Запах хлорки

«Догорает лучина, сгорит дотла,

Лишь метель прядет мое веретено,

И сама уже, точно снег, бела,

Но я буду ждать тебя все равно;

И сама уже, точно смерть, бела,

Но я буду ждать тебя все равно...»

Мельница — ”Зима„.

Душистый запах рассеивался по помещению прозрачным облачком. Маленькая скромная композиция цветов услаждала новые вздохи, глуша царствующий едкий ледяной запах хлорки. В груди уже нету сковывающей тяжести, не дававшей до этого вобрать столько кислорода, сколько пожелаешь. Скребующая и выкрадывающая спокойный темп дыхания пневмония растворялась в озере забвения лекарств и здорового сна. Сняла с тонких запястий измученного пленного оставляющие красные полосы оковы. От ощущения окрылкния и ощущаемой поправки на лад пробежала одинокая капелька хрустяля по белоснежной щеке. Болезнь протекала легче от мысли, что не задумываясь о дальнейшем самочувствии и последствиях, хотел помочь героям испытания, найти источник их несчастий. Лёжа на выстиранной койке и смотря куда-то между ровных складных строчек книги, впервые за долгий срок прибывания в подневольном, но залечивающем ранки и след от Красновской иглы, заточении, Александру не снились никакие страшные видения или кошмары. Ощущения венца меланхолии не осталось, если только чуть-чуть — из-за отдаления от близких людей. В последнее время снился некий спутанный бред, словно от выбивающего из строя жара всё перемешивается в кучу. В смутных и неразгаданных до конца снах он идёт по беспросветной и плотной темени, без деталей и преград, сторожно ступает по заметным лишь третьему чувству тропинкам, ощущая, что его тянут туда и сопротивляться он не в праве. Когда тонкие ноги начинают подкашиваться, запыханный и растерянный Шепс падает на колени, ощущая мягкость земли, словно после длительного дождя размытая тропа. А до этого пол гладкой и жёсткой поверхностью. За годы пересмотра сотни снов, будь то панические кошмары или наоборот окрыляющее сноведений, похожие не раз встречал. Сердце бешено стучит и ноет в грудной клетке, чувствуя очертания наиболее чувствительного органа через кожу и ряд рёбер-прутьев. То ли от распутья, то ли просто так играется оно над медиумом — непонятно. Стоит угомонить символ любви размерным и спокойным дыханием, шатенистая опущенная голова приподнимается, а серо-голубые зеркала души, отражающие смуту и откровенное непонимание приковывались к появившемуся из пустоты силуету в нескольких шагах. Местность начала мутировать на глазах: безграничная тьма обернулась чёрным, нагим, мартовским лесом, видна стала полная, тоскливая, светлая луна, покрывающая макушки дверьев. Но туннель темени недокончен художником — чёрное пятно уходило дальше, чем кончались обнаженные, упирающиеся в купол ночи деверья, ставшие стражниками, будто загорождали путь обратно. Из него выглядывали чьи-то поблескивающие омуты. Показалось на момент будто до этого встречал существо и погружался в глубины поддатливых для детального осмотра зрачков. Оно само сделалет пару широких шагов и предстанет пред светлым и растерянным лицом. На ухо тишайшим голосом с надменной ухмылкой произнёс ответ неизвестный сзади, склонясь к нему. Без тактильного соприкосновения отчётливо ощущалось присутствие третьего, ни как не лишнего. Будто зритель или организатор встреч, изредка подходящий к лицам его задуманного действа, для подсказки или детального осмотра. Только растворился вмиг, сливался с свежим, но сгустившимся воздухом. Странные касания и взоры не устраивали Шепса, но пришлось мириться, ведь через секунды некто растворился. В ряби сияния, распространившегося не по всей территории, лишь полукругом растёкшимся по центру, острыми концами, как у противоположному цельной луне месяцу, заворачиваясь к шатену. Существо неохотно выходило из укрытия напоказ, не желая показывать свою наружность и достоинство напоказ. Оставалось самим собой, глазело из собственного интереса и влечения, не желая доказывать своё присутствие. Захочет — уйдёт в глубь мрака, слившись с ним в одно тело. Но, кажется, оно робчает подойти, будто стерпев от ему подобных раскаты гнева и саднящий ряд ран. Но оно прошло немного, делая бесстрашный вызов и лестное приглашение подойти ближе. При чём сам золотым переливом в зеницах-пуговках призывал смотреть ему в самую душу, что скрыта мыльной пеной от чужих глаз сильной защитой. Попробуешь прочесть — погрязнешь и потащит сущ, прокусив насквозь протянутую за разгадкой руку, оставив без ответа. Из-за выделяющейся крупными буквами мысли Александр сам осторожничал, затыкая рот присущному желанию самому всё узнать, не задумываясь о дальнейшем. Сама же неизвестность своего лика долго не скрывала. Вытянула свою долговязую и элегантную шею, представляясь после долгих гляделок сопернику, в которых одержала вершину. Им оказалась вычесанная и гордая борзая цвета воронова крыла. Она немного наклонила вытянутую мордочку, словно приветствовала кивком. Невозмутивый и острый взор отражал безразличие, недовольство вторжением, холодность к чужой крови на территории леса. Немного постояв в давящей на уши тиши, вид её моськи изменилась: маска равнодушия спала, настигла верхом на конях совести мучительная виноватость, будто укусила или зло рявкнула на него. Испила каплю настигнувшей по равному с медиумом нынешней за стенами сна печали. Чуткое сердце вновь забилось с большей скоростью от душераздирающего скулежа. Подойди бы, приласкать, утешить, но инститинкт самосохранения сохранял верховство, уходил и отворачивал от подобного. Модельные ноги уже казались отдельной составляющей, что не подчинялась чёрствым указаниям мозга. В них вместо костей, мышц и прочего затолкали вату и они приросли к земле. Бдительно и неотрывно смотреть на борзую являлось самостоятельным решением. Даже не решением, а сильной душащей тягой понять что твориться. Может услышит тонкие вибрации мыслей и воспоминаний животного, поймёт сокрытый непонятный язык, услышит непонятное в ясной и хорошей редактуре. Под широкой ладонью земля пульсировала в бешеном такте, схожим с его неладным сердцебиением. Не его ли громкое настороженное сердце размывает все символы? Вторая ладонь легла слево, где ощущалось живое биение, сравнивая и прослушивая ритм и звучание. Лико с острыми чертами нахмурилось и зашторилось серой фатой. Рука стекла с грудной клетки на середину солнечного сплетения, а глаза пугливо то ли настороженно подняты на объект внимания. Не звук это сердечный — ни такой озабоченный, не такой напряженный, не такой испуганный от части. Звук, ощущаемый поверхность внутренней ладони был глухой, лихорадочный, изведённый своими думами. Из схожего только то, что он живой. Это ни фантом, ни дух, ни неупокоенная душа, ни плод болезненных фантазий — в нём бьётся горячее и облитое кровью сердце. Теперь создание обернулось кемто до боли знакомым, словно видел её на яву, а это — олицетворение кого-то. Но оно не напоминала собаку, она напоминала человека. Будто пару минут назад до сна эта личность лично гладила его по руке, выслушивала все терзания на душе, и ухмылялась так по-домашнему, но исчез без следа, оставив теплоту на тыльной стороне ладони. Чёрная мордашка всё так же стойко ждала помилования в виде поглажки или снизходительного голоса, в котором даже без слов «Я тебя прощаю» ощущается прощение. Грациозная борзая переминалась с лапы на лапу и продолжала жалобно поскуливать. Собака хотела предупредить о чём-то, предостеречь и создать подушку безопасности, чтобы падать было не так болезненно. Но не слышны предупреждения, как через толщу воды. Развеяв все преграды и отговаривавшие опасения, окольцованная рука на пробу понятулась к животному. Но та насторожилась. Псовая тут же сделала два шага в темень, блеснула кристаллами слез и сгинула в лесной глуши. На этом моменте Шепс освобождался из другого мирка, стараясь усмирить ощущения после своеобразного путешествия в сонные владения, в после долго размышлял о смысле предостережения той борзой. О какой скорой не намеченной встрече сулила она — не смог расшифровать до конца, поверхностные символы обвалакивал густой туман. Олег вместе с Димой уехали в Самару помогать маме с перестановкой в квартире. Их можно не ждать в ближайшие даты. Может кто-то из старых знакомых решит проведать поправляется ли Саша в противных стенах больницы. Особенно Оля с Соней. Две обеспокоенные ситуацией ведьмы, любящие приходить, как подарок, пробуждли рассечением одиночества вихрь приятных захлёстывающих эмоций. От непредвиденности мгновений хочется крепко обнять вошедшего и растрогаться до невозможности. Долгие почти полные две недели из раза в раз старался медиум неумолимо счесть из печальных стыдливых бусинок по капельке. На холодную тринадцатую ночь, последнюю, когда кончается неразборчивое туманное предупреждение, убедился в своих ощущениях и думах. Мужчина вместо слов прощания навсегда с чёрным и терпеливым созданием, благодарно кивнул. А то дало погладить свою вытяжную мордашку. Убежден уж точно — встреча предстоит нежелаемая, от которой хочется сбежать, нервная и глубокая. От Александровской проницательности и разгадки послания, сон оборвался. Его кто-то потянул назад, в нынешнее. Грудная клетка рвано испуганно вздымалась, голубоглазый чуть не задыхался от пробуждения средь непроглядной ночи. По сгорбленной спине стекал ливень из холодного пота, а руки неконтролируемо дрожали. Затерянный смотритель уже в голове прошептал три простых слова — тебе пора вставать. С той же самой манерой надменности и неразделимой сладости, но уже с большим уважением и неким охлаждением. Или сам вспомнил из сна искажённый заутробный, будто потусторонний, врезающийся голос. Выдыхая через рот, все ощущения проехавшей тройке лихих коней по всему телу — от макушки, до кончиков пальцев ног, дотягивается до кружки с немного отпитой водой и смачивает пересохшее горло. Взъерошенному и уже отошедшему от беспричинной панической атаки обладателю речных очей требуется пару минут чтобы всё сложилось внутри по нужным полочкам, и только тогда, сложив руки в молитвенном жесте, выдыхает. Стоит подготовиться морально, а то упустит момент. Время быстротечно, не успеешь сделать глоток воздуха — а уже утраченно оно на сборы. Тетива туго натянута, готова выпустить метание и фирменные стрелы, но стрелок не собирался отпускать их. Начитанный медиум сохранял равенство чашек весов в душе, не выдавая, что они немного отошли из баланса. Отвлекаясь от своих дум на дело, спокойствие само находило и сидело рядом, закрывая назойливый шепот слов про себя. Пока Шепс глушил скрежет назойливых мыслей, забылось волнение и настороженность, что вот-вот войдёт вестник его паники и не приятного разговора. Время лишь усмехнулся, что подопытный застрял в пористой и мягкой расслабленности, и ускорило назло свой шаг, переходя на бег. Книга плавно закрывается и ложится на живот. Оставалось немного — три-четыре страницы, повествующие о трагичном конце героя, что так и не пожнул, не ощутил услаждающий и вызывающий аритмию сок счастья. Оставил вишенку в пропитке приторного карамельного ликёра на десерт. Спина жутко затекла, желательно бы пройтись до полузашторенного окна, посмотреть как течет жизнь, пока дни здесь одноцветные и тянут в забвенный сон. Но вставать неохота. Большой палец проводит по гладкой красочной обложке, а сам шатен смотрит в влево. Облокотившись о поставленную впритык прикроватную тумбочку на краюшке сидел милый кудрявый медвежонок в бархатных цвета пожухлой травы шортиках на подтяжках. Он будто бы улыбался своими добрыми глазами и заставлял и Шепса старшего совершить это скромный и лёгкий ритуал — просто приподнять опущенные до этого уголки губ в и ленивом выражении. Утопать от уныния и беспомощности самому не сладко — кисло. Плавно и безмятежно усаживаясь на ложе, он немного поправляет плюшевого спутника , усаживая поудобнее, почти как маленького человечка, нерасторопно и безмятежно встаёт на ноги, направляясь к окну около пустующей к счастью кровати. Задевая занавеску и легонько не отодвигая длинными пальцами, открывается охваченная остатками зимы Москва. На улицах ещё не распрощались полностью со снегом, но уже виднеются трещинки между бугорками, видно в которых напитанную холодной водой землю. Люди на улицах не сменили гардеробы на весенний, предпочитая теплую шубу или куртку лёгкому и распахнутому пальто. Но уже не кутаются в что шарфов и платков, чтобы кусачий холод не схватил за румяную щёчку или покрасневший нос. Уже кое где видны первые, решительно и упорно пробивающиеся крошечные цветики, совсем тонкие, ранимые и беззащитные от попытки бездушно сорвать их и, налюбовавшись бесценной красотой, бросить туда же, где сорван был. От пробежавшей мысли взгляд стал печальнее и задумчевее. Думал медиум о разном: о съёмках, проходящих без его присутствия, о своей мурчашей белошёрстной подружке, скучающей и ждущей своего хозяина, о несправедливой судьбе главного героя из романа, о неприятных и колких мемах про него с последних роковых съёмок с зелёным забором. Дела под капельницей в разбитом состоянии приколы пришлись не по душе Александру, хотя всегда смеялся с такого рода творчества фанатов. Особенно чувствуя себя отвратно, паршиво и скручивающе. Ларец с разными темами захлопнулся от прикрытой слышимо двери за спиной. По ней от вспышечного испуга пробежал шустрый табун мурашек. Шепс резко поворачивает голову. Сердце заствло на этот миг и пропустило два удара. Подтянутая и ровная фигура стояла в паре метров от него. Изрисованные глифами пальцы переплетались и держали в одной руке крафтовый пакет. Волосы цвета сажи укрывала кепка. Никто не рушил обозначенное мнимо расстояние, как и во сне с собакой. Вот теперь с пугающей осознанностью вспомнил, кого борзая до чёртиков напоминала — соперника и вампира Артёма Краснова. — Краснов?- с студёным испугом и охающей удивлённостью промолвил Александр, сжимая подоконник. Короткий и сломавшийся вариант на его появления не весил ничего и затерялся на фоне догадок личностей. Это не являлось даже возможностью, вспомнились цепкие и точные слова молодой и проницательной личности, мимолётно лишь напомнив о хозяине. Горевал, вот и дождался. — Рад видеть вас в здравии и нашей встрече снова, – Холодно, но уважительно произнесли уста юного практика. Пропала с лица сеющая довольность от встречи ухмылка. На лице ни читалось угрызение совести, стыдливые намёки или признаки заметной радости. Ничего. Стёрное полотно без эмоций. Оголять их незачем сразу, не подошла секундная и часоввя стрелка на обозначенные места. А он же лицезрел весь спектр и картину на эклюзивной выставке, на которую пригласили лишь его: как тревожно замерли серо-голубые омуты, но дегаются в разные стороны зрачки, настороженность в едва уловимых мелких движениях, как проглоченная слюна заставляет слегка дрожать, и на конец ошеломлённость приравниемая с отрицанием и дискомфорта в кладовых души. Краснову стало ясно: Шепс не развернул ещё конфетку в шуршащей обёртке, где был ответ на все вопросы о тринадцати смутных ночах. Истоки приняли страдальцев. Но между концами уже сильно натянута струна. И с напряженьем дискомфорт зашил обоим грубо рты. Ни острые клыки и ни язык не могут разорвать невыносимые нагнетающие прутья. А на двоих врагов один распарыватель.