silentium

Я считал вдохи,

чтобы не утонуть в панике.

Раз. Два. Три.

Но он засмеялся — и все счёты сбились.

Запись: нет времени.

3 июня 2025г. (Вечер)

Hearing Damage — Thom Yorke

Знакомый лес, деревья, одинокие дома мелькали за окнами, когда уже стемнело. Тэхён кинул взгляд на часы. 22:05 Осталось ехать совсем немного. Каждую минуту всей поездки глаз нервно дёргался, руки то и дело сжимали кожаный руль, а Чонгук так и не двигался. Тэхён поднёс руку к шее мужчины, проверяя пульс. Сердце размеренно стучало, как будто в противовес его бешеному барабанному ритму в области груди. В голове плотно засела мысль: это только начало. Одно дело доехать до домика, другое дело сдержать Чонгука, который спокойно сможет вырваться, даже если привязать к стулу. Он достаточно крепкий мужчина, поэтому Тэхён не сомневается в нём. За размышлениями, что сидели в голове парня, он не заметил, как уже заехал в лес, стараясь не потерять из виду две тропы от машин. Белую бмв потряхивало из стороны в сторону, когда тот наезжал на какой-то сук или камень, Чонгук на соседнем сидении от этого метался из стороны в сторону, но глаза не открывал. Тэхён выдохнул. За толстыми стволами деревьев показался всё тот же обшарпанный домик. Парень заметил, что совсем ничего не изменилось. Значит, сюда действительно никто не приходит. Он припарковал машину у самого входа, погасив фары. Внезапно наступившая тишина звенела в ушах, будто подчёркивая отрыв от города и прошлого. За пределами лобового стекла пульсировала ночная жизнь леса — где-то в глубине перекликались сверчки. Их прерывистое пение звучало как мягкий фон для этого момента. Воздух был прохладным и влажным, насыщенным запахами — сырость земли, древесная кора, цветущие кусты, трава. Здесь всё дышало покоем. Тэхён открыл дверь, и мир мгновенно распахнулся перед ним, будто он вышел из аквариума. Он поднял голову вверх, раскидывая руки в стороны, позволяя воздуху проникнуть под кожу, в лёгкие, в память. Над ним раскинулось ночное небо — высокое, как вечность, усыпанное звёздами, которые мерцали сквозь растрёпанные кроны деревьев. Это зрелище каждый раз поражало его до дрожи: как будто мир, несмотря на всё, всё ещё способен быть красивым. Он огляделся вокруг — только дом, машина, Чонгук, дышащий тихо на соседнем сидении, и деревья, сомкнувшие свои ветви над ними. Ни шума, ни глаз, ни городского электричества, только живая ночь. Здесь не было прошлого, не было чужих голосов, не было улиц, по которым кто-то мог бы идти им навстречу. Только природа. Только они. И это, как ни странно, впервые за долгое время приносило облегчение. Он медленно подошёл к крыльцу. Тяжёлая деревянная дверь уже не была заперта, как в прошлый раз, когда они с Чимином впервые нащупали этот дом в зарослях. Теперь она приоткрыта, как будто ждала — не тревожась, не торопя. Чимин тогда не стал запирать. Тэхён на мгновение задержался перед порогом, вглядываясь в тёмное нутро дома, словно в рот чего-то древнего и тёплого. Ветер мягко шевелил листья, и дом казался живым. Он вошёл внутрь, осторожно ступая, боялся разбудить пространство. Половицы глухо скрипнули под ногами, но не угрожающе — скорее как приветствие. Воздух в доме был тяжёлым, но родным: пыль, старая древесина, легкий запах плесени в углах. Тэхён взглядом находит какой-то деревянный пыльный стул, ставя его по середине комнаты. Немного вытер рукой пыль, пачкая кожу, и вышел обратно к белой бмв. Сердце пропустило стук, когда он разглядывал Чонгука через лобовое стекло с крыльца дома, тот ещё спал, даже не двигался почти. Парень вытащил рюкзак, что предусмотрительно собрал заранее и достал оттуда верёвку — ту, которой привяжет мужчину к стулу. Каждое своё действие он старался внутри себя комментировать. Сердце стучало настолько сильно о грудную клетку, что заглушало порой звуки сверчков и копошение листвы из-за лёгкого ветра. Руки дёргались, а сам парень покусывал губу, раскусывая её до крови, каждую капельку с неким удовольствием слизывал. Открыв дверцу машины, Тэхён с кряхтением понёс на спине тело Чонгука. Мужчина над ним всё также не двигался, будто сделан из пластилина и лепи, что хочешь. По дороге у него возникали мысли: «А что если Чонгук сейчас проснется?» Что тогда Тэхён должен будет ему сказать? Или сделать? Фокус с водой больше не сработает. Вырубить, ударив по сонной артерии? Вряд ли с первого раза попадет в нужное место, да и сил не хватит — Чонгук крепкий мужчина. Сейчас, когда дело почти сделано, на него наступало облегчение. «Всё почти закончилось» — думал Тэхён, выдыхая воздух из лёгких. Он аккуратно усадил Чонгука на стул, орудуя верёвкой — сложность состояла в том, чтобы не завязать слишком крепко или слабо. Когда верёвки стали узлами на руках и ногах мужчины, оставалось только ждать пробуждения. Пот уже скапливался у висков, намекая, что началась крайняя степень волнения, которая скоро перейдет в панику. Чтобы не терять время и чем-то себя занять, пока Чонгук спит, парень решил убраться, хотя бы протереть верхний слой были. Благо, водопровод в доме есть.

***

Апрель 2022 Клинико-психиатрическая больница «Ханыль»

Cold — Aqualung, Lucy Schwartz

Кажется, за окном сейчас льёт дождь. Сначала он начинался как грибной, совсем редкий, но разросся в ливень. Он бился о решётки окон, стёкла и карнизы. Стук капель был слышен на всю палату, он давил на барабанные перепонки, заставляя мигрени вернуться и бить набатом по голове. Тэхён схватился за голову, пытаясь хоть как-то унять свою боль. Но она не убиралась, будто, была вечной. Таблетки, что выдавали санитары с отстранённым выражением лица, не помогали. Капельницы тоже. Обезбаливающие препараты Тэхёну почти не давали. Лишь раз в месяц, когда из-за адской боли сводило челюсти. И, честно говоря, выход он видел только один. Тридцать минут назад заходил санитар, который всё также холодно взглянул в глаза парня и протянул стакан с горой таблеток, ожидая когда тот проглотит пилюли и покажет пустой язык. «Приятного аппетита» — говорил он всегда, едко и высокомерно ухмыляясь. Тэхён мог бы возмутиться, но было всё равно. Он знал, что если не съест очередную горсть, отведут в процедурную. Что там происходило — секрет. Никто не говорил и не хотел обсуждать. Лишь те, кто побывали там кидали друг на друга понимающие взгляды и на этом всё заканчивалось. Парень тут был уже третий год. Он рассматривал такой же привычный белый потолок, белые стены и полосатое постельное белье. Спустя время, эти полосы стали раздваиваться перед глазами и раздражать. Попросить белое — смертный приговор. Удвоенная доза лекарств, которые и так принимает в лошадиных дозах, и увеличение количества встреч с извращённым психиатром, который время от времени пытался залезть пальцами под резинку штанов Тэхёна. Он на каждом приёме садился ближе, клал свою сморщенную ладонь на колено, пробираясь всё выше, пока парень не отпрянет на диване к другому краю. Рядом послышался стук. На соседней кровати лежал парень, почти всегда тихий, если не считать моменты приступов. Сумин, так его звали, как узнал Тэхён спустя месяц пребывания в больнице. Как оказалась, парень тут лежал куда дольше, и забирать его никто не собирался. Сумин никогда не разговаривал с кем-либо. Он просто смотрел, всегда — в глаза, прожигал дыру, взглядом задавал вопросы, которые ставили тебя в тупик, а потом уходил, так и не сказав и слова. В первое время Тэхён пытался его разговорить. Заставить сказать хоть что-то, даже короткое слово. Со временем, стало также всё равно. Возможно, его безразличие к окружающему миру, заслуга препаратов, что принимал парень, но не был уверен, что дело в них. Спустя год Тэхён подслушал разговор двух санитаров в коридоре. Сумин — сын местного бизнесмена, который упрятал своего сумасшедшего сынишку в дурку, лишь бы не мозолил глаза и не позорил. Парню, как предполагал Тэхён, было глубоко наплевать на это. Из разговоров санитаров оказалась, что у соседа была шизофрения кататонического типа. И постельное белье у него было чисто белым, чему Ким мог лишь завидовать. Позже, парень прочитал в книге, что это такое: «F20.2 — Шизофрения, кататонический тип. Состояние характеризуется стойким мутизмом, негативизмом, восковой гибкостью, эпизодами кататонического возбуждения. Требует наблюдения и медикаментозной коррекции.» В общем и целом, состояние, при котором человек впадает в ступор, не разговаривает, почти не двигается, не отзывается, даже когда его зовут. Вообще, санитарка, Джина, милая девушка, улыбчивая, часто приносила ему книги. Раньше это были книги по психиатрии и психологии — видимо, брала из своих запасов. Дальше, романы и детективы, что были более интересными для человека, каратающего своё время уже не первый год в одной и той же постели. Тэхён вздохнул. — Скучно, да? — стуки всё продолжались, он знал, что не получит ответа. — Мне тоже. Тук. Тук. Тук. В голове какофония звуков. Кажется, ещё немного, и Тэхён сам станет шизофреником. Он приподнялся на кровати, когда в палату вошел санитар с тележкой, напичканной едой. На утро всегда приносили кашу, чаще всего — овсяную. В обед же, плошку супа и рис, политый какой-то отвратительно пахнущей подливой. Из сладкого тут подавалась лишь раз в неделю половина банана, взбитая в пюре. Первое время есть тут было сложно, потом же Тэхён привык. Санитар выставляет кашу и горячий чай на стол, и отходит к Сумину, подкатывая каталку ближе к нему. С Тэхёном почти никто не общается, кроме дружелюбной санитарки и психиатра. Он и не пытается с кем-то заговорить. — Сумин, сегодня тебе нужно есть получше, чем вчера, — сказал санитар, подставляя ложку с кашей ко рту недвигающегося парня. Тот не реагировал на движения рядом, даже рот не открывал. — Суми-ин, — позвал санитар снова. С ним тут обращаются прилично. Что не удивительно, его богатый отец отваливает огромную сумму денег каждый месяц, лишь бы персонал молчал о парне, что сошёл с ума. Мужчина грубо кинул ложку в тарелку, расплескивая несколько капель на тележке, и толкнул Сумина на постель, заставляя того лечь. — Сегодня ты обязан поесть, — он с силой схватил парня за подбородок, заставляя того открыть рот, и засунул полную ложку каши внутрь. Картина больше не вызывала у парня шока, лишь интерес. — А ты че пялишься? Быстро уткнулся в свою кашу и тоже жри, — мужчина резко повернул голову к Тэхёну. Тот отвернулся к своей каше, разглядывая разваренные хлопья, пахнущие чем-то кислым и горелым одновременно, перемешивая их ложкой, пока санитар продолжал толкать в рот бедного парня еду. Послышался звук из соседней палаты. Это даже не было похоже на обычный крик больных, скорее вопль, что издавал мужчина за пятьдесят. Тэхён узнал, что у того было посттравматическое расстройство, и он часто видел страшные галлюцинации, которых боялся. У парня дёрнулись уши от громкого звука, в то время как все остальные даже внимания не обратили. Жизнь тут обстояла так, что всем абсолютно всё равно на тебя. Кажется, так и есть. Санитары лишь злились, если ты не делал то, что они сказали, а другие пациенты были настолько погружены в себя и свои боли, что не обращали внимания на что-то чужое. Часто, если ты не был послушным, могли отправить на вязку. Тэхён считал это самым унизительным событием в его жизни. Работники больницы держали тебя за руки и ноги, пока привязывали неприятными грубыми бинтами конечности к кровати в форме звезды. Парень считал, что это похоже на позу распятия Христа. Религиозно, правда? И больно. Физически. Потому что про моральную боль нет смысла даже говорить. Тут все испытывают боль, в большей или меньшей степени, но никогда «не». Каша на вкус оказалась кислой. Кажется, у Тэхёна сбились рецепторы, ведь ощущать кислоту во всей еде он начал примерно месяц назад. И правильно было бы рассказать об этом психиатру, но он знал чем это закончится: удвоением дозы таблеток. Даже сейчас, когда он пил горсти препаратов, всегда хотелось спать. Его будто усыпляют, сон с каждым месяцем становится дольше и крепче. В палате становится всё холоднее. Открытое окно запускает прохладный воздух, заставляя парня съёжиться на стуле. Тапки с жёсткой подошвой прилипали к липкому полу, который как будто и не моют, когда Тэхён решил закончить свой завтрак раньше и вернуться на постель снова. Кожа из-за влажности воздуха тоже становилась липкой. Он хотел бы помыться. Но, по расписанию, он мог лишь через пару дней. Все они ходят в душ раз в неделю, под строгим наблюдением тех же санитаров. Взгляды становятся уже привычными. Кажется, над тобой летает чей-то третий глаз, который смотрит на тебя круглосуточно, не моргая даже. В первое время, он даже спать не мог, постоянно казалось, что кому-то есть до тебя дело. Потом же, понял, что дела до него нет никому, кроме его самого. Ты принадлежишь только себе и всем одновременно. Странно и жутко. Дружелюбие санитарки Джины заканчивалось на подачках в виде книг, но уговорить её чаще ходить в душ никак не получалось. Она каждый раз мягко улыбалась и отвечала спокойно: «Не могу, не положено, прости, Тэхён». И каждый раз трогала его правое плечо, поглаживая тёплой рукой. Сквозь решетки на окнах Тэхён мог увидеть хмурое серое небо. Ощущение, что погода плакала вместе с душами заключённых в этом учреждении. Они в тюрьме. Шанса выбраться нет. Он укутался в одеяло теснее, покачиваясь из стороны в сторону. В палату зашла женщина в возрасте. Её вид был растерянный, точно что-то искала. Халат обтягивал её пышную фигуру, как колбасу, затягивая в сети. Она зажата. — Г-где? Где мой сын? Куда он подевался? Помоги найти его! — её голос был скрипучим, быстрым шагом подошла к Тэхёну, заглядывая в глаза. Он увидел, как душа женщины плакала там, внутри, глубоко в сердце. Настолько сильно плакала, что мозг, такой хрупкий, не выдерживал. Она искала сына, что умер уже два года назад у неё на руках. Каждый день. — Я не знаю, где он, — ложь. Знал, и мог ответить, но понимал, чем это закончится. Истерики этой женщины были невыносимыми. Тэхён часто задумывался. А если бы, с людьми, что были тут, не происходило то, что ранило их настолько, что они попали сюда? Был бы мир добрее? Чище? Как жизнь тогда сложилась? Никто не мог сказать наверняка, что точно почувствовала и чувствует до сих пор эта женщина, что ищет своего сына, свою кровь, каждый божий день. Или о Сумине, который только и делает, что молчит. О чём он думает? Или о том мужчине из соседней палаты, что орал на всю клинику, когда видел страшные картинки наяву. Насколько больно этим людям до сих пор? Иной раз даже ты сам не понимаешь, каковы границы твоей боли. У Тэхёна было много времени подумать об этом. Пределов он не видел, и вряд ли увидит когда-то. Ощущение, что вокруг него океан. В уши залилась вода и слышит он всё как будто в бочке. Убого. Когда-то Тэхён услышал фразу, что в тюрьме время идёт быстро, и даже пять лет пролетают перед глазами как один. Тут же каждый день ощущается как год. Единственным его развлечением в этом дне сурка стало наблюдение за новыми пациентами. Кто-то приходил сюда добровольно, кого-то удерживали два санитара, заталкивая в освободившуюся палату, пока тот истерил и пытался доказать, что он нормальный, а кого-то привозили на инвалидной коляске в полном отчуждении и отсутствии интереса к миру. Тэхён также часто думал о том, что, возможно, он нормальный. Почему мир определяет здоров человек или нет? Какие у них критерии? Кто вообще определяет степень нормальности? Через проём, где должна была быть дверь, зашла санитарка. Она не улыбалась, отстранённая. — Пошли, тебя ждёт господин Пак, — выплюнула слова, как подачку животному. Тэхён, стараясь не запутаться в одеяле, что липло к телу, встал на пол. Он с шаркающими звуками прошёл к ней, которая сверкнула раздражённо глазами на неторопливость парня. Когда они прошли несколько длинных одинаковых коридоров и поворотов, показался до боли знакомый кабинет. На двери висела табличка с надписью «психиатр Пак Донхо». Каждый раз, подходя к ней, Тэхён нервно прикусывал губу, пытаясь успокоить дрожь в теле от страха, что ощущал перед сессией. Санитарка рядом коротко постучала, и после приглушенного «войдите», пропустила парня внутрь, подталкивая навстречу пытке. — Тэхён, проходи, не бойся, — его морщинистое лицо было расслабленным, а сам он смотрел в какие-то бумаги. Тэхён прошел к дивану, стараясь перестать кусать губу, ведь этот врач замечает каждое движение, сделанное на нервах. Господин Пак вышел из-за стола, присаживаясь на кресло напротив. — Как прошел твой день? — мужчина взглянул на Тэхёна из-под очков, сложив руки перед собой. — Всё хорошо, — парень сглотнул вязкую слюну, стараясь отвечать ровно и не отводить взгляд. Виски начинали потеть. — Расскажи, что ты делал сегодня. — Я… проснулся, выпил таблетки, полежал, поел, потом в палату опять зашла женщина, которая ищет сына, и сейчас я тут, — старался держать ровный голос. — Какое у тебя настроение по десятибалльной шкале, где 10 — самое лучшее? — господин Пак что-то записывал в свой блокнот параллельно. Тэхён предполагал — для вида. — Пять. — Почему? — Не знаю, оно не плохое и не хорошее, — почти правда. Каждый день в этой тюрьме ощущался как единица. Эта единица настроения ощущалась чем-то привычным. — Хорошо, Тэхён, это хорошо, — психиатр что-то шкрябал в своём блокноте, когда встал с кресла и присел на диван рядом, — Сегодня мы просто помедитируем. Парень рядом сглотнул. Он знал, что это за медитации, тебя пытаются заставить уснуть прямо на этом диване, который лип к открытым участкам тела. Пока ты спишь — происходят вещи, к которым он уже привык. Страх поселился в Тэхёне с самого детства, он даже подавлять его научился со временем. Но каждый раз перед медитацией сделать это было невозможным. — Приступим, — скрипучий голос понизился, стал говорить полушёпотом, — закрой глаза. Представь поле. Вокруг пахнет разными цветами. Этот запах сладкий. Какие там цветы? — Лаванда, — хрипло ответил Тэхён. Первое, что пришло в голову. — Замечательно, лавандовое поле. Ты стоишь там посередине. Солнце ярко светит, на небе ни облачка, только голубой цвет. Ты окружен этой картиной, — прошло несколько секунд, как он продолжил, — Можешь даже осмотреться вокруг. Тэхён почувствовал, как его шершавая рука легла на колено, прикрытое больничной пижамой, как эта самая ладонь поглаживала, будто пыталась успокоить. Сердце ускорило свой ход, страх заполонял всю голову. Вместо природы он вспоминает детство, что застряло комом в его горле. Парень ощущал животный ужас каждый раз, как переступал порог этого кабинета. Только тут этот врач позволял себе подобное. При всех, в палате или коридоре, он делал вид, что ничего не происходит, пытаясь скрыть домогательства. И Тэхён не скажет никому, господин Пак знает, потому что ему никто не поверит. Тут вообще никто не верит больным. На то они и больные. Тебе лишь увеличат дозу таблеток, или отправят в процедурную. Он видел, что было с другим молодым парнем, который не мог молчать. После этого стало страшно за себя. Лучше терпеть, отбиваясь от гадких рук на деле, чем видеть живой труп, не встающий с кровати совсем. — Опиши окружающую местность? — снова проговорил психиатр. — Лавандовое поле, лес за полем, голубое небо, солнце, — он придумывал на ходу, пытался выглядеть убедительно. — Хорошо, — его рука скользнула выше, — А теперь представь, как к тебе подходит человек. Кто это? — Воспитательница из детского дома. — Что она говорит или делает? — рука мужчины продолжала поглаживать, пробираясь незаметно ещё выше. Стало противно от себя. — Она… — Тэхён сглотнул слюну, — Бьёт меня по рукам. — Почему она бьёт тебя? — Потому что я вышел без разрешения из комнаты, — в голове беспорядок. Сейчас, когда вспоминаются моменты, которые он навсегда хотел забыть, когда рука Пака продвинулась уже почти к паху, хотелось выплюнуть желудок. Все свои внутренности. Хотелось оставить пустоту внутри, лишь оболочку. Когда рука коснулась паха, Тэхён отпрянул, резко открывая глаза и отсаживаюсь на диване дальше к краю. Дыхание заходилось, а на висках скопился пот. Затхлый кабинет, в котором будто не было кислорода, душил. Казалось, погода, что плакала вместе с Тэхёном, помещение, которое, видимо, никогда не проветривалось, положили свои загребущие лапы на шею, сжимая и оставляя гематомы. Хотелось выбежать на улицу, или надеть кислородную маску, лишь бы дать себе возможность дышать. Психиатр недовольно скривил своё морщинистое старое лицо, встал с потёртого дивана и прошёл обратно к своему столу, заваленному кипами бумаг и документов. — Ты свободен, — стальной голос. Это была ложь. Тут нет свободных — эту истину он усвоил уже давно.

***

3 июня (ночь) Дом в лесу После часа уборки, дом не сказать, что блестел, но выглядел определенно приятнее. Пыль уже не скатывалась при ходьбе в комочки, а воздух ощущался чище. Даже тот клубок боли и напряжения, что крутился в Тэхёне всё время, стал распускаться, заставляя парня расслабиться. Чонгук всё также сидел на стуле, опустив голову вниз. Сейчас, спустя несколько часов, он начал замечать за мужчиной мелкие движения, будто скоро тот проснётся. И не ошибся. Когда его глаза стали моргать, а руки пытаются двинуться, завязанные сзади верёвкой, Тэхён весь собрался и встал напротив мужчины. Взгляд, которым он спокойно осматривал дом, был расфокусированным. — Привет, — это всё, что мог сказать парень сейчас, не находя более слов. — Эм… Где я? — голос Чонгука был хриплым. Он попутался встряхнуть голову, но сморщился сразу. — Голова болит? У меня есть обезболивающее. — Тэхён, ты что… — сглотнул слюну, — подсыпал в воду снотворное? Серьёзно? Почему я связан? Тэхён молчал. По дороге он думал о многом, пытался проговорить про себя этот разговор, но всё, что он придумал, забылось сразу же, как Чонгук открыл глаза. — Потому что ты пленник, — парень подошёл к креслу напротив, присев в него. Пот от волнения скапливался на висках, а во рту в миг стало сухо. Он пытался найти удобное положение сидя, но постоянно поправлял джинсы, потираясь о грязную ткань сидения. — Ха-ха, — Чонгук засмеялся, задирая голову наверх, — Серьёзно? И что дальше делать будешь? На его лице веселье, а в сердце Тэхёна — распускающиеся розы от смеха и веселья мужчины напротив, облитые липким волнением. — Я-я… не знаю, — парень опустил голову к коленям. — Я в туалет хочу, — всё ещё с улыбкой сказал Чонгук, — Развяжешь? — Нет! — он резко встал с кресла, выставляя руки впереди. Глаза забегали по предметам вокруг. — Тогда поможешь? — Чонгук скривил губы, показывая ровный ряд белых зубов. Руки дрожали, ровно как и тело. Он не знал, что делать, куда деться и какое решение найти. — Ну какой из тебя похититель, Тэхён? — нежным, ласкающим голосом сказал мужчина, — Надо быть жёстче с жертвой. А то эта жертва может легко укусить тебя, — и щёлкнул зубами, как волк из сказки. Тэхён дёрнулся.

***

4 июня Сеул, полицейский участок Чимин подошел к автомату с кофеином. Ни один день не обходился без этого отвратительного напитка, который хоть немного, но давал энергии молодому организму. Он зевнул, прикрывая рот рукой. Пока автомат издавал зловещие звуки, рядом встал Мин Юнги. Его футболка Поло обтягивала упругие мышцы на груди и руках, а горло футболки расстегнуто до максимума, будто его что-то душило, и хотя бы так он пытался избавиться от удушливости этого мира. Глаза мужчины устало поблёскивали, а под ними расположились тёмные мешки. — Всю ночь не спали? — Чимин решил завести разговор первым. Всё-таки, им ещё работать вместе — нужно хотя бы сделать вид, что нашли общий язык. — Да, меня вызвали сразу, как нашли тело, — он тоже зевнул. — Почему именно вас? — Можешь спросить у Полковника Ли. Автомат запищал, оповещая Чимина, что отвратительно горький напиток готов к употреблению. Он не любил кофе, но каждый раз вливал в глотку, лишь бы не уснуть и не проснуться где-нибудь за рабочим местом под конец рабочего дня. Чимин не мог позволить себе пропустить даже час рабочего времени, завалы были колоссальных размеров. Он разгребал одно дело, как сразу появлялось ещё два. Парень достал горячий стаканчик, подул на пар, пытаясь охладить его хоть немного. Юнги рядом нажал на несколько кнопок, выбирая степень крепости. Чимин заметил, что тот выбирает сверх крепкий вкус. — Кажется, тут кофе такой же отвратительный на вкус, как и в Тэгу, — Юнги опёрся туловищем об автомат, прикрывая глаза. Его волосы немного растрепались. — Мы теперь работаем вместе, — тихо, еле слышно, проговорил Чимин. — Рад, что ты заметил, — мужчина рядом сухо ухмыльнулся и забрал свой кофе из автомата, даже не морщась от температуры стаканчика, — Она дочь губернатора. Дело громкое. На всех телеканалах трубят об этом. Все считают, что мы тупые, раз всё ещё не расследовали. Ненавижу наш народ. Он нахмурился сильнее, рассказывая, что узнал о девушке, и несколько раз поправил ворот футболки. Кажется, ему было душно. — Не привыкать. Но вот вопрос. Почему именно я? Я не так много работаю, чтобы расследовать такие громкие дела. — Все остальные заняты, даже меня вызвали тебе на помощь, как видишь, — Юнги глотнул горький напиток из стаканчика, уже поворачиваясь в сторону выхода из помещения. Чимин, так и не попробовавший кофе, нервно кусал губу, начиная заметно нервничать.