Серая кожа черное сердце

Следующие дни пролетели в странном, двойственном состоянии. Каждый удар кирки, каждый шаг по знакомому туннелю сопровождался тихим, навязчивым счетом в голове Ситтека... Пять дней. Четыре. Три. Это был не просто отсчет времени. Это было задержанное дыхание, растянувшееся на неделю. Работа шла своим чередом, монотонной и изматывающей. Воздух, пропитанный пылью и едким душком кашорруна, стал казаться еще гуще - будто сама шахта, чувствуя его предстоящее "предательство" пыталась удержать его, глубже впустить в легкие свои ядовитые миазмы. Ситтек выполнял норму, как всегда механически, но его мысли были далеко. На поверхности. Он ловил себя на том, что в полудреме, во время коротких перерывов, его разум начинал выстраивать призрачные картинки. Он пытался вспомнить солнце. Не тусклый отсвет кашорруновых ламп, а настоящее, ослепительное Солнце. В памяти всплывало лишь ощущение тепла на коже, давящего на веки света и смутный образ огромного, неограненного сапфира над головой - неба. Он представлял, как будет стоять, задрав голову, и просто смотреть. Минуту, две, все четыре часа. Как будет дышать полной грудью, не опасаясь, что каждый вдох принесет с собой частичку камня, отнимающую год-другой жизни. - Думаешь, деревья еще те же? - тихо спросил он однажды у Рева, пока они жевали свой скудный паек. Рев, все еще не оправившийся полностью от "исправления", лишь горько усмехнулся: - Какие деревья, Ситтек? Здесь наши деревья - это опоры, что держат потолок. Забудь. Там все давно не так. Говорят, даже воздух уже другой. Эти слова не охладили пыл Ситтека, но добавили в его предвкушение ложку дегтя. Да, все могло измениться. Послушники не стали бы давать ему такой подарок просто так. В их мире лишенном эмоций не могло быть бескорыстной награды. Все было инструментом. Контроля? Управления? Возможно, это был жестокий эксперимент: дать глоток свободы, чтобы потом, отняв его, посмотреть, как ломается дух. Или способ выявить самых тоскующих по старой жизни, чтобы потом с ними "поработать". - Может, тебе не надо? - прошептал как-то раз другой шахтер, молодой парень, почти мальчик, с испуганными глазами. - Вдруг это ловушка? Вдруг ты вернешься, а на тебе уже будут клеймо неблагонадежного? Ситтек посмотрел на его руки, вечно дрожащие от усталости и страха. Он видел этот же страх в глазах десятков других. Они были серой, аморфной массой, недовольной, но покорной. Их бунт заключался лишь в украдкой брошенном взгляде ненависти в спину проходящего дежурного-послушника или в тихом стоне отчаяния в подушку по ночам. Они были обречены, и они знали это. Они могли выполнять только одну задачу, отринув остальные: выживать день за днем. И Ситтек был одним из них. Он не был героем. Он не строил планов мятежа. Он был шахтером, который слишком устал, чтобы мечтать о чем-то большем, чем несколько часов под Солнцем. - А какая разница? - тихо ответил он парню. - Если это ловушка, то я в нее уже попал, еще тогда, когда впервые спустился сюда. Память о жизни до была похожа на выцветшую фреску, по которой долго скребли скребком. Вспоминались обрывки: запах печеного хлеба, которого здесь не было; смех, который здесь затихал, едва родившись; ощущение простой, ничем не омраченной усталости после дня на свежем воздухе. Но эти воспоминания казались чуждыми, словно принадлежали не ему, а какому-то другому, наивному существу. Реальностью была только шахта. Ее вечный гул. Ее пыль, въевшаяся в поры. Ее страх, ставший привычным фоном. В последнюю ночь Ситтек лежал на своей жесткой койке и не мог уснуть. Вокруг храпели, ворочались, кто-то тихо плакал во сне. Воздух в спальном отсеке был тяжелым, спертым, но он уже пытался представить себе другой - холодный, свежий, с запахом влажной земли и, возможно, травы. - Всего несколько часов, - прошептал он в темноту, обращаясь к самому себе, к своим сомнениям. - Всего несколько часов, а потом... Назад. Фраза "а потом назад" повисла в сознании тяжелым камнем. Вернуться сюда, вкусив свободы, будет равносильно падению в пропасть после короткого полета. Это будет больнее, чем никогда не знать, что такое полет. - Но я должен увидеть, - настойчиво, сквозь стиснутые зубы, прошептал он снова. - Должен. Иначе... иначе кто я? Просто добытчик. Функция. Как они считают... Он повернулся на бок, глядя в потолок, в котором угадывались очертания массивных каменных плит. Эти плиты давили на него не только своим физическим весом, но и весом всего образа жизни. Рабство здесь было не в цепях - оно было в воздухе. В понимании, что твой труд, твоя жизнь, твое тело принадлежат не тебе. Они - ресурс, призванный служить системе, где твои чувства - слабость, а мечты - преступление. Он закрыл глаза, пытаясь вытеснить давящую тяжесть камня призрачным ощущением солнечного тепла. Завтра. Завтра он сделает вдох, который не будет пахнуть страхом и пылью. Всего один день. Одно утро. Четыре часа. Он задержал дыхание, как будто тренируясь. А потом наступило утро. То самое.