Один день тут - месяц там

Сознание вернулось рывком. Никитенко открыл глаза — сухие, потрескавшиеся губы дрогнули. Мир качался, контуры вещей плавали, дышать было мучительно. Попытался вдохнуть — словно удар в грудь, дыхание клокотало через резкую боль. Всё тело ломило, мышцы ныли, а вокруг — только беспомощные лица друзей на фоне мутной полутемноты ветхого дома. — Воды… Сразу же возле лица замаячила фляга. Чья-то прохладная рука аккуратно приподняла Диме голову, помогла сделать несколько жадных глотков — хоть горло и саднило, но Никитенко не мог остановиться. — Пей, командир. Тебе нужно прийти в себя. Дмитрий, с усилием отрываясь от фляги, перевёл мутный взгляд на сержанта, что сидел рядом. На прикроватной тумбе были аккуратно разложены аптечка, ампулы, шприцы и баночки с непонятными надписями. Никитенко, дрожащими руками опираясь на край койки, попытался сесть, привалившись спиной к холодной стене. Всё внутри гудело, пальцы подрагивали, а движения давались с трудом. — Что… что случилось? — хрипло прошептал он, потерев лоб и глядя под ноги. — Ничего не помню… совсем. — Выброс чуть не прикончил вас, товарищ майор, — тихо ответил сержант, не поднимая глаз. В голосе слышалась вина и бессилие. — Когда всё закончилось, вы были без сознания. С тех пор вы не открывали глаза ни разу. — Сколько я… мы тут? — Три дня, — спокойно, почти шёпотом. — Значит, в Зоне прошло три месяца, — Дима попытался спустить ноги на пол. Всё тело одеревенело и слушалось нехотя. — А… а Саша? Где он? Сержант тяжело вздохнул, кивнул в сторону окна и долго молчал, прежде чем найти слова. Дмитрий почувствовал, как его нутро сжалось от дурного предчувствия. — Он… ушёл два дня назад, чтобы найти какую-то редкую траву. Она должна была помочь вам оклематься. С тех пор не возвращался. Никитенко попытался взять себя в руки, но сердце резко ускорило биение, в ушах зашумело. — Зона… Она ведь большая… — попытался логически оправдаться он, хотя понимал всю абсурдность этой надежды. Тревога запускала внутри механизмы старых страхов. — Обычно — да… но не в аномалии, — сержант, снова глядя в окно, тихо добавил: — Здесь и за час всё можно пройти вдоль и поперёк. Осознание ударило, как удар в живот. Жулик исчез уже два дня назад. Десятки раз мог бы вернуться, если бы всё было в порядке. Значит, что-то случилось. Мысли застучали в ушах горячей дробью: его надо искать, немедленно, несмотря на слабость. Собрав остатки сил, Дима решительно стал подниматься с койки — во что бы то ни стало. Дмитрий рванулся с койки, но мир сразу пошёл кругом: ноги едва его держали, слабость накатывала волной. Он, не слушая встревоженного сержанта, бросился к выходу, цепляясь за косяк, а потом — ослеплённый резким светом — на мгновение остановился у двери. Свежий воздух резанул по горлу, шаги стали неуверенными, и Дима, оступившись, рухнул на густую траву. Сержант бросился следом и бережно поднял его, помогая стоять. Деревня почти не изменилась — те же строения, тот же запах уличной золы, только людей у костра стало куда меньше. Остались лишь трое: Старый, вечный хранитель здешних порядков; долговец — человек с настороженным взглядом, и Молчун. Призрак в чёрно-белом, теперь казавшийся ещё более отчуждённым, чем прежде. — О, живой труп! — Старый с лёгкой ухмылкой сделал жест рукой, будто приглашая присоединиться к их обществу. — Рад видеть, что твои дух и тело ещё с нами. Монолитовец повернулся к Дмитрию очень медленно. Его молочно-белые глаза, словно выцветшие жемчужины, на миг задержались на лице майора. Он склонил голову набок и выдавил что-то похожее на улыбку, отчего долговец раздражённо дёрнул плечами. — Брат… — прошептал Молчун, голос прозвучал тихо, как ветер среди высохших камышей, — живой. Повезло. — Брат? — с сарказмом бросил долговец, — Это скорее мой сослуживец. Рад видеть вас, товарищ майор. Дмитрий хотел кивнуть приветственно, но вместо этого поморщился от боли. Горло обожгло сухостью, в памяти всё ещё путались имена, и только по знакам различия на форме он понял, кому обязан коротким представлением. — Я лейтенант Игорь Самойлов. Мы, кажется, не успели толком познакомиться до всего этого. — Товарищ лейтенант, прошу дать майору время оправиться, — вклинился сержант, — Он только что пришёл в себя. — Где Саша? — хрипло выдавил Дмитрий, несмотря на предательский кашель. Его глаза отчаянно искали на лицах хоть какой-то ответ. — Тот самый двойной агент, свободовец-долговец? — Старый нахмурился, задумчиво тронул подбородок. — Он покинул нас, как только понял, что знает путь наружу. Возможно, ушёл вместе с анархистом и вольником. — Не… — попытался возразить Дмитрий, но новый приступ кашля вырвался из груди тяжёлым, лающим звуком. Сгибаясь пополам, он чуть не опустился на колени, едва удерживаясь за плечо сержанта. — Состояние действительно критическое, — отметил Старый, в голосе смешались тревога и усталость. Молчун, молча встав со своего места, подошёл ближе. Он положил холодную ладонь майору на спину и неслышно похлопал его, почти по-братски. Волна боли отступила, и дыхание стало ровнее. Дмитрий, измученный, с трудом усмехнулся и посмотрел на монолитовца. Дмитрий выдохнул, с усилием отгоняя от себя мрак и мелькающие перед глазами чёрные точки: — Хватит. Не вздумайте порочить Сашу: он другой, не похож ни на одного свободовца. — То есть он — враг? — Захарченко шагнул назад, голос стал колючим и недоверчивым. — Ты предатель, выходит? — Зона, лучше бы ты меня прикончила… — с горечью простонал Дмитрий и, обессиленный, опустился на колени. Кровь прилила к голове, всё вокруг затянулось мглой, будто мир отступал куда-то далеко. Он шарил онемевшими руками по траве, пытаясь ухватиться хоть за что-то настоящее. Сделал судорожный вдох — и тут же захрипел от боли, сомкнув зубы на потрескавшейся губе. Гримаса исказила лицо, слёзы выступили в уголках глаз. — Дим, я здесь. Посмотри на меня. В сознании вспыхнула яркая искра: перед ним, будто из воздуха, возник Жулик. Дима даже не сразу поверил — ведь тот исчез, ушёл… Может, это всего лишь новая иллюзия? Беспощадная игра мозга на исходе сил? — Прочь, нечистый… — Никитенко раздражённо тряхнул головой, силясь вырваться из кошмара. — А ну, очнись! — резкая встряска и крепкая ладонь, шлёпнувшая по щеке, вмиг вернули его к жизни. Голова откинулась набок, в ушах прозвучал звон, но зато всё стало по-настоящему: запахи, свет, шелест голосов. Перед ним были Жулик, Старый и Молчун. Их лица казались такими реальными, что не осталось сомнений — всё настоящее, боль слишком реальная. Они находились в небольшом доме, где воздух был густ от запаха спирта, полыни и прочих горьких трав. — Ты отключился, — спокойно объяснил Старый, — Мы тебя сюда перебросили. Температура подскочила, давление упало. — Ты… Ты когда? Как…? — Дима с трудом ловил мысли, смотрел в глаза Саши. — Час как вернулся. Узнал, что с тобой — сразу рванул сюда. — Жулик окинул быстрым взглядом Молчуна и Старого. — Оставьте нас, а? Монолитовец и чистонебовец без лишних слов покинули комнату. Когда дверь за ними заперлась, Жулик подался вперёд и сдавленно, но крепко обнял Никитенко. В этих объятиях было всё: облегчение, тревога, злость и неподдельная привязанность. — Чёрт, как же ты меня напугал… — шепнул он, сдерживая дрожь в голосе. — Во время Выброса тебя так корёжило... Я уж думал… — Может быть, — выдохнул Дима с усталой усмешкой, крепче сжимая в руках лацкан куртки Саши. — Ты сейчас шутишь? — Жулик резко отпрянул, глядя на него так, словно ждал немедкого опровержения. — Дим, это же не повод шутить! — Шучу... Но кто знает, выдержу ли я следующий Выброс... Здесь, в аномалии, они намного жёстче, — хрипло ответил майор, натужно улыбаясь. — Идиот... Но да, ты прав... — глухо сказал Саша, крепко закусив губу. — Эх... Я ведь ходил на вылазку с вольником и другим свободовцем... Короче, кровосос их сожрал. — Саша… — Дима сжал ладонь анархиста в своей, не давая отстраниться. — Не бросай меня, ладно? Я… Я ведь что-то чувствую к тебе. — Ты так говоришь, будто уже прощаешься. Так что заткнись. — резко, даже зло бросил Жулик, будто хотел оттолкнуть всю эту горечь. — Мне не жить без тебя, — глухо прошептал Дима, заглянув Саше в глаза. Жулик отвёл взгляд и медленно, почти неуверенно отошёл к окну. Солнечные полосы падали ему на лицо, обрисовывая сжатые в кулаки руки на груди. Дима слабо усмехнулся — теперь его чувства лежали между ними бурой, трепещущей раной. — Есть новости, — тихо произнёс Жулик, наконец оборачиваясь, — плохие. Артефакта нет, припасы кончаются... И выход я не нашёл. Сигнал о помощи подать не получается. — Давай попробуем ещё раз поискать, — Дима с трудом поднялся с кровати. — Бессмысленно. А если на нас нападут? Как будем отбиваться? Патронов почти нет, а ножами мы много не навоюем, — покачал головой Жулик. — Тогда может... У других патроны заберём... И пойдём... — в полголоса выдавил Дмитрий. — Ты что, бандит? — чуть грустно усмехнулся Жулик и ласково коснулся его лица. — Я не хочу сдаваться. Я… жить хочу, Саш. — Я поговорю с ним. Попробую… — тихо сказал Жулик. Дима окинул его взглядом, невольно удивляясь: несмотря на всё, что случилось, Жулик не оставлял его, возвращался вновь и вновь. Всё это время он заботился о нём — и, быть может, сам чего-то ждал, но боялся в этом признаться. Почувствовав, как на душе становится немного легче, майор протянул ладонь и несмело коснулся грудной клетки Саши, аккуратно, чтобы не потревожить синяк. — Болит? — спросил он нежно, почти шёпотом. Жулик чуть вскинул бровь, но улыбнулся, коротко и странно тепло. Дима, всё ещё нахмурившись от тревоги, аккуратно коснулся пальцами рёбра Саши возле свежих царапин. Жулик чуть поморщился, но не отшатнулся. — Терпи, — глухо сказал Дима, цепляясь взглядом за его лицо. — Обработаем, как положено. — Перестань... — едва слышно буркнул Жулик, отводя глаза. Саша впервые позволил кому-то так близко подобраться — до уязвимости, до почти детского доверия на грани раздражения. Он тяжело выдохнул, расслабился и позволил Диме сделать то, что сам себе запретил бы. Дима обработал раны, наложил повязку, осторожно, чтобы не потревожить синяк, заправил футболку за спину Жулика. Потом сел рядом, не решаясь коснуться снова. Неловкая тишина повисла в комнате, но в ней не было обиды — лишь неуверенность и какой-то новый, ещё не ясный обоим пронзительный смысл. Рука Димы постепенно скользнула по бедру Саши, осторожно, будто он боялся спугнуть этот внезапный миг. Анархист затаил дыхание и, прикрыв глаза, прижался лбом к плечу Димы — казалось, от близости можно было потерять остатки самообладания. Тихо, почти не слышно, Дима прошептал: — Если что-то не так, сразу останови меня. — Нет… Мне нравится твоя инициатива… Саша лишь тряхнул головой, вскинулся навстречу поцелую и слегка прикусил губу — дерзко и так по-своему. Дима на секунду замер, но тут же обнял его крепче. Его ладони скользили по горячей коже, изучая каждую линию и шрам, будто заново открывая её значение. Попутно он старался не задеть свежие раны — прикосновения были полны заботы и лёгкой настойчивости. Дима гладил линии спины Саши, а тот мелко дрожал, всё больше позволяя себе таять в его руках. Их движения становились одновременно неуверенными и жадными — оба они давно не делились с другим ни страхом, ни желанием. Саша ощутил — его больше не тревожит боль на груди; сейчас он чувствовал только это притяжение, этот напористый взгляд Димы, в котором смешались тревога, страсть и неистовое желание. В комнате становилось всё тише — только их сбивчивое дыхание и шелест ткани нарушали покой. Равнодушный к миру и к ходу времени, Дима осторожно снял с Саши остатки одежды, прижимая его к себе крепче, словно боялся, что кто-нибудь отберёт этот маленький осколок счастья. Саша, впервые за долгое время, позволил себе не контролировать каждую эмоцию и растворился в доверии. Жулик со всей страстью поцеловал Диму, медленно входя в него. Он застонал и откинул голову; теснота и жар долговца всегда сводили его с ума. Дима вздохнул, начал двигать бёдрами и одновременно ласкать себя. Саша опустил взгляд на член Никитенко. Вид чужого достоинства, которое налилось кровью, возбуждал ещё больно. Жулик начал толкать бёдра вверх, сильнее вбиваясь в парня. — Блять... Я долго не продержусь... — Не сейчас... — хрипло выдохнул Дима. Дима застонал и стал дрочить сильнее. Саша рыкнул и перевернул парня на спину. Он медленно вышел и жёстко вошёл обратно. Последние остатки самообладания полетели к чёрту. Дима выгнулся, сжал свой член и кончил. Вид оргазма довёл Жулика. Он впился в губы долговца и вошёл до упора, кончая внутрь. Прошло несколько долгих молчаливых минут. Саша вытащил член и рухнул на кровать рядом с Димой. — Такой формат интимной близости мне больше нравится, — Дима улыбнулся и, наклонившись, положил голову на плечо Саши. — Ты должен простить меня за тот инцидент на Янове, — Жулик мягко коснулся щекой макушки Димы. — Меня вывело из себя, что сержант пытался получить твоё одобрение. — Не стоит переживать. Забудь об этом. — И ещё, прости меня за моё отношение к тебе. Просто… Саша глубоко вздохнул и на некоторое время замолчал. Дима не прерывал его, ощущая, что анархист готовится к откровению, которое может иметь важное значение. Вмешательство или комментарии могли бы нарушить этот момент, поэтому он предпочел сохранять молчание. — Когда мне было девятнадцать лет, я женился. Вскоре меня призвали в армию, и моя супруга пообещала ждать меня. Через месяц она написала, что беременна. Наверное, тогда я испытал величайшее счастье в своей жизни, — Саша нежно поглаживал влажную спину Димы. — После службы я вернулся домой к жене и сыну. Мы жили в гармонии и согласии! Я искренне любил её. Я дарил ей шубы, купил автомобиль и квартиру, в которую мы впоследствии переехали. Однако… В один из дней, когда вернулся с работы домой, я обнаружил, что мой сын голоден и плачет, а его палец сильно опух и посинел. Ноготь слез, ударился видимо где-то. Я начал искать жену и обнаружил её в постели с другим мужчиной. — Как ты поступил? — Дима поднял голову и посмотрел на Сашу. — Я избил его. Моя жена угрожала мне обращением в полицию за насилие. Она заявила, что была в отношениях с этим человеком с шестнадцати лет и что мой сын вовсе не мой, а того мужика. Она выбросила мои вещи с балкона и выгнала меня из дома. У меня не было другого жилья: квартира была оформлена на жену, а автомобиль также находился в её собственности. Я намеревался через суд добиться права на опекунство над сыном, но она продала автомобиль и наняла высококвалифицированного юриста. Провели ДНК-тест, и в документах моего сына, графе отцовство, появилось имя другого человека... В общем, ребёнка мне не отдали. Дима, не отводя взгляда, слушал каждое слово Саши с особенным вниманием. Голос анархиста был ровен, но в нём угадывалась боль, которую он долгое время упрямо прятал за дерзостью и иронией. Сейчас маски были сняты, осталось только настоящее. Саша, будто опасаясь осуждения, говорил тише, но ни в голосе Димы, ни в его взгляде не появилось ни тени неприязни — только сочувствие и понимание. Дима легонько сжал его ладонь, всем видом показывая: здесь, в этом пространстве, Саша может быть собой. — Наверное, это было самым трудным временем в моей жизни, — Саша чуть усмехнулся, но в этой усмешке звенела усталость. — Я думал, что дом — опора, что любовь способна спасти. Но, видимо, судьба для меня выбрала тропы покруче. Он на мгновение замолчал, глядя сквозь полумрак на едва заметное движение света на стене. — После всего, что случилось… сложно заставить себя поверить кому-то вновь. Даже себе доверять непросто. Может, поэтому я до сих пор в Зоне — здесь меньше обмана. Всё честно: либо выживаешь, либо нет, — голос Саши дрогнул, но он сумел улыбнуться, едва заметно и грустно. Дима осторожно провёл рукой по его волосам и тихо ответил: — Иногда самое важное, что у тебя остаётся, — это способность быть честным с собой. — Ты… Ты первый после неё, кто проник так глубоко в моё сознание… Я опасался, что ты также оставишь меня… И твои постоянные намёки на это только усиливали мои страхи. — Прости, — Дима сжал губы и прикоснулся носом к коже анархиста, — я думал, что ты используешь меня исключительно для удовлетворения своих потребностей… Прости меня. — Всё в порядке, теперь между нами нет тайн. — Есть, — Дима усмехнулся. Дима на миг прикрыл глаза, будто от воспоминаний стало тесно в груди. Он вздохнул и, не отнимая ладони от Саши, продолжил: — Каждое утро я просыпался от кашля отца. Мне было пятнадцать, когда отец заболел раком лёгких. Вначале, когда диагноз ещё был неизвестен, ему поставили пневмоторакс и сделали операцию: он ходил с трубками в боку наживую. Где-то пару месяцев. Трубки уходили в бутылки, которые отец таскал с собой в сраном пакете. Я тогда быстро повзрослел — слишком быстро для пятнадцати. Смотрел, как отец будто тает на глазах, а мы — мама и я — пытаемся делать вид, что всё будет хорошо. Саша бесшумно переложил ладонь на руку Димы, его взгляд был полон сочувствия. Дима говорил негромко, но каждое слово отдавалось эхом в тишине полуночной комнаты. — Я помню запах лекарств в комнате, где мама дежурила у изножья кровати, и звук его кашля. Я пытался учиться, готовиться к экзаменам, — Дима выдохнул, — но каждый раз, когда улыбался одноклассникам, внутри всё сжималось от чувства вины: как будто я предаю отца этим обычным смехом. Он замолчал, собираясь с силами, и повернулся к Саше, чей взгляд был полон понимания и тепла. — Я не прощал себе того, что не был рядом, когда стало совсем тяжело. Все взрослые решили, что так для меня будет легче… Но мне казалось, что меня вырвали с корнем, не спросив, хочу ли я остаться. Они просто отправили меня жить к тёте. Саша осторожно взял его за руку, крепко сжав пальцы — будто таким простым жестом может забрать часть этой боли себе. Жулик крепко обнял Диму, ощущая, насколько тяжело тому вспоминать всё это. — После экзамена я пошёл на остановку, чтобы поехать к тёте. И представь себе — прямо там встретил брата с его женой! Они жили далеко, семь часов на машине, а тут вдруг приехали в гости. Брат предложил забрать мои чемоданы и вернуться домой на такси. Когда мы приехали, нас встретила мама. Я сразу поспешил к себе: разложить вещи, собраться с мыслями. Очень хотел поговорить с отцом про экзамен… Я повернулся к зеркалу — и тут увидел чёрную ткань, накинутую поверх него. Саша сжал губы. История Никитенко была куда тяжелее, чем он мог себе представить. — Я спросил у мамы, зачем на зеркале эта тряпка, — хотя уже догадывался… что отца больше нет. Всё равно надеялся услышать что-то другое. Это был шок. Мама усадила меня на кровать и тихо сказала: всё. Теперь папа больше не страдает… Я попросил её разрешить мне выйти, побежать куда-нибудь… Вышел за калитку и пошёл к ребятам — и вдруг накатила такая боль! Просто истерика, дышать невозможно, ничего не слышу вокруг. Люди стороной обходят — будто я не в себе. Похороны помню до самых мелочей. Когда принесли гроб… Я даже не мог смотреть в ту сторону. Всё внутри сжималось. А когда посмотрел... Увидел, что папа лежал белый, с фиолетовыми крапинками на лице… Я не мог подойти близко, не мог даже попрощаться. Был какой-то оцепеневший, как не живой. Родственницы накачали меня успокоительным, все плакали, а у меня будто дышать не получалось, так давило внутри… Когда его опустили в землю и начали закапывать, мама не выдержала и заплакала… Я тоже не смог сдержаться. В какой-то момент мне показалось, что я сейчас брошу всё и прыгну за ним — брат в последний момент удержал меня. Потом мы вернулись домой… Там была такая тяжёлая, гнетущая тишина, словно дом осиротел вместе с нами. Время не лечило, а приносило всё новые удары. Я уговорил маму переехать, думал, станет легче… Но потом умерла бабушка — мама отца. Через год не стало дедушки — отца мамы. А спустя полгода ушла и сестра дедушки. Саша сжал руки Димы, не находя слов. Сердце стучало в горле от сострадания. — Потом… потом мой лучший друг повесился. Старший брат изменил жене и ушёл из семьи, оставив детей… А мамино сердце не выдержало этих потерь. Когда вступил в наследство, я продал квартиру, с трудом доучился в институте и уехал — просто чтобы не сойти с ума. В комнате повисло тяжелое молчание. Жулик нахмурился, прикусил губу. Дима опустил голову, укрыл лицо ладонями. Ему было больно и стыдно — будто, доверив чужому человеку свои раны, он сделал себя уязвимым, открылся для удара. В этой тишине их откровения слились во что-то важное и настоящее: принятие. Плечи расслабились, ускользнувшая тоска растворилась среди шелеста простыней. — Наверное, мы оба умеем прятаться за масками, — негромко сказал Саша. — Похоже на то, — ответил Дима, улыбнувшись через усталость, и осторожно, бережно прижал Сашу к себе. В этот момент между ними больше не было недомолвок или страхов. Только новые ростки доверия — робкие, но настоящие. — Я почти ничего не помню о тех годах, — глухо выдавил он. — Всё разорвано, как старые фотографии. — Это из-за травмы? — мягко спросил Саша. — В каком-то смысле, да, — Дима дёрнул уголком губ в усталой усмешке. — А ещё я… тогда много пил. Саша отошёл, аккуратно укутал Диму колючим пледом и начал быстро одеваться, сжав зубы и вцепившись пальцами в бока. Несколько мгновений он смотрел в потолок — будто искал там ответы. — И что теперь? — спросил он, не глядя на Диму. — Надо разобраться с тем, что происходит здесь, — Дима попытался отключиться от чувств, говорить по-деловому. — Мы пропали на три месяца, Зона могла измениться… — Я не про Зону. — Наконец Саша резко повернулся к нему, глаза потемнели. — Скажи честно: ты готов оставить свою группировку ради меня? Дима было открыл рот, но слова застряли. Он опустил глаза, сильнее завернувшись в плед, пряча от Саши свою неуверенность и уязвимость. — Понимаешь, Дим, — Саша устало вздохнул, — всё, что было между нами, ничего не меняет. Для тебя твоя группировка всё равно важнее. — Сань, подожди, ты совсем не так понял… — Не объясняйся. Дима провёл рукой по шее, почувствовав навязчивую сухость во рту. Как разговаривать с Сашей, если каждое слово — будто шаг по минному полю? Он поднялся, начал быстро одеваться. В комнате повисла тягучая, глухая тишина: в воздухе чувствовалось напряжение, словно вот-вот разразится гроза. Жулик подошёл ближе, мягко приподнял подбородок Дмитрия. — Не мучай себя из-за этого. Я всё равно ожидал именно такой ответ, — сказал он ласково, но с горечью, — так что, соответствуй. — Саш… — Что? Дима открыл было рот, чтобы заговорить, как вдруг с улицы донеслись оглушительные выстрелы. В ту же секунду он и Саша переглянулись — взгляд у каждого стал холодным и тревожным. Молча, как по команде, они схватили оружие и кинулись за дверь. В центре деревни, под серым низким небом, Захарченко уже нависал над Самойловым, обеими руками прижимая окровавленную тряпку к его животу. Самойлов лежал, тяжело дыша, лицо искажено болью. — Лейтенант! Не засыпай! — закричал Захарченко.