, — продолжил Чонгук, чуть приглушив голос, — вы получите всё, что только можно пожелать. Землю, достаток, золото. Я обеспечу вас, чтобы вы больше никогда не знали нужды. Тишина снова легла, тяжёлая и удушающая. Папа-омега зажал рот ладонью, чтобы не сорвался стон, и опустил голову, пряча слёзы. Тэхён почувствовал, как рука дрожит, и сам едва не сорвался, но не мог. Взгляд Чонгука, тёмный, неподвижный, держал его на месте, как оковы. И всё же отец нашёл в себе силы произнести: — Мы не торгуем сыном. Запомните это. Он не вещь. Он наш ребёнок. Чонгук не рассердился. Наоборот, глаза его чуть смягчились, но в голосе зазвучала сталь: — Ваш ребёнок — моя судьба. Это не покупка. Это возмещение. — Возмещение? — голос отца сорвался, стал громче, грубее. — А вы знаете, Ваше Высочество, как у нас говорят? Тот, кто платит за чужого ребёнка, не муж ему, а хозяин. Не семья, а купец! — Он ударил ладонью по столу, от чего тот жалобно скрипнул. Чонгук медленно поднялся из-за стола. На миг он задержал взгляд на отце Тэхёна. Тот сидел, стиснув челюсть, пытаясь скрыть дрожь. Затем перевёл глаза на омегу. В его тоне не было угрозы, только ровная, холодная неизбежность: — Пора. Я и так сделал для тебя услугу. В замке давно могли хватиться моего отсутствия. Возвращаться нужно немедленно. У Тэхёна словно сердце вывернуло. Тишина ударила по ушам. Он обернулся на родителей. В глазах папы стояли слёзы, отец глядел пустым, отрешённым взглядом, будто его душу уже вырвали из тела. Он сжал его руку до боли, так что костяшки побелели, и казалось, если отпустит, то навсегда потеряет сына. Но всё же… Тэхён осторожно, медленно высвободил пальцы. Отец не хотел отпускать, словно руки сами вцепились намертво, но сын накрыл дрожащую ладонь своей второй рукой, склонился и прошептал еле слышно: — Простите… но так будет безопасней для всех. Эти слова прозвучали, как приговор. Отец окаменел от сказанного, папа отвернулся к стене, и его плечи тут же затряслись. Родители готовы отдать жизнь, защищая своё дитя.  Но ребёнку эта жертва не нужна.  Наследник выпрямился, сделал шаг к Тэхёну и произнёс тихо, так, что слова звучали почти мягко: — Я знаю… для вас это горечь. Но я не враг ему. Не враг и вам. Я забираю его, но вместе с этим оставляю вам спокойствие и достаток. Никто больше не посмеет коснуться вашей семьи. Голос его стал ещё мягче, почти человеческий, без каменной суровости, с которой он говорил раньше: — Запомните… он всегда будет вашим сыном. Он наклонился чуть ближе к Тэхёну, и в его взгляде мелькнула едва уловимая тень то ли жалости, то ли собственнической теплоты. — Пора, — сказал, осторожно взяв того под локоть.  Альфа не хотел более задерживаться. Чужое горе не питало в нём радость. От этого хотелось закрыть глаза и забыться. Чувствовать себя извергом, что пришёл в дом к людям и отобрал самое дорогое, что у них было, наследнику не понравилось. Старший омега подскочил, чтобы в последний раз прижаться. Чтобы в последний раз оставить мокрый поцелуй на розовой щеке. Чтобы в последний раз взять за руки, крепко сжимая ладошки в своих.  Чтобы проститься.  Вернулись они тем же путём, что и пришли. Только в этот раз их провожал горький плач за спинами. В замке уже готовились к обеду. Их отсутствие благополучно проглядели.  Тэхён шёл за Чонгуком быстрым шагом, стараясь не отставать. Коридоры замка казались бесконечными: высокие потолки, мягкий свет от факелов в канделябрах. Каменные стены и величественные колонны, ковры глушили звук шагов, от чего всё вокруг будто утопало в тишине. Они остановились у двери из тёмного дерева, отделанной металлическими узорами. Чонгук обернулся, посмотрел на него и, чуть приподняв бровь, отступил в сторону, пропуская вперёд. — Твоя, — произнёс он коротко. Тэхён нерешительно потянул за ручку. Дверь открылась мягко и бесшумно. Комната была просторная, светлая. Высокое окно выходило в сад, где виднелись кроны деревьев и фонтаны. Кровать застелена белоснежным бельём, рядом стоял резной шкаф и небольшой столик. У стены полки с книгами, несколько кувшинов с водой, даже ваза с живыми цветами. Тэхён стоял, не решаясь ступить дальше. В груди всё ещё горело воспоминание о том, как они прощались с родителями. Чонгук заметил его колебания: — Я знаю, ты думаешь, что всё потерял. Но у тебя осталось главное — родители будут жить в достатке. И ты тоже. Это не худшая судьба, поверь. Его голос не был жестким. Наоборот, в нём сквозила сдержанная жалость, словно он действительно хотел смягчить удар. Он сделал паузу, посмотрел прямо на омегу и сказал ещё тише: — Обед мы пропустим. Отдохни после дороги, я вижу, что ты в расстроенных чувствах. Сегодня вечером будет ужин. К тебе придёт мой слуга и поможет собраться. Он задержал взгляд на лице Тэхёна, будто проверяя его реакцию. — Отомри, мышонок. Всё будет хорошо. Мне больше нравится, когда ты пытаешься меня укусить своими маленькими зубками. Так я вижу, что ты в порядке.  Тэхён не ответил. Губы его сжались в тонкую линию, и он отвернулся, будто все эти слова не касались его вовсе. Но внутри закипало «Мышонок? Как он смеет так разговаривать со мной? Будто я какая-то игрушка, а не человек. Он отобрал меня у родителей, лишил их последней радости, а теперь говорит так, словно сделал одолжение». Он чувствовал, как к горлу подступает злость, но сдержал её. Пусть Чонгук думает, что его слова приняли молча. Пусть верит, что омега смирился. Наследник задержал на нём взгляд, потом отступил и мягко притворил дверь. В комнате сразу стало тихо. Тишина была плотной, как одеяло, только сердце стучало слишком громко. Тэхён подошёл к окну, сел на подоконник. Внизу шумел сад, журчала вода в фонтанах, но вся эта красота казалась чужой, отталкивающей. Роскошь, которой он не хотел. Всё, что когда-то было родным — запах глины, низкий голос отца, шершавые руки папы вдруг стало бесконечно далёким. Он уронил голову на колени, сжал пальцы до боли.  Сколько прошло времени он не знал. К вечеру подоспел обещанный слуга. Тишину нарушил осторожный стук в дверь. Ровный, негромкий. — Позвольте войти? — донёсся мягкий голос. Дверь приоткрылась, и внутрь вошёл молодой омега. Миловидный, с ясными глазами и красивой улыбкой, он двигался уверенно, но без лишней спешки. Его одежда была проста, но чиста, а в жестах чувствовалась мягкость. Он чуть склонился, соблюдая вежливость: — Добрый день. Меня зовут Чимин. Я назначен помочь вам, — голос его звучал уважительно, спокойно. — Если угодно, я помогу собраться к ужину, чтобы всё было достойно. Чимин вошёл в комнату легко, будто не в покои будущему мужу наследника, а в дом к доброму знакомому. Он не суетился, но двигался так, что от него словно исходило спокойствие. — Вам удобнее будет, если я помогу выбрать одежду? — мягко спросил он, открывая створки шкафа. Там висело несколько нарядов — простых, но добротных. — Ваш размер мне передали заранее. Он говорил спокойно, без заискивания, как человек, который уважает, но не подлизывается. Тэхён наблюдал за ним, не зная, чего ожидать.  — Вам, наверное, тяжело здесь, — сказал Чимин, подбирая наряд и скользнув взглядом на Тэхёна. — Но я постараюсь сделать так, чтобы вам было чуть проще. Он улыбнулся, искренне, по-доброму. Тэхён на миг растерялся, омега не привык к такой лёгкости. — Спасибо, — выдохнул он почти неосознанно. Чимин положил выбранный наряд на кровать и вдруг, понизив голос, словно заговорчески, добавил: — Что вы! Не за что! Вы у нас самый желанный и долгожданный гость. Мы ждали вашего появления как манну небесную, — искренне улыбается, расправляет несуществующие складки.  — Прости? — Тэхён аж дар речи потерял. — Слуги любят Его Высочество, — продолжил он, чуть тише, словно делился сокровенной правдой. — Потому что рядом с ним мы впервые поверили, что будущее может быть другим. Его доброта полная противоположность отцовской жестокости. Он защищает даже нас, самых мелких. Тэхён молчал, глядя на него с лёгким недоумением. — Вот почему все ждали вас, — Чимин улыбнулся мягко, и в этой улыбке не было ни тени фальши. — Пророчество говорило, что появится омега, предназначенный для наследника. И когда это случится, королевство обретёт величество. Наследнику нужен кто-то, кто станет его сердцем.  — Что-то я не заметил хвалёную доброту, о которой ты говоришь, — омега хмурится. Они точно об одном и том же человеке говорят? — А как же? Его Высочество утром просил меня прикрыть, пока вы будете отсутствовать, — Чимин возмущённо пыхтит. — Он сказал, что отведёт вас к родителям. К родителям, которых должны были казнить за то, что скрывали вас от короны. Как видите, никто об этом не знает. Разве может плохой человек так поступить? — Родителей… — Тэхён опустил взгляд, сжав пальцы в кулак. Сердце неприятно кольнуло, вспоминая прощание. — Он вырвал меня у них. Ты называешь это добротой? Чимин на мгновение смутился, но быстро справился с собой. — Он не мог поступить иначе, — сказал тихо, но твёрдо. — У него не бывает выбора. Вы думаете, ему легко? Что он наслаждается тем, что забирает вас у семьи? Нет… — Чимин качнул головой. — Но он всё равно отвёл вас к ним. Чтобы вы смогли проститься. А ведь мог и не делать этого. Тэхён поднял глаза, в которых смешались злость и растерянность. — Значит, он просто даёт подачки, чтобы его ненавидели меньше? — Чтобы вы знали: это не подачки, он слышит вас, — мягко ответил Чимин. — Поверьте… Его Высочество не похож на своего отца. Он не берёт ради власти. Он берёт потому, что верит, что так будет лучше. Для вас. Для всех. Тэхён усмехнулся криво: — Лучше? Для меня? Сомневаюсь. Чимин не обиделся, только чуть наклонил голову, будто признавая его право злиться. — Может, вы и правы. Сейчас всё выглядит ужасно. Но я видел, как он смотрит на вас. — Голос даже не дрогнул. — Это не взгляд воина, что завоёвывает трофей. Это… что-то другое. Тэхён резко отвёл глаза к окну, будто Чимин коснулся слишком опасной темы. Внутри же всё неприятно сжалось. Всплыла та минута, когда Чонгук наклонился и сказал: «Отомри, мышонок…» Он не хотел вспоминать этот странный оттенок теплоты в голосе альфы. — Ты ошибаешься, — глухо бросил он, будто защищаясь. — Он не смотрит. Он держит. Как цепью. Чимин вздохнул и улыбнулся так, будто не обижался на его слова, а просто видел перед собой напуганного мальчишку. Он не стал спорить дальше, лишь легко пожал плечами и подошёл к кровати, где уже разложил наряд. Его пальцы провели по белой, сияющей ткани, и он кивнул с удовлетворением: — Этот подойдёт лучше всего, — после развернулся и с прищуром посмотрел на омегу. — Вам помочь снять этот невзрачный наряд? — Я сам, — громко возмутился в ответ. Тэхён обиженно запыхтел, быстро снимая с себя утренний подарок наследного принца и отбрасывая в сторону. Наряд, что подготовил для него Чимин, был из тончайшего шёлка, струившегося при каждом движении, словно вода. На вороте и рукавах вышивка тонкой серебряной нитью переливалась едва заметно, придавая праздничности, но не вычурности. Слуга подал ему балахон, помогая продеть руки в широкие рукава. Ткань прохладой окутала кожу.  Чимин отступил на шаг, оценивающе посмотрел и улыбнулся: — Красота, — произнёс тихо, будто сам себе. Тэхён почувствовал, как по коже пробежал жар, и тут же отвернулся к окну. — Пойдёмте, — мягко сказал Чимин, бережно протягивая руку, будто предлагая, а не приказывая. — Я провожу вас в зал. Когда они подошли к высоким дверям, Чимин кивнул, и двое стражников распахнули створки. Зал встретил Тэхёна светом и шумом. Высокие окна, украшенные витражами, пропускали последние лучи заката. На длинном столе уже стояли блюда и кубки, а за ним сидели люди. Во главе сидел сам Король. Его фигура была прямая, словно высеченная из камня, лицо суровое, глаза холодные и внимательные. По правую руку, спиной к входу, находился его муж, омега с ровной осанкой, излучающий спокойствие и мягкую силу. Слева место наследника. Чонгук поднялся, и, не скрываясь от внимательных глаз придворных, шагнул навстречу. Он отодвинул приготовленный для Тэхёна стул рядом с собой. — Прошу, — сказал негромко, но так, что слышали все. Чимин чуть склонился к Тэхёну и шепнул: — Теперь все смотрят только на вас. Не бойтесь. Король медленно отставил кубок. Взгляд, тяжёлый и хищный, остановился на Тэхёне. — Ваше здоровье оставляет желать лучшего, — прозвучал его голос. Глухой, низкий, будто из-под сводов каменной башни. Тэхён вздрогнул, но всё же поднял глаза. Силы хватило только на короткий взгляд, и всё же этого оказалось достаточно. Король словно прожёг его насквозь. — Первый день в замке, а уже слегли с плохим самочувствием, — медленно сказал он, и зал погрузился в тишину. — Разве так выглядит избранный из пророчества? Чонгук спокойно ответил, прежде чем холодный приговор короля мог впиться глубже. Его голос прозвучал ровно, но с такой стальной твёрдостью, что по залу прошёл едва уловимый ропот: — Ваше Величество, позвольте мне заметить, — он сделал шаг, вставая рядом с Тэхёном, положил ладонь на спинку его стула, будто невидимым жестом обозначая защиту. — Его дорога была долгой, а сердце – тяжёлым после нападения. Не стоит судить столь поспешно. Король прищурился, но Чонгук не отводил взгляда, хотя почтительно кивнул головой. Он чуть склонился к омеге, помогая ему сесть, осторожно придержал за локоть, чтобы движения выглядели плавными и уверенными. В зале это выглядело как забота, но для Тэхёна ощущалось, словно цепкая защита, которая не позволяла ему остаться один на один с ядовитым взглядом короля. — Немедленно подайте еду для моего омеги, — бросил Чонгук, и его голос мгновенно наполнил зал, как звук удара по металлу.  Слуги тут же склонились и зашевелились, поспешно наполняя серебряные блюда фруктами, ставя перед Тэхёном кубок с водой и тарелку с тёплым, ароматным супом. Король лишь надменно улыбнулся, осматривая омегу, словно хищник увидевший добычу. Тэхён эти взгляды намеренно игнорировал. Он уткнулся взглядом в тарелку и принялся не спеша есть, хоть руки и подрагивали.  Король сделал паузу, затем медленно откинулся на спинку резного трона. Его губы изогнулись в усмешке, холодной и острой, как лезвие ножа: — Забавно… но у меня вопрос, — он подался чуть вперёд, упершись локтями в стол. Тишина снова натянулась, как струна. — Передо мной сидит омега, которому пророчат судьбу мужа короля. Но скажи мне, Чонгук… разве ты уверен, что он чист? Что перед тобой не испорченный товар? Последнее слово повисло в воздухе, ударив по ушам так громко, что Тэхёну показалось даже факелы дрогнули от него. Его пальцы судорожно сжались в ткань балахона. В груди всё похолодело, будто кто-то разлил ледяной омут прямо в сердце. Чонгук даже не моргнул. — Ваше Величество, — сказал он низко, спокойно, но так, что каждое слово звенело, как удар меча. — Никто не посмеет ставить под сомнение его честь. Он подчеркнул последнее слово так, что некоторые придворные невольно опустили глаза. Тэхён хотел провалиться сквозь землю. Щёки горели от унижения, дыхание сбилось, а сердце гулко колотилось в груди. Вдруг под столом тёплые пальцы обхватили его ладонь. Чонгук. Жест был таким спокойным и уверенным, что Тэхён вздрогнул от неожиданности. Альфа не сжал руку слишком крепко, наоборот, позволил пальцам омеги утонуть в его ладони, будто говоря: "Не бойся. Я рядом." Король сделал несколько неторопливых глотков вина, и тишина, казалось, стала гуще. В зале слышалось лишь мерное позвякивание кубка о камень его перстня. — Сын мой, — голос его был низким, вязким, как смола. — Ты слишком горячо встал на защиту своего омеги. Но неужели думаешь, что пророчество оправдывает всё? Он лениво скользнул взглядом по Тэхёну, словно по диковинной игрушке, и прищурился: — Красив… да. Но я вижу, что слаб. Хрупкий. Смотрит в пол, боится взглянуть в глаза. Разве это союзник? Разве это сердце будущего правителя? В зале повисла тишина. А после послышался сдержанный смешок одного из приближённых лордов. Тэхён сжал зубы так сильно, что заныло в висках. Его ладонь в руке Чонгука дрогнула, словно умоляя не продолжать. — Омега, что сидит рядом со мной, — наследник наклонился чуть ближе, и на миг их плечи коснулись, — сильнее, чем вы думаете. И честь его чиста, и душа его чище, чем у половины тех, кто сейчас смеет сидеть за этим столом.  Его глаза метнулись к тому лорду, что позволил себе насмешку, и тот поспешно отвёл взгляд, пряча лицо за кубком. — А если кто-то посмеет ещё раз усомниться в нём, — голос Чонгука понизился, но в нём звенела угроза, — он усомнится во мне.   — Ты дерзок, сын, — произнёс король, поднимая кубок. — Но, пожалуй, в этом есть кровь моей породы. Альфа скривил губы в усмешке, но не стал больше поднимать тему. Лишь отпил из кубка и махнул рукой, позволяя продолжить ужин.