Феромон на губах твоих

Олимпия вышла из общежития альф, когда солнце уже клонилось к горизонту. Воздух был влажным, пахло мокрым асфальтом и опавшими листьями. Дождь закончился — небо все еще оставалось тяжелым, но на западе начинало светлеть. Она шла медленно, без спешки. Спина прямая, шаги ровные. Ни капли напряжения в плечах. Впервые за несколько дней. Общежитие омег встретило ее знакомой, тягучей тишиной. Все было как прежде: длинный пустой коридор, равнодушный свет из потолка, чуть влажный воздух. Дверь в ее комнату скрипнула, как всегда — громко, точно назло. Внутри ничего не изменилось. Те же стены. Те же складки на покрывале. Та же полка, на которой так и не появилось ни одной фотографии. Та самая комната, из которой она вылетела пару недель назад — с гулом в голове и сжимавшейся грудной клеткой, будто воздух кончился. Но сегодня было иначе. Темнота внутри уже не раздражала. Тишина не казалась ловушкой. Пространство, в котором прежде будто нечем было дышать, теперь воспринималось просто… как место. Ничего больше. Она закрыла дверь, включила торшер, и мягкий теплый свет лег на вещи, на кровать, на стены. Она стояла посреди комнаты, не торопясь сесть или что-то делать. Просто позволяла себе дышать. Наконец-то все встало на свои места. Она разобралась. С этими двумя идиотами. С их невысказанными претензиями, с их бестолковыми взглядами, с этим «я все понял, но все равно промолчу». Олимпия позволила себе слабую, почти ленивую ухмылку. Плевать, что им всем теперь с этим жить. Главное — что ей стало легче. Она потянулась, разминая плечи, сбросила куртку, подошла к кровати, на автомате присела, провела ладонью по одеялу. Пальцы наткнулись на мягкую ткань — футболку, оставленную здесь накануне. Только сейчас она вспомнила: в ту ночь, когда сбежала к Сету, она переодевалась в темноте, не разбирая, что накинула. Вернувшись, просто сунула все в стопку — и вот она, ткань, чуть грубоватая, с вытянутым воротом. И вместе с этим воспоминанием, будто по щелчку, из глубины сознания всплыла фигура. Янис. Она не думала о нем специально. Не позволяла себе. Все эти дни были забиты двумя идиотами. А он? Он как будто растворился на фоне. Точнее — ее сознание пыталось его туда задвинуть. Подальше. И все же — вот он. Перед глазами всплыл его взгляд. Безэмоциональный, спокойный, но всегда внимательный. Напряженные плечи. Нечитаемое лицо. И феромоны. Его феромоны. Теплые. Мягкие. Такие, от которых внутри у нее будто загоралась лампочка. Молча. Без предупреждения. Она закрыла глаза. Сердце застучало чуть быстрее. Он ей нравился. Тихо. Глубоко. Постоянно. А она… все это время делала вид, что можно просто не смотреть в ту сторону. Что можно задвинуть чувство, если заняться чужими проблемами. Глупо. Она отложила футболку в сторону. Встала, потянулась. Тело отзывалось чуть медленным жаром — не от возбуждения, а от принятия, от решения. Он — точка, к которой она все время возвращается. — Нужно будет его найти, — тихо сказала она в пустоту, скорее себе, чем вслух. Не обязательно сегодня. Но скоро. Утро выдалось неожиданно ясным. Солнце пробивалось сквозь шторы полосками, ложилось на лицо теплым светом, будило не навязчиво, а почти ласково. Олимпия открыла глаза без раздражения, без внутреннего шума. Тело было легким. Она позволила себе полежать еще пару минут, прислушиваясь — к утренней тишине, к себе. Ни боли, ни пустоты, ни напряжения — только спокойствие. Поднялась, оделась без суеты. Волосы стянула в хвост, бросила через плечо куртку. Сегодня все было на своих местах, даже небо — чистое, с легкими перьями облаков. На первом этаже, в крошечной кухоньке, она сварила кофе. Три стакана. Себе — крепкий, черный. Мету — с сахаром, на который он ругается, но всегда пьет. Сету — с молоком, без сахара. Она не торопилась. Было в этом утре что-то особенное. Как будто что-то в ней само решило: хватит бежать. Кофе разлила в простые бумажные стаканы, пронумеровала мелкими буквами сбоку. Просто чтобы не путать. Хотя и так знала — какой чей. А потом вышла на улицу. Воздух был свежий, чуть влажный, и пах чем-то живым: землей, ветками, начавшимся утром. Олимпия пересекла двор. Солнце било сбоку, отражаясь от окон. Птицы — редкость в этих краях — пели глухо, но на удивление отчетливо. Она остановилась у входа в общежитие альф. Кофе дымился в ладонях. Глаза прищурились от света. Во дворе все еще царила прохладная осень. Не та, что ломится ветром и лужами, а та, что ползет по утрам, обвивает щиколотки туманом, цепляется за края куртки прохладой и пахнет землей. Олимпия стояла у перил, подперев плечом металлическую стойку, и наблюдала. Сначала вышел Сет. Молчаливый, как обычно по утрам. Волосы еще не до конца высохли, челка прилипла к виску. Он опустился на ступеньку, вытянув ноги, и начал гипнотизировать куст, который еще недавно пестрел какими-то странными красными цветами. Она усмехнулась — у него получалось весьма сосредоточенно игнорировать все остальное. Через пару минут появился Мет. В темной футболке, с влажными, будто только что вытертыми руками, волосами. Он шел неуверенно, все еще будто прислушиваясь к себе. Сет на него даже не оглянулся. Олимпия чуть сместила вес на другую ногу, прищурилась, и — идеально выбрав момент — заговорила: — Доброе утро, принцессы. Два тела дернулись, как по команде. Мет резко замер, уставившись на нее, как будто увидел привидение. Сет, наоборот, тут же отвел взгляд, притворяясь, что ее вовсе не существует. Олимпия сдержала ухмылку. — Спали хорошо? Мет покачал головой, как человек, которого застали на месте преступления. — Ни капли уважения к частной жизни. — О, милый, если бы я хоть немного уважала вашу частную жизнь — мне пришлось бы пропустить всю эту милейшую картину, — с ленивой усмешкой протянула она. — И, между прочим, я даже кофе с собой захватила. Так что, если вы закончили втыкать — пора двигать. Она протянула каждому по бумажному стакану и развернулась к дороге. Сет и Мет переглянулись. Мет вздохнул, почти смеясь: — Ладно, ради кофе могу и потерпеть твою язвительную задницу, Райзер. Сет усмехнулся, делая глоток из стакана. Они двинулись вслед за Олимпией, медленно, но рядом. Впервые за долгое время — по-настоящему рядом.