Костолом

Утро началось с визга. Пронзительного, живого, как будто сама земля решила закричать. Дворник Семёнов нашёл тело в овраге за участком. Он шёл с лопатой к сараю, когда заметил белое пятно в кустах. Подошёл. Посмотрел. И выпустил крик, такой, что во всём здании открылись окна. Через две минуты уже прибежали сотрудники. Через десять — Кравченко. Он посмотрел. И помолчал. Тело девочки. Лет пятнадцати. Без одежды. Все суставы вывернуты — руки скручены, словно крылья мёртвой птицы. Глаза открыты, но зрачков нет. Пустая грудь, легкие аккуратно вычищенные. На лбу — слово: «Смотри», вырезанное ножом, не спеша, ровно. Из её живота торчал детский ксилофон, металлические пластинки которого звенели от ветра. На каждой — кровь, брызги, как ноты. Он звучал… как насмешка. Во рту — свернутая записка: «Может, услышите хоть музыку, если труп под окнами» Кравченко стоял, сжав кулаки. Ветер играл по пластинам ксилофона, звеня мерзким колокольчиком. Участок стоял в мертвой тишине. — Опознать срочно. Всё оцепить. Никого не выпускать. Проверить, кто входил, кто выходил. Это — плевок нам в лицо, — выдохнул он. Через четыре часа девочку опознали. Ольга Климова, 15 лет. Пропала два дня назад по дороге из школы. Родители заявляли, но дело не успели поднять — слишком много было обращений. Мать узнала её по запястью — осталась фенечка, плетёная вручную. Когда женщину подвели к телу, она не кричала. Только стояла, обхватив себя за плечи. — У неё... скрипка была. Она играла вечерами. Может, из-за этого... он... Её голос сорвался. Кравченко молча кивнул, велел увезти тело. Судмедэксперт побледнел, когда описывал повреждения: — Все суставы вывернуты механически. Пальцы раздроблены плоскогубцами. Язык удалён, но аккуратно обёрнут в ленточку и вложен в карман. Зрачки вырезаны. Все зубы выбиты, и заменены кнопками от пишущей машинки. Мы нашли одну фразу, если прочитать сверху вниз: «Я печатаю криком». Кравченко встал. Он не мог больше слушать. Убийца буквально пришёл под их окна. Пронёс тело под носом у постовых. Или… был одним из них? Началась тотальная зачистка района. Опрос каждого жителя. Каждая квартира. Каждый подвал. Каждая подворотня. Молодые сотрудники работали сутками. Старшие — с оглядкой, с бессонницей. Никто не верил уже никому. Кравченко велел установить круглосуточный патруль. Он чувствовал, как убийца смотрит. Как наблюдает. Возможно — прямо из окна. Сначала опрашивали семьи, живущие в домах, чьи окна выходят на овраг. Один за другим, людей вели в кабинет, показывали фотографии, задавали по кругу одни и те же вопросы: "Что вы видели? Что слышали? Кто заходил? Были ли незнакомцы?" Некоторые старухи плакали, другие злились: — Мы что, виноваты, что у вас под носом девочку убили?! Кравченко не отвечал. Лишь слушал, сверяя интонации с глазами. Пустота в голосе — одна из улиц в карте лжи. Один мужчина, электрик в отставке, признался, что видел, как "какой-то человек поздно ночью тащил большой мешок" по переулку, но подумал — строительный мусор. — Лицо разглядеть могли? — Нет, темно было. Только походка странная. Как будто прихрамывает. А потом, знаете, как будто насвистывал... мелодию детскую... Кравченко вздрогнул. Свист. Ксилофон. Скрипка. Музыка шла через преступление. Он приказал немедленно взять у всех показания. Провести психиатрическую сверку — среди жителей были ли музыкальные педагоги, композиторы, учителя. Во второй половине дня начали обыски. Квартиры проверяли с собаками, открывали кладовки, чердаки, подполы. В одной квартире на втором этаже нашли старый музыкальный автомат. Не работающий. Внутри — ничего. Но на стекле было нарисовано углём: «Пока вы слушаете, я действую». На стене у входа в участок кто-то вечером выцарапал ножом: «Слепые, глухие, но носы при погонах. А я — рядом» Кравченко провёл по буквам пальцем. Металлический холод стелился по коже. Он понимал: следующий шаг — будет глубже. Личнее. Жестче. Он смотрел на фото тела. На слово на лбу: «Смотри». Он уже смотрел. Только понимал ли — что именно?