Выбирая себя

That I'd fallen for a lie?

You were never on my side

Fool me once, fool me twice

Are you death or paradise?

Now you'll never see me cry

There's just no time to die

Гермиона не знала, сколько дней провела в этой грязной, холодной камере. Свет сюда почти не доходил, и вскоре она перестала понимать, день сейчас или ночь. Она больше не различала, сколько часов спит, а сколько бодрствует. Она старалась занять свой разум. Вспоминала школьные заклинания, каждое выученное определение, каждый факт, который когда-то казался ей невероятным. Переводила на французский свои скачущие мысли, решала про себя задачки. Конечно, в самом начале она отчаянно искала способ выбраться. Но со временем поняла: выхода нет. Она не собиралась сдаваться, но решила, что главное — сохранить ясность мыслей, чтобы в нужный момент воспользоваться любой возможностью. Но оставаться в здравом уме было непросто. Каждый раз всё начиналось одинаково: дверь открывалась с резким скрипом, и кто-то из них входил. Иногда они приходили все вместе: Малфой-старший, Паркинсон, Роули и Яксли. Она никогда не знала, кто будет её мучителем в следующий раз. Холод неизвестности пробирал её до костей. Они приходили поиграть с ней. Им доставляло удовольствие видеть её измождённой, усталой, грязной, с растрёпанными волосами и взглядом, в котором читалась ненависть. Им нравилось, как она огрызалась и плевала им в лицо. Они делали вид, будто хотят выбить из неё информацию. Она не выдала ни слова. Закрыла свой разум от них так, как умела, жалея, что не могла сделать то же самое со своим телом. Они издевались над ней со смехом. Оставляли на коже мелкие порезы, а потом поливали их водой, чтобы вызвать боль, но она только сильнее стискивала зубы. Они применяли Круциатус, заставляя её корчиться на полу, прикусывая губы до крови. Когда боль накрывала так, что она больше не могла издать ни звука, они поднимали её и усаживали на стул. Её тело было тяжёлым и чужим. Она больше не могла им управлять. И тогда, в полумраке, Гермиона видела его. На лестнице, в тени у входа в камеру, стоял Драко Малфой. Бледный, сгорбленный, словно сам был пленником этого места. Она знала, как нелепо это было — надеяться, что он однажды не выдержит и сделает хоть что-то. Это стало единственной привычкой: искать в его глазах хотя бы намёк на то, что он видит её боль. Ведь они оба знали, что будет дальше. Кто-то из Пожирателей поднимал палочку и произносил заклинание, лишавшее её воздуха. Горло сжималось, глаза наполнялись слезами, и мир расплывался. И тогда — каждый раз — она видела, как он отворачивается и уходит, не в силах смотреть. Она ненавидела его за возможность выбирать. А значит, делать вид, что всего этого просто не существовало. У неё такого шанса не было. Наконец наступала спасительная темнота. Когда она приходила в себя, всё тело болело. На бёдрах оставались кровавые потёки и следы чужих пальцев. Гермиона ползла в угол камеры, к жестяному тазу с грязной водой. Умывалась дрожащими руками, стирая кровь и запах их прикосновений. Каждый раз, закрывая глаза, она видела его лицо. Драко Малфой. Его взгляд — сломленный, потерянный. В момент, когда он неподвижно стоял и смотрел, как её ломают, как умирает её вера в мир. С каждым её пробуждением от боли внизу живота это чувство только росло. Она начинала верить: всё это — его вина. Гермиона оставалась в этом кошмаре из-за его бездействия.

***

— Почему ты не рассказываешь всех подробностей? — Гарри не унимался. — Ты же хочешь, чтобы они получили справедливое наказание. Гермиона хмыкнула, продолжая идти по коридору. Ей не терпелось выйти из здания Министерства и заглушить в голове голоса журналистов, которые до сих пор звучали эхом. — Нет, — только и сказала она. — Но почему? Даже мне ты не рассказываешь, что они с тобой сделали. Гермиона остановилась и посмотрела на него, в его зелёные глаза, полные боли и негодования. — Если я расскажу, Гарри, — сказала она тихо, — к твоим ночным кошмарам добавится ещё один. — Но я переживаю за тебя! Я хочу, чтобы они заплатили! — в голосе Гарри слышалась беспомощная злость. Гермиона вздохнула. Иногда ей казалось, что эта ноша на плечах была такой тяжёлой, что она больше не сможет подняться с кровати. Но она продолжала жить. — Мы видели уже десятки судов. Помнишь, что рассказывали жертвы? Насилие, пытки, убийства, — и что? Виновным дали год заключения, а тем, кто страдал от их рук, придётся всю жизнь прятаться от унижения. Никто никогда не увидит мою слабость, Гарри. Никто. Она замолчала. Последнее время у неё едва хватало сил на маленькие битвы с несправедливостью, и тратить их на спор с лучшим другом казалось пустой тратой энергии. — Но… Гермиона, что я могу сделать для тебя? — спросил Гарри, в его голосе звучало отчаяние. Он рассказывал, как чуть не сошёл с ума, пока она была в плену. — Всё в порядке, Гарри, — шёпотом сказала она и подошла к нему ближе, крепко обняв. — Я буду в порядке. Гарри кивнул и прижал её к себе, не желая отпускать. — Не скажешь, куда направляешься? Гермиона покачала головой. — Ты сам знаешь, что Пожиратели очень скоро будут на свободе. Лучше, если никто не будет знать, где теперь живут мои родители. — Но ты думаешь, что сможешь восстановить им память? — Да, Гарри. Я уверена. Они стояли ещё немного, не размыкая объятий, они цеплялись друг за друга, как будто в этом мире больше никого не осталось. — Удачи тебе, Гермиона. Возвращайся скорее, — сказал он напоследок и поцеловал её в макушку. — Конечно, Гарри, — ответила она, улыбнувшись сквозь не проходящую, бесконечную печаль. В тот день она впервые задумалась о том, что никогда не сможет спокойно жить в мире, где Паркинсон, Яксли и Роули на свободе и вольны делать всё, что им вздумается. Ни за что.

***

Первым приобретением для её нового офиса стала пробковая доска во всю стену. Уволившись из Министерства, Гермиона наконец смогла уделять больше внимания своему «хобби». Три колдографии из их личных дел: Паркинсон, Яксли, Роули. Это было только начало. Гермиона подошла к делу основательно: доска постепенно заполнялась информацией — где они бывают, с кем встречаются, как зарабатывают деньги и на что их тратят. Она знала о них всё. Слежка началась сразу после их выхода из Азкабана, хотя тогда она ещё не понимала, что сделает с этим знанием. Теперь же план становился всё отчётливее. Она могла часами сидеть за столом, уставившись на их лица, и снова переживать всё, что случилось с ней там. Возможно, если бы она просто сорвала эти колдографии и выбросила в мусор, огонь мести однажды потух бы. Но Гермиона хотела не этого. Все трое продолжили заниматься грязными делами: сбыт наркотиков, торговля домашними эльфами, увеселительные заведения для мужчин, где часто работали несовершеннолетние. Всё это происходило под носом у Министерства. Деньги и связи бывших Пожирателей делали их почти неуязвимыми. Но оставался один вопрос: почему на доске не было колдографии Драко Малфоя? Она не могла ответить на него даже себе. Несколько раз рука тянулась прикрепить и её, но что-то внутри не давало ей сделать это. Малфой не должен был оказаться среди них. Гермиона следила и за ним. Он не ввязывался в грязные дела и вообще казался другим человеком. Занимался развитием своего бизнеса и благотворительностью, посещал вместе с матерью Министерские мероприятия и держался в стороне от скандалов. Каждый раз, когда они случайно пересекались (конечно, случайным это казалось только ему), Малфой опускал глаза, будто не мог выдержать её взгляда. И каждый раз, вспоминая это, она снова убирала его колдографию в ящик. В её плане не хватало последнего штриха. Она уже приняла решение, что убьёт их всех. И не чувствовала никакого сожаления по этому поводу. Но отправиться за это в Азкабан? Нет, она и так достаточно пострадала от их рук. Решение пришло само собой. Малфой постучал в её офис и попросил о помощи. Теперь Гермиона знала, кто станет главным действующим лицом во всём, что произойдёт дальше.

***

Гермиона пробралась в дом Паркинсона в пятницу вечером незадолго до его возвращения. Этот особняк на окраине Лондона был его личным убежищем — здесь он позволял себе всё то, на что в родовом поместье рядом с женой не решился бы. Охраны почти не было, лишь несколько заклинаний, с которыми Гермиона легко справилась. Эльфы появлялись только в дни, когда он отсутствовал. Она изучила каждую деталь его распорядка. Сейчас она сидела в тени у камина, сжимая в руке его палочку, которую сняла с полки у двери — там он обычно бросал её, едва переступив порог. И ждала, когда он переоденется в спальне на втором этаже и спустится вниз. Шорох шагов на лестнице заставил Гермиону крепче сжать древко, хотя в этот вечер она не планировала им пользоваться. Паркинсон вошёл в гостиную, налил себе огневиски и тяжело опустился в кресло. Откинул голову на спинку, устало выдохнул, раскинув руки на подлокотниках. Она вышла из тени. — Грязнокровка? — его голос прозвучал лениво, с оттенком брезгливой издёвки. — Вот это сюрприз. — Он ухмыльнулся, в его глазах мелькнула тень любопытства. — Решила напомнить о себе? — Он провёл по ней оценивающим взглядом, в котором сквозила похоть. — Ты всё ещё крепкая штучка, Грейнджер. — Его голос стал ниже. — А как ты кричала, помнишь? — Он рассмеялся тихо и зло, привалившись к подлокотнику. — Пришла за новым раундом? Гермиона шагнула ближе. Его слова вызывали в ней отвращение, но взгляд оставался холодным. Паркинсон дернул плечами, чуть выпрямился, ожидая ответа. — Ну же, чего молчишь? — Он хмыкнул. — Ты хоть понимаешь, что делаешь? — Он чуть сузил глаза, в голосе прозвучало раздражение. — Я не буду церемониться, если ты… Его взгляд скользнул к двери, и он резко нахмурился. — Где моя палочка? — Голос стал настороженным. — Ты что, думаешь меня запугать? — Его лицо исказилось от ярости, но в глазах мелькнул страх, который он тут же попытался скрыть. — Это всё было по приказу, Грейнджер! Война! Ты сама знаешь! — Он начал говорить быстрее, сбивчиво, как будто слова могли отогнать опасность. — Я… я могу заплатить тебе. Сколько хочешь. Только отпусти меня. Гермиона подняла его палочку так, чтобы он видел, и резким движением переломила её пополам. Обломки со стуком упали на пол. — Всё, что я хочу, — услышать, как ты задыхаешься, — сказала она, глядя прямо в его глаза. Паркинсон застыл, пальцы впились в подлокотники, тело его дрожало. — Пожалуйста… Грейнджер… — голос его сломался, стал хриплым, как у запертого в клетке животного. — Я… я всё исправлю… Гермиона подняла ладонь, наполняя её магией, и медленно сжала пальцы в воздухе. Один за другим. Власть, которую она никогда раньше не чувствовала так остро, обрушилась на него. Всё-таки не зря она тренировалась несколько лет, чтобы научиться использовать настолько тёмное и сложное заклинание без палочки. Паркинсон захрипел, его глаза расширились, руки метались в поисках опоры. Он пытался вдохнуть, но она не позволяла. Гермиона смотрела, как его тело судорожно бьётся в кресле. Ни жалости, ни сомнений. Только облегчение и тихое, хищное торжество. Когда его взгляд помутнел, она задержала этот миг — её триумф. Потом медленно разжала пальцы. Он обмяк, безвольной куклой свесился на спинку кресла. Она подошла ближе, посмотрела в его мёртвое лицо. Его страх и жалкие оправдания всё ещё звучали в её голове. — Осталось два, — тихо сказала она, отчего-то снова не учитывая Малфоя. Достала свою палочку и мягким движением наложила на комнату заклятие заморозки, чтобы его тело начало разлагаться позже. Пусть в Аврорате думают, что смерть настигла его в субботу вечером. Как раз в то время, когда у неё были другие планы.

***

— Почему, Гермиона? — Малфой смотрел на неё, всё ещё стоя абсолютно голым с поднятыми руками. Теперь он знал всю историю. — Почему их ты убила заклинанием удушения, а на меня направляешь палочку? Гермиона не сразу нашла, что ответить. — Я не хотела, чтобы ты… страдал. Малфой хмыкнул: — Но ты всё равно собираешься меня убить? Зачем? — Гарри уже подозревает тебя из-за записки, которую я подложила. Завтра я приду к нему и расскажу, что вышла на твой след и он ведёт на чёрный рынок. Авроры быстро выяснят, что ты купил портключ, и решат, что ты покинул Британию. — А-а… — до него начало доходить. — Со временем дело закроют. Все убийства повесят на меня, а ты выйдешь сухой из воды. Всё это время моё тело будет гнить где-то далеко отсюда, в безымянной могиле. Но что насчёт Скримплера? Ты просто придумала эту историю, да? Гермиона кивнула. — Я думала, что ты согласишься сбежать вместе со мной и для этого купишь портключ, но ты упрямился. А потом сам преподнёс мне недовольного клиента, чем я и воспользовалась. Если честно, я даже не знаю, жив ли он. — То есть тебя никто не преследовал? — спросил Малфой, пытаясь скрыть неверие в голосе. — Тут я не соврала. Гарри и правда отправил одного из своих головорезов следить за мной. Он мне больше не доверяет. Именно поэтому я не могла без доказательств сказать, что напала на твой след. Гарри всё проверит. — Хороший план, Грейнджер, — он мягко улыбнулся. — Ты как всегда гениальна. Но ведь ты можешь просто отпустить меня. Я уеду. А ты провернёшь всё то же самое. — Нет. Я уже всё решила. Так будет правильно, — её рука дрожала. И Гермиона понимала, что у него была тысяча возможностей выбить палочку и переломить ситуацию в свою пользу, но он этого не делал. Малфой внимательно следил за каждым её движением, улавливая малейшие колебания. — Ты можешь поехать со мной. Давай оставим всё это позади и начнём заново. — Зачем? — Я не хочу умирать, — Малфой усмехнулся. — И, честно говоря, оставлять тебя одну не входило в мои планы. У нас может быть нормальная жизнь. Разве этого недостаточно? — Недостаточно. — Она стояла на своём. Малфой нахмурился, а потом серьёзно спросил: — Тебе станет легче, если ты убьёшь меня? Гермиона надеялась, что да. — Подумай хорошо, Грейнджер. Принесёт ли это тебе покой? Ты сможешь жить с этим грузом? Она сорвалась: — Ты смотрел, Малфой! Каждый день видел, что они делали со мной, и ничем не помог. А сейчас пытаешься заставить меня испытывать вину?! — Хорошо, — голос звучал покорно. Он медленно опустился перед ней. Голый, уязвимый. Он стоял на коленях, но почему-то поверженной чувствовала себя она. — Что ты делаешь? — прошептала она. — Если тебе станет легче — сделай это, — сказал он, едва слышно. — Я приму всё, Гермиона. Он не поднимал головы. — Ты заслуживаешь своё возмездие. — Он тихо выдохнул, сжимая пальцы в кулаки. — Всё, что ты сказала, — правда. Я был трусом и слабаком. Мне было страшно, что отец выместит злость на матери, если я вмешаюсь. Тогда у меня совсем не осталось сил. И я ненавижу себя за это каждый день. Какой во всём этом был смысл, если сейчас они оба мертвы, а ты несчастна? По её щеке покатилась горячая слеза. Она вспомнила все те дни, когда он так же стоял перед ней на коленях и просил прощения за всё, что сделал с ней. А точнее — за всё, что не сделал. И она ни разу не сказала, что прощает. А теперь пришло время закончить со всем этим. Но ей было невыносимо больно. Гермиона едва держалась на ногах, останавливая себя от того, чтобы схватиться за грудь, которая горела огнём, и упасть рядом с ним, рыдая. Она сильная. Почти десять лет она шла к этому. Не время отступать. — Не бойся, любовь моя, — сказал он спокойно. — Мне не будет больно. Она пыталась вспомнить, почему ненавидит его. Но в голове всплывали лишь все те дни и ночи, которые они провели вместе. Когда он держал её за руку, не давая упасть во мрак ночных кошмаров. Когда готовил ей по утрам завтрак. Когда приносил её любимые белые пионы. Когда читал ей вслух, гладя её волосы. Когда переносил её на руках с дивана, где она засыпала под его тихий голос. Всё это складывалось в сотни и тысячи моментов. Иногда огромных, иногда крошечных. И от этого она забывала, что ненавидит его, и начинала ненавидеть себя. Как она могла променять желание мести на его любовь? Кем это делало её? Малфой терпеливо ждал своей смерти от её руки, потому что хотел, чтобы ей стало легче. Кем это делало его? Гермиона запуталась. По щекам не переставали бежать слёзы, и она начала задыхаться. Ей хотелось вдохнуть как можно глубже и перестать быть собой. — Гермиона, ты слишком много думаешь, — сказал он, и в его голосе не было ни страха, ни сожаления. — Я заслужил это. Это не твоя вина. Просто сделай. И… — он сглотнул. — Живи, Гермиона. Когда всё закончится — живи ярко, на полную. Вспомни, какой ты можешь быть. Сияй. — Без тебя? — сорвалось у неё. — В тебе так много света. Даже сейчас. Этого достаточно. Запомни это. Малфой поднял взгляд и снова вгляделся в её заплаканные глаза. Он склонил голову и улыбнулся уголком губ. — Ты прекрасна, любовь моя. Гермиона всхлипнула и ответила на его взгляд. Рука затекла. Усилием воли она заставила её перестать дрожать. Время замедлилось. Она сделала глубокий вдох.