Затянувшаяся рана

— Я Эллиот, — сказал парень и вздрогнул. Зачем он назвал своё имя? Да сам, видимо, без понятия. Резко в голову мысль ударила, что следует назваться самому. Мафиозо не спешил отвечать. Его взгляд оставался прикованным к страницам книги, которую он держал в руках, словно там можно было найти ответы на все вопросы мира. Но, казалось, всё это было лишь маской — внутренне он прекрасно осознавал, что сейчас происходит не больше, чем простой обмен формальными фразами. Медленно, словно с неохотой, он отложил книгу на столик, откинулся на спинку кресла и, тяжело вздохнув, встал. Его движения были размеренными и спокойными, но в каждом из них чувствовалась сила и решимость. Он сделал несколько шагов в сторону дивана, где лежал Эллиот, и остановился, глядя на него с той же холодной безэмоциональной маской, которую он неизменно носил. В комнате повисло напряжение — нечто плотное и ощутимое, словно воздух стал гуще, а время замедлилось. Это было больше, чем просто молчание или раздражение — это была стена, которую каждый из них воздвиг вокруг себя, чтобы защититься. Они оба знали: сейчас нельзя проявлять слабость. Хотя, сейчас слабость ощущал лишь Эллиот. Но несмотря на это, в воздухе чувствовалась некая зыбкая связь, тонкая нить, которая связывала их вместе в этом вынужденном заточении. — Эллиот, — наконец прорвался Мафиозо, его голос был ровным и холодным, без малейшей тени жалости или тепла, — ты здесь не потому, что я решил тебя спасать. Ты — случайность, а точнее - случайная мишень, которую мне придётся терпеть, пока не поправишься. Слова прозвучали как приговор. Эллиот посмотрел на него, и в его глазах вспыхнула смесь обиды, злости и непонимания. Казалось, что вся гордость, которую он так тщательно прятал, сейчас готова разорваться на части. — Понимаю, — тихо ответил он, голос дрожал от боли и внутреннего напряжения, — но даже случайности порой требуют заботы. Так.. Как это я стал «случайной мишенью»? Мафиозо усмехнулся — коротко и безрадостно. Эта улыбка не достигала глаз, не согревала и не обещала ничего доброго. Она была скорее насмешкой над самим собой и над ситуацией, в которую они оба угодили. — Забота — это слабость, — произнёс он, словно повторяя мантру, — а я не могу позволить себе слабость, ни в коем случае, — пауза. Мужчина поставил одну из рук на своё бедро, — не думаю, что эта информация столь важна сейчас, — по всему его виду можно было догадаться, что он просто напросто не желает рассказывать о своей же ошибке. Эллиот глубоко вздохнул, чувствуя, как боль, прожигавшая его тело, накатывает волнами. Постоянно. Но гораздо тяжелее была та боль, что рвала изнутри — невозможность быть свободным, невозможность контролировать свою судьбу. Быть может он вовсе не выйдет никогда из этого здания? Он не мог, не хотел признать, что нуждается в чьей-то помощи, там более от такого человека. По гордость и презрение сковывали сильнее любых бинтов, ран и цепей. — Я привык помогать, — пробормотал он себе под нос так, что голос едва был слышен, — а не принимать помощь. Мафиозо молча кивнул. В голове пронеслась теневая мысль о том, что он испытывает в этому повару.. Уважение? Да. Именно. Эта непреклонная гордость, упорство, с которым Эллиот цеплялся за своё достоинство. Но вместе с этим в его взгляде читалась и усталось — усталость от собственной роли, от постоянных обязательств и борьбы. Эллиот повернулся обратно к стене, стараясь унять внутренний протест, спрятать бушующие эмоции. Он знал, что любое слово, любое движение могут привести к непредсказуемым последствиям. Но знаете, в глубине души он даже обрадовался, что этот великан желает выпустить парня здоровым. Все же, по мнению Эллиота начало зарождаться нечто иное. Нет, он не желал сближаться с этим мужчиной, знакомиться ближе, а там более дружить. Это не была дружба, и не было ещё доверия — слишком рано для этого. Это был первый, хрупкий шаг к взаимопонимаю, к тому, чтобы увидеть друг в друге не повод для лишней трепки нервов, а двух людей. В комнате вновь воцарилась тишина, но теперь она была иной. Она больше не давила и не нагнетала, как всё было полчаса назад. Тишь наполняла скорее неловким молчанием, чем негодованием. Оно, конечно, тоже присутствало, но не в такой заметной степени.