Серая кожа черное сердце

Утром следующего дня Ситтек просыпается, шахтеры устроили подземный городок, где можно было хранить личные принадлежности, отдыхать и есть, без необходимости выбираться на поверхность, шахтером запрещено выходить на поверхность без разрешения руководства шахты. Утро приходит без солнечного света - только тусклые кашорруновые лампы отражаются в мрачных лужах на пыльном полу. Ситтек медленно сел на жесткую койку, чувствуя ломоту в спине и руках. Воздух был чуть менее тяжелым, чем в шахте, но запах кашорруна всё равно въедался в кожу. Кровати стояли рядами: кто-то храпел, кто-то лежал, уставившись в потолок, будто и не спал вовсе. Он открыл свой ящик у изголовья. Внутри был скудный завтрак, потрепанная записная книжка, обломок графита, сосуды с собранным кашорруном, прочие минералы. Все в порядке, ничего не пропало: чужие вещи тут не трогали, лишних ссор избегали. Тишину прерывали только приглушенные разговоры и шорохи - шахтеры перебирались с места на место, подбирая инструменты и проверяя сосуды для кашорруна. С одной из дальних коек раздался хриплый утренний оклик. На той койке лежал полноватый шахтер, лет пятидесяти с пышной, неухоженной бородой черного цвета. - Ситтек, ты сегодня на раскоп на четвертый участок? Видел распоряжение? - немного сонно произнес он. Ситтек согласно кивнул, глубоко вдохнув, будто набираясь сил для сегодняшнего дня из этого не столь спертого воздуха. - Видел, - тихо ответил он. - Значит, туда и отправлюсь. Он накинул куртку и, переступив через еще сонного коллегу на полу, направился к выходу из жилого отсека - впереди опять был день без солнца, полный привычных опасностей. - Но только будь осторожен там. Если мне не изменяет память, то там обосновались монстры. - произнес сонный шахтер Ситтеку в дорогу. Ситтек отправился в четвертый участок, его движения были бодрыми и уверенными, он был готов к сегодняшней работе после сна, он не успел израсходовать свои силы, все таки, работа еще не началась. Ситтек шагал по низкому коридору, тусклый свет кашорруновых ламп дрожал на стенах, как больные мысли в еще бодрой голове. Стараясь не наступать в холодные лужи между камнями, он ловил себя на том, что уже почти не замечает удушливого запаха. Это значит - привыкает... Привыкает и к тому, что все вокруг делятся на своих и чужих. Свои - отступники: те, кто не сдал себя кашорруну, кто еще не воткнул себе в голову проклятый сосуд. Их лица читаются легко: в угасающем взгляде, в том, как держатся за завтрак, сберегаемый как последнее добро. Поговорить с ними можно - они остались людьми. Чужие - послушники, избравшие путь Ван Жаркея, вживившие себе яд, чтобы стать «достойными». У них лица чисты, словно маски; у них нет человеческой слабости и, кажется, самой души. Ситтек помнил, нескольких послушников, как они отличаются: при встрече всегда замираешь, хочешь не смотреть им в глаза, боишься - вдруг заметят что-то неправильное в тебе, донесут наверх... Он не забывал, как однажды ночным обходом выволокли одного из их круга, потому что на него пожаловались, лишь за то, что он проявил страх. Никто с ним не виделся после, даже самые близкие. Ритуал превращался в страшную шутку: не каждый возвращался с него живым, не каждый вообще возвращался. Кто-то сходил с ума, уносил в себе кашоррун, вместе со страшной болью на всю жизнь. Но все это преподносилось как испытание достоинства: "не прошел - не был достоин с рождения". А казалось, просто не хватило решимости убить себя изнутри ради... Ради чего, черт возьми?.. Все внизу делились этим страхом: что однажды не выдержишь, оступишься, выдашь себя или просто придут твои последние минуты в рутине, и никто даже не вспомнит, что когда-то ты мог смеяться или верить во что-то, кроме "великого вана"... Ситтек сжал кулак. Его путь был один - никаких сосудов в голове. Лучше пусть голова трещит от работы, чем она будет пустая, как у послушников... Дорога до четвертого участка не ощущалась долгой, шаги давались легко, даже непривычно легко сгибались и разгибались колени. Тем темпом Ситтек шел несколько минут, прежде чем встретил одного из своих старых друзей, Рев хромал в сторону шахтерского городка, с трудом перебирая ногами, его тело было покрыто синяками и ссадинами, Ситтек остановился, с тревогой наблюдая за идущим Ревом, который будто не замечает Ситтека... - Что с тобой, Рев? Ты выглядишь, будто напоролся на монстров. - голос Ситтека звучал волнительно, но не слишком, шахтеры привыкли рисковать жизнью день за днем и уже мало что могло их напугать. Рев остановился, медленно повернув голову. Его взгляд был пустым и скользил мимо Ситтека, будто уставший от необходимости фокусироваться. - Монстры... - хрипло выдохнул он, и его губы растянулись в чем-то, что должно было быть усмешкой, но получилось жуткой гримасой. – Нет, Ситтек. Не монстры. Дежурный. Послушник. Он мотнул головой в сторону четвертого участка. - Спросил, почему я дрожу. Сказал, что дрожь – это страх. А страх – это недостаток веры. Недостаток веры... нужно исправить. - Рев бессильно показал на свои синяки. – "Исправляли" всем отрядом. Чтобы "внутренняя слабость вышла наружу через боль". Ситтек сглотнул комок, который внезапно подкатил к горлу. Воздух, еще недавно казавшийся почти чистым, снова стал густым и едким. - Иди, Ситтек, – прошептал Рев, снова заковыляв прочь. – Там ждут. И... ни в чем не сомневайся. Сомнения пахнут страхом. Ситтек смотрел ему вслед, пока тот не скрылся в туннеле. Слова Рева повисли в воздухе, как ядовитый газ. Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль была реальной, острой. Она напоминала, что он еще жив. Что он еще чувствует. Дорога на четвертый участок после этой встречи показалась вдруг втрое длиннее. Стены сходились ближе, тени от кашорруновых ламп плясали на камнях, принимая формы то скрюченных тел, то блестящих глаз. Он пытался не смотреть, но они маячили на периферии зрения, настойчивые и неумолимые. Четвертый участок встречал его не просто тишиной, а гробовой беззвучностью. Даже вечный гул шахты, ее подземное дыхание, здесь затихало, поглощенное рыхлой, сырой породой. Воздух был гуще, пах не только кашорруном, но и чем-то сладковато-гнилостным, отчего слезились глаза и сводило скулы. Светильники здесь стояли редко, и между ними лежали островки почти абсолютной тьмы. Ситтек зажег свою лампу и двинулся вперед, прислушиваясь к каждому шороху. Его кирка казалась непозволительно легкой, игрушечной. Он знал истории. Пятеро. Пятеро шахтеров, которые ушли сюда и не вернулись. Нашли только обрывки одежды, разодранные кожаные сумки и... лужицы непонятной слизи. Он углубился в новую штольню, где порода была мягкой и податливой. Удары кирки отдавались в тишине приглушенно, словно земля впитывала звук, не желая его отпускать. Он работал механически, всеми силами пытаясь загнать подальше вглубь сознания нарастающую панику. И тут его кирка со скрипом вошла во что-то упругое. Не в камень. Не в глину. Ситтек замер, затаив дыхание. Он медленно высвободил инструмент. Из отверстия сочилась та самая слизь, липкая и полупрозрачная. И запах... Запах гниения стал в разы сильнее. Сердце заколотилось где-то в горле. Он сделал шаг назад, и его кашорруновая лампа выхватила из тьмы край чего-то огромного, лежащего в стороне, в небольшом гроте, куда вела узкая расщелина. Это не было грудой породы. Это было тело. Вернее, то, что от него осталось. Нечто огромное, бесформенное, цвета влажного пепла. Оно медленно пульсировало, и по его поверхности перекатывались волны, будто под кожей текли реки. У него не было видно ни глаз, ни рта, лишь складки и бугры, но Ситтек на животном уровне понял, что это ОНО. Тот, кто съел пятерых. Монстр не двигался. Не проявлял ни малейшего интереса к дрожащему квариту с лампой. Он просто лежал там, переваривая. Сытый. Умиротворенный. А вокруг, будно жуткий декор, валялись свидетельства его пиршества. Обломок кирки с обмотанной вокруг рукояти окровавленной тряпкой. Разорванный башмак. И... кусок кожистой куртки, точно такая же, какую носил один из пропавших, Гарт. Ужас сковал Ситтека ледяными оковами. Он не мог пошевелиться, не мог отвести взгляд. Его мозг отказывался воспринимать масштаб кошмара. Это была не просто смерть в завале, не случайность. Это было потребление. Утилизация. Они были не шахтерами, отдающими жизни за кашоррун, а просто пищей для чего-то, что живет в темноте, в которую они сами и роют. И в этой тишине, нарушаемой лишь мягким бульканьем переваривающей плоть туши, его собственные мысли зазвучали оглушительно громко: - Кто ты здесь, Ситтек? Добытчик? Рабочий? Или просто сухпаек, который еще не вскрыли? Монстр шевельнулся. Одна из складок на его теле разгладилась, и оттуда на мгновение показалось что-то похожее на блестящий, пустой глаз. Он смотрел в никуда. Сквозь Ситтека. И это было хуже любого нападения. Такое полное, абсолютное безразличие. Ситтек отшатнулся. Его ноги, налитые свинцом, повиновались с трудом. Он пятясь, не сводя с чудовища ошарашенного взгляда, выбрался из грота. Потом развернулся и почти побежал, спотыкаясь о камни, задевая плечом за острые выступы стен. Он бежал по темному туннелю, и ему чудилось, что сзади нарастает липкое, слизистое шуршание. Оно было только в его голове, но от этого не становилось менее реальным. Он бежал, задыхаясь, и ужас бежал вместе с ним, впиваясь когтями в спину. Впереди замаячил свет жилого сектора. Привычные огни. Привычные тени. Но теперь они казались обманом. Уютная ложь, призванная скрыть простую правду: внизу, в темноте, их жизнь ничего не стоила. Они были расходным материалом и для Послушников, и для тварей, что скрывались в каменных глубинах. Ситтек вывалился в общий зал, едва не сбив с ног пару шахтеров. Он прислонился к холодной стене, судорожно глотая воздух. Его тело тряслось мелкой дрожью. - Эй, Ситтек, ты как? Словно привидение увидел, – кто-то бросил реплику. Он не ответил. Он смотрел на знакомые лица, на тусклый свет ламп, на свою потрепанную куртку. И видел не это. Он видел пульсирующую тушу в темноте. И понимал, что тот ужас, что гнездился в шахтах, был куда страшнее и монстров, и послушников. Он был в осознании собственной ничтожности. Он был дома. Но чувствовал себя дальше от безопасности, чем когда-либо. Тихий, ненавязчивый ужас...