Костолом

В деревне Ломки, что в десяти километрах от предыдущего места преступления, вечерами ещё бегали дети. Несмотря на тревожные слухи о находке в лесу, деревенские были спокойны. В газетах о мёртвой женщине не писали, и слухи оставались слухами — никто ведь не знал подробностей. А деревенский мент Санька всё твердил: «Да просто бомжиха, чего раздули». Ему так было проще. Вечером 12 июля, в восемь часов, четырнадцатилетний Гриша Терехов вышел из дома с рюкзаком и собакой по кличке Рыжик. Он сказал матери, что идёт купаться на старый карьер. Место было заброшено, но глубина — отличная. Там дети устраивали посиделки, курили украденные сигареты и вели свои важные разговоры. До дома он так и не вернулся. Его нашли спустя сутки. Только теперь мёртвым. Опергруппа прибыла к рассвету. На краю карьера, среди сломанных кустов и мятой травы, лежало тело Гриши. Собака, истощённая и дрожащая, сидела в метрах десяти, скулила и не подходила. Она бежала домой, но никто не понял, что это значит. Только по следам её лап и добрели до тела. Кравченко стоял, глядя на мальчика, и его пальцы тряслись от ярости, хоть лицо оставалось спокойным. Тело было изувечено. Голову почти отделили от шеи. Кожа на лице надрезана в нескольких местах, будто потрошили его. Глаза выколоты, в ноздри — вставлены сломанные ветки. Грудная клетка — вспорота ножом сверху вниз, как у дичи. Рёбра сломаны, внутренняя часть была тщательно вычищена — ни сердца, ни лёгких, ни печени. Всё вынуто. На руках и ногах — открытые переломы. Левая стопа вывернута наизнанку. Половые органы отсечены. В рот мальчику был засунут комок травы, перемотанный проволокой — так, чтобы не закричал. Кравченко сжал кулаки. — Ублюдок… — выдохнул он. — Теперь ещё и дети. Костылев опустился на колени. — Мучили. Долго. По следам — он ещё был жив, когда его резали. Сломанные рёбра — прижизненно. Видишь, синяки? Значит, сердце ещё гнало кровь. Он… он задохнулся, пока его вскрывали. Наверное, от боли. Или из-за того, что лёгкие схлопнулись. Кто-то знал, как это делать. — Почему так? Почему так дотошно?! — взорвался лейтенант Фёдоров. — Это что, больной? Он же… он наслаждался этим. — Да, — кивнул Костылев. — Но он ещё и очень аккуратен. Он не оставляет ни следа. Никаких волос, крови — только жертва и тело. Всё вычищено. Такое ощущение, что после себя он всё тщательно моет. Даже землю. Я проверял. Здесь — почти стерильно. Тело Гриши доставили в морг. Рыжика забрала мать мальчика. Она не смогла говорить — только выла, как зверь, упав на пол прямо в кабинете следствия. Психиатра пришлось вызвать. Вечером, в управлении, Кравченко собрал всех в зале. — Мы имеем дело с серийным убийцей. Это уже третья жертва. И каждый раз он становится более изощрённым. Он планирует, он готовится. И он умеет прятать свои следы. Значит, он учился. Или работал там, где учат работать с телами. На доске висели три фотографии. Женщина. Женщина без лица. И теперь — мальчик. — Я дал ему прозвище, — сказал Кравченко. — Костолом. Потому что каждый раз он ломает кости. Не просто убивает. Ломает. Пытает. Он сделал паузу. — У нас нет улик. Ни одного свидетеля. Ни одной ниточки. Он будто призрак. Но это не так. Он человек. Он ошибается. И он обязательно ошибётся ещё. Молчание. — А если не ошибётся? — тихо спросил кто-то. — Тогда мы ошибёмся раньше. Артём Рогов, новичок, сидел с краю и внимательно слушал. Вечером он достал карту местности. Лес. Деревня. Река. Карьер. Он отметил все места, где были найдены тела. Получалась дуга. Почти круг. Он начал что-то чертить. Считать расстояние. — Если он прячет тела, а убивает в другом месте... то где-то между этими точками есть база. Гараж. Подвал. Сарай. Где-то есть его логово, — шептал себе под нос Артём. Он записал в блокнот: Промзона. Гаражные кооперативы. Холодильные склады. Дачи. Проверить. Он не знал, что это — начало. Что он, сам того не ведая, сделал первый шаг к поимке чудовища. А чудовище уже смотрело на него. Прямо сквозь щёлочку в двери.