Костолом

Прошла неделя. Паника в районе только начинала нарастать. Газеты молчали, но слухи уже бродили по рынкам, школам и столовкам. Люди шептали: «Потрошитель». Кто-то говорил, что это американец, сбежавший из тюрьмы. Кто-то — что местный мясник сошёл с ума. А кто-то, особенно старухи, шептали про беса, пришедшего за грешниками. Следственная группа работала без сна. Улицы патрулировали ночью. Участковые опрашивали каждую семью в радиусе 20 километров. Спрашивали о странных знакомых, пустых домах, подозрительных запахах и ночных звуках. Но всё было глухо. — Не может человек вот так исчезать после убийств. Он живёт рядом, среди нас, — твердил Кравченко, уставший, с серыми мешками под глазами. — Он пользуется нашими улицами. Он ходит в магазин, возможно, стоит с нами в очереди за хлебом. Артём Рогов сидел с картой и блокнотом. В его списке было восемь мест: дачи, гаражи, складское помещение и один полуразвалившийся домик у просеки — единственный, который не значился ни в одной бумаге. Домик был старый, обгорелый, с заколоченными окнами. По слухам, ещё в войну в нём жили партизаны. Сейчас туда не совались даже подростки. Он отправился туда утром вместе с сержантом Ушаковым. Дом стоял в тени елей, в 300 метрах от основной дороги. Тропинка заросла, но была натоптана — недавно. У двери валялась окурок — свежий. На двери висел старый замок, но не запылённый. Пробовали постучать — никто не открыл. Тогда Ушаков достал лом. Дверь поддалась. Внутри пахло гнилью, железом и старым деревом. Пол был в плесени, стены обшарпаны. Но кое-что тут не совпадало с образом заброшки. Посреди комнаты стоял стол, на нём — нож, тиски, кровавые тряпки. В углу — окровавленный резиновый фартук и ведро с засохшей бурой массой внутри. На стене — старые анатомические схемы человека. И ещё: полки с банками. Внутри — органы. Консервация. — Мама родная… — прошептал Ушаков. — Это логово. Он тут. Тут он их и потрошил. — Нет, — сказал Артём, — здесь слишком грубо. Слишком... дико. Это будто подражание. Или… чтобы отвлечь. На чердаке они нашли спальник, радиоприёмник и потрёпанный альбом с вырезками из газет. Вырезки были о старых убийствах: Харьков, Омск, Тула. Некоторые — из довоенных времён. Некоторые — явно подделка. Фальшивка. Чтобы ввести в заблуждение? К вечеру подъехала вся группа. Кравченко молча осмотрел всё, щурясь. — Может быть, фанат. Или псих. Или… кто-то, кому нравится чужая слава. Следующим утром задержали мужчину по имени Валентин Ильин, 48 лет. Бывший санитар, уволенный три года назад из районной больницы за «неподобающие действия». Он жил в селе по соседству, один, пил, но часто ездил на велосипеде к тому самому домику — якобы за грибами. Его доставили в кабинет. — Я ни в чём не виноват, — твердил он, запинаясь. — Это не я. Я… я просто читаю про такие дела. Мне… интересно. Да, я собирал вырезки. Но я не убивал. Я даже крови боюсь! — А фартук чей? — рявкнул Фёдоров. — Ведро с кишками?! Ножи, Валентин?! — Я… нашёл. Уже были. Просто... оставил. Мне нравилось смотреть, но я никого не трогал. Я туда ходил, чтобы быть ближе к… ну… вы не поймёте… — Попробуй, — прошипел Кравченко. На следующий день пришли результаты анализа. Органы в банках — животные. Свиньи. Печень, почки, даже лёгкие. Ни одной человеческой ткани. Кровь на ножах — бычья. Фартук — театральный, куплен в отделе реквизита. Все находки — театральная постановка. — Он подражатель. Не убийца. Псих, но не потрошитель, — резюмировал Костылев. — Подумай сам, Кравченко: настоящий Костолом не стал бы устраивать выставку. Ильина отправили в психлечебницу. Он долго кричал, что «придёт настоящий, и вы тогда пожалеете, что смеялись». В тот же вечер Артём вновь вернулся к карте. Линия, образованная местами убийств, снова вела в одну точку. Но теперь он обратил внимание на другую деталь. — Гаражные кооперативы… — пробормотал он. — Их три в радиусе 10 километров. Один из них — ГК-3. Мешок с телом первой жертвы был оттуда. А у нас до сих пор нет списка всех владельцев. Он поднял архив, начал обзванивать. Упёрся в старые документы. Некоторые гаражи зарегистрированы на мёртвых людей. Некоторые — перепроданы, но без бумажной передачи. Настоящий хаос. И вдруг… он нашёл один гараж, оформленный на некоего Ф. И. Калинина, якобы умершего в 1979 году. Но плата за гараж вносилась вплоть до этого года. Регулярно. Почти официально. А Калинин — по данным паспортного стола — никогда не существовал. Артём принёс всё Кравченко. — Мы ищем не просто убийцу. Мы ищем того, кто знает, как мы работаем. Кто умеет закрывать документы, подделывать акты, не оставлять улик. Кто был рядом со следствием. Кто прячется в тени. — Он стукнул пальцем по бумаге. — И он, похоже, живёт у нас под носом. Кравченко молча взял листки и с минуту смотрел на карту. — Найдите мне этот гараж. И достаньте список всех сотрудников, имевших доступ к делу. Всех, без исключения. Он встал. Глаза его были тёмными, как колодец. — Костолом ошибся. Один раз. Теперь он будет бояться. А это значит — он будет делать глупости. В этот же день, в загородном доме с кирпичным гаражом, где под половицами скрывался железный люк, кто-то в резиновых перчатках мыл скальпель. Осторожно, тщательно. На столе лежала новая папка с фотографиями. На обложке было написано: Оперативная группа по делу Костолома. Состав. Данные. Адреса. И среди фотографий — чёрно-белый снимок молодого сержанта. Артёма Рогова.