Keep Yourself Alive

Let’s get it on — Marvin Gaye , Avalon — Roxy Music

***

1983 год. Мюнхен. Студия Musicland. Пыльная, как барабанная палочка, прожившая слишком много концертов, атмосфера. Монотонное жужжание усилителей, гул голосов за стеклом, блеск пота на лбу Фредди. Роджер накинул наушники, слегка сдвинув их с одного уха — так лучше слышно себя и остальных. За окнами — ночь. Красная, как сигнальный огонёк на пульте Брайана. "Ещё раз, Джонни! Сбей мне этот ритм, как в прошлый раз, но плотнее. Не жалей бас!" — кричит Фредди в микрофон, и Джон кивает, будто вяло, но точно. Его пальцы мягко опускаются на струны, и студия наполняется глубоким, почти физическим звуком. Брайан, опершись на стойку, перебирает струны, что-то бормочет себе под нос. Он не доволен, как звучит средняя часть. Слишком плоско. Слишком ожидаемо. Он уже третий день спорит сам с собой, записывает и стирает, как одержимый. После, Фредди стягивает с себя футболку и, оставшись в одном жилете, закидывает голову: — Мы все тут свихнёмся, если не возьмём перерыв, — сипло бросает он и тянется к бутылке с тёплой водой. Роджер хмыкает. — Это и есть наш отдых. Дубль семьдесят шесть, добро пожаловать в ад. — Он постукивает барабанными палочками по ноге, всё ещё сидя за установкой. — Эй, я слышу разговоры, но не слышу волшебства, — режиссёр за стеклом качает головой, но уже без раздражения. Он тоже измучен, но знает: сейчас рождается плоть песни, мясо альбома. И снова. И снова. Удары. Гитарный перегруз. Барабаны Роджера рубят, как топор по дереву. Его лицо искажено концентрацией, рот приоткрыт. Это его стихия. Кожа в напряжении, мышцы как струны. Фредди влетает в кабину и начинает петь прямо поверх демо — голос режет воздух, уносится в потолок. "It's a hard life..." — срывается с его горла фраза, и Роджер, не сдержавшись, оборачивается на него, почти ошарашенно. — Что это было? — спрашивает он после. — Не знаю, — Фредди пожимает плечами, вытирая лоб. — Просто… пришло. Брайан кивает. — Оставим. Это было хорошо. И… больно, как надо. Джон не говорит ни слова, но взгляд его — внимательный. Он сидит на полу, облокотившись на комбоусилитель, пальцы всё ещё на грифе. Он смотрит на Роджера. Долго. Как-то по-другому. И Роджер это замечает. — Перерыв, — говорит он, вставая. Сердце ещё стучит в груди, как бас-бочка. — Мы выжали из этого дня всё. Завтра продолжим. Или послезавтра. Они расходятся молча. Усталость липнет к коже. Но где-то внутри уже что-то просыпается. Что-то, что вылезет наружу позже.

***

На кухне студии пахло кофе и сгоревшими тостами. Фредди стоял у кофеварки в шелковом халате, босой, с приподнятыми бровями наблюдая, как тост выпрыгивает из тостера чуть не в потолок. С усмешкой он ловко подхватил его и бросил на тарелку. — Надеюсь, кто-нибудь сегодня кроме меня не забыл, как звучит слово “хор”, — буркнул он, передав тарелку Брайану, который вошёл с гитарой на спине, с трудом сдерживая зевок. — Ты с утра уже шутки начал? — отозвался тот, садясь за стол. — Только дай мне глоток кофе, и я вспомню даже как звали моего соседа по комнате в колледже. — Тебе помочь вспомнить? У него были длинные ресницы и шрам на заднице, нет? Брайан скривился, но усмехнулся. Даже Джон, сидевший на полу у стены с басом на коленях, улыбнулся краем губ. Он был молчалив с утра, и это никого не удивляло. Роджер где-то в аппаратной — ушёл пораньше, «разобраться со звуком». То ли действительно что-то не устраивало, то ли он просто не хотел сегодня обсуждать припев к “Radio Ga Ga”. Кухонная дверь скрипнула — вошёл Морган, звукорежиссёр. У него на лбу была капля пота, и он держал пачку плёнки в руках. — Не хочу вас торопить, господа, но у нас только одна катушка осталась на сегодня. Так что, или записываем дубль, или идём домой. Фредди хлопнул в ладоши. — Великолепно! Значит, у нас выбор — либо работать, либо продолжать обсуждать чужие шрамы. Брайан встал, бросив тост на половину. Джон поднялся вслед за ним, перекинул ремень баса через плечо. Он скользнул взглядом по Моргану и кивнул. — Мы сейчас. Дай нам три минуты. Когда все разошлись по студии, Фредди задержался. Он налил второй кофе и, вместо того чтобы выпить, поставил его напротив пустого стула. Посмотрел на него. Пауза затянулась. Он подумал о Мэри. О том, как она смотрела на него в последний раз, когда он говорил: “Я думаю, я не такой, как ты представляешь.” Это было тогда, пару недель назад. Он не спал полночи после. А потом — вернулся в студию. Потому что музыка — это единственное место, где его принимали без условий. Глухие шаги по коридору. Роджер вошёл, волосы мокрые от душа, в руках полотенце. Его взгляд был напряжённым, но в нём не было раздражения — только усталость. — Все на месте? — спросил он. — Да, кроме Джона, который прячется за синтом, как мышь. — Мышь с чувством ритма, — буркнул Фредди. Они переглянулись и на долю секунды оба улыбнулись. Момент — и исчез. Фредди взял кружку, допил свой кофе и выдохнул. День продолжался. Они продолжали играть. В ритме усталости, любви, раздражения и безумной, непередаваемой привязанности друг к другу, которую не всегда можно было назвать дружбой. Но она была.

***

Ночь в Мюнхене выдалась душной, будто город не остыл после студийного напряжения. Роджер сидел на краю кровати в одной из съёмных квартир, глядя в пол, по которому рассыпался тусклый свет уличных фонарей. Грудь поднималась тяжело, в голове всё ещё пульсировал ритм бас-барабана. Он снова и снова слышал, как Фредди спорит с продюсером, как Брайан хлопает дверью, как Джон... просто молчит. — Всё звучит, но ничего не чувствуется, — бросил Роджер в пустоту комнаты. Из кухни, почти бесшумно, вошёл Джон. Он был босиком, с полотенцем на плечах, влажные волосы спадали на лоб. Мягко сел рядом. — Ты перегорел, — сказал он спокойно. Роджер усмехнулся. — Не перегорел. Просто выдохся. Есть разница. Тишина между ними была как старая, знакомая подруга. Без давления, без ожиданий. Только дыхание и сигаретный запах, въевшийся в шторы. Джон поднял руку и коснулся его плеча. Простое, лёгкое касание, но оно ударило сильнее, чем весь сегодняшний день. Роджер на миг прикрыл глаза. Хотел сказать «спасибо», но передумал. Перевёл взгляд на Джона. Их глаза встретились. Никаких слов. Только накопившееся между ними напряжение. Роджер склонился ближе. Обхватил лицо Джона ладонями. Поцеловал. Сначала медленно, осторожно, будто спрашивая разрешения. Джон не отпрянул. И тогда Роджер углубил поцелуй, вдохнув в него всё: усталость, голод, страх, привязанность. Он скользнул вниз, целуя шею, грудь. Джон откинулся на спину, позволив ему идти дальше. Руки Роджера были тёплыми, решительными. Он не спешил. Каждое движение — будто воспоминание. Каждое прикосновение — будто просьба: останься со мной, хотя бы здесь. Когда он скользнул губами ниже, Джон задержал дыхание. Не было слов. Только тёплая кожа, сжатые пальцы, лёгкий стон. Роджер был нежен. Страстен. Уверен. Он знал, что делает. И делал это не из долга, не из желания утешить, а потому что хотел. Потому что Джон был рядом в моменты, когда Роджер разваливался на части. Потому что этот акт — это было не про секс. Это было про признание. Про тепло. Про дом. Когда всё закончилось, Джон накрыл его рукой. Молчал. Роджер лёг рядом. Голову положил на плечо. — В другой раз скажу, что люблю, — пробормотал он. — Я и так понял, — ответил Джон, почти шёпотом. С улицы доносилась песня. Сквозь приоткрытое окно звучал голос из машины, припаркованной у дома. "Let’s get it on…" Роджер улыбнулся в темноте. Впервые за день — искренне.