Запах хлорки

Три сердечных удара прозвучали громогласно в голове, едва ли не взрывом. Звуки не доносились до ушей вошедшего, но он понимал — его прихода ждали в самую последнюю очередь или вовсе не хотели видеть. Он оплошал. Ничтожная и не значимая фигура теперь в речных глазах, Краснов это знал. Поставил размазанную точку — грубую, роковую, что привела к окончательному разладу на тонком мосту через шипящую реку. Проломились без удара медной молнии новые хлипкие доски. А недавно ведь только перешли из завистливого и интригующего соперничества к взаимному принятию и уважению. Артём его уважал как старшего и опытного медиума, в первую очередь как человека. Но не терпел то, что старший Шепс вытирал об него ноги и принижает из-за смелого заявления на своём сезоне о причисленности к вампиризму, из-за юного возраста и полной невозмутимости. Отскакивали все меткие стрелы, не затронули светлой кожи. Не найти такой, что заденет и пробьёт насквозь. Почему всё остыло? Вампир сам несказанно изумлён, повержен, когда за пределами камер сам Александр Шепс подходил и просил подробнее рассказать о своей точке зрения или о неведанном феноме и, задерживаясь подольше, на исчезающих в прибывших такси или припаркованных собственных машинах коллег, неспешно собирались и без примеси спешки и сухости разговаривали на чисто профессиональных струнах. У него приятный и укачивающий голос, способный не только вонзать беспощадно и настойчиво осколки, а ещё и баюкать в облачной колыбели. Иногда Александр заслушивался Артёма и молчал, как немой и потерявший дар речи от изумления знаниями такого юного эзотерика или наоборот, Краснов идёт верным хвостиком за вдохновлённым Шепсом, рассказывающий с особым энтузиазмом и духовным пламенем, оголяя истинную завлечённость и желание не обрывать медовую тему. Яхонтовый блеск утрачен и скрыт за туманной вуалью испуга. Не знал он какой среди сотни обдуманных ключей найдёт путь к получению прощения. Вампир стоял ровно и непоколебимом , ровно на том расстоянии, которое было обозначенное как дозволенное из-за страха в очах напротив. Не выдавать свою не меньшую тревогу и нервность оказалось сложно, но чем больше обращался к мысли об прогревании и изгнании его их пропахших антисептиком и хлоркой стен, тем больше она его потихоньку безжалостно пожирала. Бесстрашный и твёрдый шаг важен. Он не раздумывал об отступлении, набирая всё больше сил и отваги, чтобы попросить слово, лишь бы не спугнуть худощавую лань около запертого окна. Внутри всё стучало, колотилось и рвалось на маленькие клочочки. Речные очи начинали слегка блестеть, прибывала вода. Почему нельзя обернуться маленькой мышкой и пролезть под кровать, где можно будет переждать и избежать разговора. Только гордость перегородила путь отступления. Александр собирал по маленьким частичкам себя и внешний вид. Обростая отпавшими чешуйками, пародируя проворного геккона, они защищали от возможных змеиных укусов и предавали жёсткость нрава. А кислый вкус ненастоящей вины растекался по языку вместе с вязкой приставучей слюной, возвращая весь собор из каракуль терзающих дум. Боролось внутри два всадника, доблестных война, несущих к царю свои послания. Но государь вправе лишь одно принять, что к сердцу путь выстроло. Один чуткостью представился, склоня свою беловласую кручиную головушку, как горемычный. Зрение заволочило облаками, но ведёт его горячее сердце, диктующий о рассеянии врагу другого княжества, молвит неспеша и нежно, что разлучает главного с рассудительностью. Другой, черноволосый, на колени не падал, не осторожничал, холодно смотрел на всё и настаивал на своём, что не нужно извиваться и ложиться под него, что должен вести себя правитель жёстко и справедливо, как твердит разум, глядя сквозь душу. Упавший на обессиленные плечи выбор давил и перекрывал воздух, заставляя хватать всё судорожными обрывками и закатывать глаза, проникая в каждый возможный исход и из последствия. Возвращаясь в здравости ума, укрывая своё сумасшедшее переживание очень небрежно, что оно виднелось невооружённым глазом в лице и в тембре бархатного, с горчинкой тёмного шоколада голоса. Длинные пальцы сжимали несчастный подоконник, но отпустили, складывая руки на груди, закрываясь телом. Обращаясь в неприступную башню, сердце слегка притихло и готово рассечь неловкую спасительную тишину перед настоящей игрой эмоционального фехтования. — Зачем явился? – Даже при сильном сжати рук, намордники тревоги и нервов пробегали как и по нежному, но исхудавшему и поеденному лику, как и по тихой речке тона. Говорить не хотелось, хотелось капризно и смущённо сбежать в уборную, где сможет побороть тошноту из вины и гордости. Чувствовались в кратком вопросе мелкие чистейшие капли слезинок, лёгкая рябь на воде из-за упавшей с поддатливого листочка росинки. Немного обождав, наступало серое дождливое ненастье, переполнявшее реку новыми извиваниями и излитиями души, выходя за береговую черту. Заглядывая робко, но твёрдо в древесные омуты, он не понял из-за чего серьёзный и уверенный противник омрачнён. Но ненадолго: младший выпрямился и ровно встал, без колящих чувств проникая в глубину реки, показывая бесстрашие и серьёзность. Что пришёл не стебаться, а поговорить. Это заменило тысячи притягательных слов уговоров спокойно выслушать без встреваний и слёзных раскаяний. Шепс готов услышать его речь, а может и чистосердечное раскаяние в выпушенных, ставших острым кинжалом в проникновенный и открытый чутка символ любви, слов. Татуированный тяжело выдохнул, будто вызывая отравленную и готовую накинуться на жертву змейку из сигарного, окутывающего и дурящего дыма, и собрал все слова, продуманные и прокрученные в покрове блаженной забвенной ночи и в салоне эконом такси. Не сомкнуть было глаз ни на секунду, ибо сбивал громкий такт мыслей. Вампир многое пропустил через сито, не зная, как лучше начать тяжёлый разговор. Беспокоился, что слушать Шепс не станет и выставит за сдвигающуюся вправо тяжёлую дверь. Сила не в красоте и лести, сила в искренности. — Саш, спокойно выслушай меня, прошу. – Пауза была сделана для ощупывания границ и проверки понимания ситуации. Убедившись лично во всём, Краснов неспеша продолжил раскаяние. — Меня уже два дня подряд не отпускает совесть, мне не стоило так резко реагировать на твою фразу. Да, я козёл и бездушная скотина, как ты можешь считать, но мне правда стыдно, веришь ты этому или нет. – не прогибался под давлением собственной виноватости, он говорил всё чётко и правду от сердца отрывал. Сложенность и лаконичность расставляли все перемешанные, раскиданные книги ровно так, как они стояли изночально, развеяв смуту по ветру. Александр замер и отвернул голову в сторону, кусая нижнюю губу, едва не вонзая клыки. Артём вновь достучался до его расстроганности, словно запомнил правильную комбинацию ключей с прошлых раскрытий цветка нараспашку. Выбор очевиден. Слепой на ощупь взял протянутую бархатную руку и немо поблагодарил поблагодарил правителя. — Извини меня... – соскочило с уст обоих в неравный унисон. Один не ждал прощения, понимая, что рана ещё долго будет затягиваться, что навязываться и падать на колени — бесполезно и чересчур эмоционально, безрассудно. В нём играла уравновешенность, потерянная медиумом, которая может казаться в определённых фразах безразличием, но всё не так. Уста второго выпустили белокрылую пташку, которую хотел освободить и ждал лучшей погоды. Переждав не один грозовой танец с ледяным нескончаемым ливнем, ощущая, что сердце уже не ныло, отварил форточку, открыл клетку и выпустил подлеченную голубку. Неподдельные, лирические, прозрачные нотки грусти и вины сплелись во одно целое с звуком переживания. Чувствуя лишь свою долю вины, он слеп к рассудку и анализу, как беловласый чуткий воин. Александр готов понести бремя в одиночку, чувствуя, что сам сотворил ядовитое начало, что только автор виноват, что вспыхнул от них второй. Неловкости и смуты стало только больше. Часы остановили ход верных и четких стрелок. Обоим, и Краснову, и Шепсу, стало окончательно неясно переплетение. Чужое извинение приковало к месту. Неожиданный исход дела разбил окончательно. Старший моментально изумился, бледный лик застыл, как театральная маска, а лик татуированного заволочило непонимание и недоразумение, изогнув одну бровь в вопросительном положении. Младший, будто переспрашивая так, не шутит ли тот, не издевается ли, прочёл искреннее изумление, не найдя и занозочки актёрского. У них не так много времени на пустые разговоры. Успеют ли в окаменелом молчании проронить что-то — не знал никто. Душам нужно развязать неизвестный узел пряжи или не расцепятся никогда.