Гордыня — самый страшный грех

Вторая волна отбора абитуриентов близилась к завершению. Деканат полнился шуршанием бумаг, звоном чайных кружек и приглушенными голосами. Преподаватели, начальники курсов и даже ректор сидели в ряд за длинными столами. Словно арбитры, они перешептывались, сверяли баллы и перечитывали мотивационные письма — ритуал, повторяющийся каждое лето. Рацио методично проверял анкеты психологического собеседования одну за другой. Он сидел у окна под скупым светом закатных лучей. На голове неизменный гипсовый бюст, что словно стена отгораживал его от шума голосов. По соседству — Жуань Мэй, в характерной позе: локоть на столе, щека на ладони, другая рука держит очередной опросник. Они не переглядывались, не сталкивались под столом коленями. Всё выглядело так, будто коллеги с одной кафедры вместе проверяют ответы абитуриентов. Рацио был даже благодарен этой выученной дистанции. — Послушай их, — голос учёной, негромкий, мягко скользящий, внезапно вторгся в пространство Веритаса вместе с руками, что аккуратно стянули с него последний барьер перед гулом академического переполоха. — Если они ещё минуту будут спорить о формализованной симпатии к звёздной динамике, я начну вести протокол заседания секты. Рацио поднял взгляд, стараясь не высказать раздражения. Жуань Мэй смотрела на него, чуть приподняв брови. Её лазурные глаза блестели от сдерживаемого смеха. Позади них преподаватели действительно спорили. Один горячо настаивал, что абитуриент с «детским» сочинением о движении спутников в духе «вдохновило меня небо» — обречённый романтик. Другой защищал его, будто речь шла не о будущем студенте, а о комете, чей курс необходимо просчитать, чтобы не утратить надежду. — Тебе не кажется, что мы здесь лишние? — горячий шёпот Жуань Мэй опалил ушную раковину. — Или, может, мы свидетели великой битвы поколений? Рацио ответил не сразу. Словно в нём что-то скрипело, поворачиваясь. — Возможно. Он с усилием изогнул уголки губ. То ли в знак поддержки, то ли просто потому, что так было принято. Жуань Мэй, конечно, заметила. Её улыбка стала мягче, спокойнее. Она знала доктора слишком хорошо. Или ей так казалось. Три года. Столько они встречаются. Хотя «встречаются» звучит слишком небрежно, почти фальшиво. Скорее, живут на одной орбите, вращаются в предсказуемом гравитационном поле друг друга. Без всплесков. Без отклонений. Рацио вспомнил, с чего всё началось. Герте стало скучно и она, как человек привыкший держать власть над чужими судьбами, решила поиграть в сваху. Однажды она пригласила Веритаса к себе в кабинет и прямо в лоб сказала: «Ты и Жуань — идеальная пара. Логика, ясность, обоюдная тяга к порядку. Академический дзен». Это был комплимент. Или приговор. Или призыв к действию. С их ректором никогда не бывает ясно наверняка. Жуань Мэй действительно была восхитительной. Умная, красивая, увлечённая — каждая её лекция напоминала захватывающее приключение к глубинам истины. С ней приятно дискутировать, приятно молчать, приятно идти рядом. Рацио искоса бросил взгляд вбок — учёная как раз прятала тёмную прядь волос за ухо. Он знал этот жест. Вариация жестов, которые повторялись раз за разом. На форумах. В ресторанах. В поездках. В её квартире. В его квартире. Веритас согласился на первое свидание не потому, что влюбился, а потому что не знал, как сказать «нет» женщине, которая делала всё правильно. А ещё он тогда подумал, что ему уже пора. Пора быть в отношениях, пора пробовать что-то нормальное, зрелое, уравновешенное. Жуань Мэй всегда брала инициативу на себя. Доктор практически не сопротивлялся. Она намекала — он приглашал. Она предлагала темы — он поддерживал разговор. Всё, что казалось тёплым, шло от неё. Даже первый поцелуй. В обсерватории, на фоне голографического взрыва сверхновой. Жуань просто наклонилась ближе, её дыхание коснулось щеки Веритаса. Пару секунд он смотрел на то, как проекции звезд танцуют на лице девушки, как приоткрываются пухлые губы. Тогда доктор не почувствовал волнения — только лёгкую пустоту внутри. Он поцеловал её. Сделал то, что, как ему казалось, должен был. А потом… Корпоратив. Рацио не пил, только наблюдал поверх бокала с игристым. Жуань Мэй стояла в отдалении и смеялась рядом с Гертой. Минуту назад — абсолютно трезвая. Через минуту — качающаяся, опирающаяся о его плечо. Слишком предсказуемо, чтобы быть случайностью. Он подумал, что ректор приложила к этому руку. Наука не терпит догадок, но Рацио предполагал: это был эксперимент, в который его просто вкатили, как в готовую модель. — Веритас… я, кажется, не дойду одна… Всё шло как по лекалу. Рацио отвёз её домой. Хотел просто оставить. Но когда Жуань Мэй схватила его за запястье — он не отдёрнул руку. Веритас не возражал, когда она сняла с него пиджак и спокойно наблюдал, как тонкие пальцы расстёгивают пуговицы на рубашке. Он не чувствовал ни сильного возбуждения, ни отвращения. Только наблюдательную отстранённость. Как будто его тело теперь выполняло чёткий протокол. Доктор был нежен с её телом, но механичен. После того как Жуань Мей, полностью удовлетворенная, уснула, обхватив его поперек груди, сам Рацио лежал с открытыми глазами. Закинув руки за голову и глядя в потолок, он повторял себе, что привычка придёт. Что всё ещё может измениться. Но ничего не менялось. Веритас делал всё, что «следовало»: приглашал Жуань Мэй в рестораны, дарил цветы, ходил с ней в театр. Он знал, что ей нравится. И делал это. Он мог быть заботливым, был внимателен. Но внутри по-прежнему царило безветрие. Рацио откидывается на спинку стула и потирает ладонями глаза, будто желая стереть образы прошлого, не вызывающие ничего, кроме омерзения. Просмотренные анкеты сложенны в ровную стопку, на полях красной ручкой выведены заметки по дальнейшим рекомендациям. Если бы только в голове царил такой же порядок. На фоне Веритас слышит, как Жуань Мэй и Герта договариваются встретиться на обеденном перерыве. Её голос звучит легко и свободно. Она уверена в завтрашнем дне — как человек, который знает, что тот, кого она любит, рядом и их чувства взаимны. А он знает, что это никогда не было правдой. И Рацио впервые за долгое время осознаёт представшую пред ним истину не просто умом, но и кожей, костями. Он берет в руки следующий опросник психологического собеседования. В графе «имя» небрежным, размашистым почерком написано: «Авантюрин». Веритас открывает документ. И видит ту самую оценку — «2». Он задерживает дыхание, потом надевает очки и пробегается глазами по другим ответам, но все эти цифры… «Как же ты вообще ещё жив, мальчик?» Хотя Веритасу стоило бы задаться другим вопросом: почему именно этот юноша, с невыносимой манерой шутить в упор, с этими глазами, полными жизни и разрушения, вызвал в нём больше чувств, чем Жуань Мэй за все три года? Ответ лежал на поверхности, но произнести его вслух или хотя бы тихим шёпотом у себя в голове, означало перечеркнуть прошлое и настоящее крест накрест. Ещё по переписке было ясно, что Авантюрин простой искатель опасных связей с мужчинами постарше. Это было глупо, но Веритасу был нужен кто-то, кто наглядно покажет ему, как выглядит страсть и влечение. И когда они встретились на пороге его дома, доктор поначалу разочаровался. Снизу вверх на него блестящими глазами смотрело ходячее недоразумение в растянутой одежде и со слишком яркой улыбкой, в которой сразу угадывалось самоуничижение. «Ты и правда похож на утёнка. Холодный, но милый. А ты не похож на то, что я ожидал.» Рацио вспомнил, как Авантюрин встал на колени. Не потому, что ему приказали, а потому что хотел. Да так, что дрожали руки связанные за спиной. Они должны были провести сессию и разойтись, как ни в чём ни бывало. Но Веритас зачем-то сказал про справки, а потом стал уверять, что это не последняя встреча. В тот момент всё казалось иным. Он поймал за хвост то чувство, что ждал последние три года, но даже с восемью степенями, с десятками публикаций, способных вскрыть чужие мотивы под микроскопом, он не мог — не смел — описать то, что испытал. Оно не поддавалось логике, но вызывало привыкание. Губы Авантюрина были горячими, а взгляд — слишком сосредоточенным. Он старался — слишком старался. Как будто доказывал себе и миру, что может быть нужным, что заслуживает внимания. Тогда Рацио, вцепившись в светлые волосы, смотрел на него сверху вниз и вдруг почувствовал… тревогу. Не за себя. За него. За подростка, который глотал с надрывом, зажмурив глаза. И позже, за чаем, пока они вели «незначительную» беседу, когда Авантюрин наблюдал из-под опущенных ресниц, думая, что его не замечают. Однако в этом взгляде пурпурно-голубых глаз было нечто, чего не должно быть в такой ситуации — претензия. На близость. На важность. На что-то настоящее. «Когда мы встретимся снова?» Авантюрин будто сам удивился своему вопросу. Он прозвучал неуверенно, с хрипотцой в голосе. Юноша словно понимал, что перешёл черту. Что нельзя говорить о таких вещах в кабинете человека, который за пределами своей спальни ведёт другую жизнь с другими правилами. Но всё равно спросил. Потому что ему было важно. По-настоящему. Рацио дал расплывчатый ответ. Это не было ни «да», ни «нет». Но это была надежда и он возненавидел себя за то, что дал её. Веритас, не сделав ни одной записи в опроснике, отбросил его в сторону. Он снял с себя очки и задумчиво закусил позолоченную дужку. Ему не стоило вспоминать об Авантюрине. Не сейчас. Не здесь. Это просто глупый мальчишка, который пришёл ночью в дом незнакомца и повёл себя так, будто его место — здесь. Который не умел быть равнодушным, даже когда притворялся опытным. Который смотрел на него с восторгом, не умея это скрыть. Слишком юн, слишком горяч, слишком опасен — и всё же… Чужая ладонь мягко коснулась руки Рацио. Шум деканата вернулся слишком резко, словно мир сняли с паузы. Доктор повернул голову и ответил слегка уставшей улыбкой, которую давно научился копировать. — Веритас, — голос Жуань Мэй спокоен, как всегда. — Хочешь поужинаем вместе, когда закончим здесь? Казалось, она даже не заметила перемен в своём возлюбленном. Даже не заметила, как его ладонь рефлекторно сжалась в кулак от внезапного прикосновения. — Конечно. Рацио кивнул, не задумываясь. Как будто этот вечер станет ещё одной строкой в его расписании.

***

Они пришли в недавно открывшийся ресторан, о котором Жуань Мэй слышала много хвалебных отзывов. Внимательно изучив меню, Веритас взял для себя лёгкие и привычные блюда, от которых не веяло торжественностью. Ужин проходил практически в молчании. Лишь когда принесли чай, Жуань Мэй первой заговорила, спросив, как идут дела с подготовкой к новому учебному году. Рацио включился без запинки. — В этом году поступающих почти на треть больше. Слишком уж хорошо сработал наш пиар-отдел: слух о реформе отбора дошёл даже до совсем глухих деревень. Доктор отставил чашку. Опустив взгляд на стол, он провел пальцем по покрывшейся конденсатом каёмке и вспомнил пересмотренные накануне анкеты. Уголки губ сами собой поползли вверх. — Среди абитуриентов есть перспективные. Один парень заявил прямо на собеседовании, что все мои статьи больше похожи на методичку, нежели чем на исследование, — Рацио фыркнул и покачал головой. — Однако позже высказал надежду, что я стану его научным руководителем, когда придёт время писать выпускную работу. — И что ты ему ответил? — выгнула бровь Жуань Мэй, выражая свое недоумение дерзостью абитуриента. Рацио перегнулся через стол. Пару секунд он смотрел в лицо девушки перед ним так внимательно и пристально, что можно подумать хотел завладеть ее разумом. Даже невосприимчивая к подобным приёмам, Жуань почувствовала дискомфорт и нервно повела плечами, отводя взгляд. — Я сказал… — медленно протянул Рацио тихим голосом, — что к началу четвёртого курса он будет молиться, чтобы его научным руководителем стал кто угодно, кроме меня. Доктор улыбнулся и накал тут же сошёл на нет, даже освещение в ресторане будто бы стало ярче, а музыка громче. Жуань Мэй рассмеялась и заправила прядь волос за ухо. — Веритас, это было по настоящему жутко. У меня действительно возникла в голове мысль забрать документы и бежать от Академии как можно дальше, лишь бы не стать объектом твоего пристального внимания. Рацио хмыкнул и откинулся на спинку стула. — А как у тебя идут дела с набором? Жуань Мэй сделала глоток чая. Аккуратно подцепив палочками маленький десерт, она поднесла его к губам Рацио. — Знаешь, я соглашусь с тобой: в этом году в Академию действительно слетаются самые интересные кадры. Взять к примеру девушку, что приходила сегодня. Топаз, кажется. Рацио прожевал сладость. Задумчиво нахмурившись, он произнёс: — Кажется я слышал, как это имя упоминала госпожа Яшма, начальник курса факультета стратегических инвестиций. — Верно, — кивнула головой Жуань Мэй, заговорщически улыбаясь. — Эта невероятная девушка подала документы сразу на три факультета, включая наш. С подробным бизнес-планом на свою академическую карьеру. С графиком окупаемости. Рацио, не скрывая скепсиса, вскинул бровь. — Она всерьёз собирается «инвестировать» в психфак? — Полагаю, в себя. Сказала, что психологическая экспертиза повысит коэффициент выживаемости в корпоративной среде на семнадцать процентов. — А она не забыла в конце своей речи добавить что-то вроде: «Данные предварительные, требуют подтверждения»? — усмехнулся Веритас. Жуань Мэй тихо хохотнула, прикрыв рот рукой. — Практически. Представляю, как на первом занятии, Топаз будет требовать выдать KPI для эмоционального интеллекта. — Что ж, в таком случае, госпожа Яшма в беде. С такой студенткой ей не будет скучно. Они рассмеялись и Рацио почувствовал, что узел напряжения в его груди постепенно ослабевает. Впервые за несколько дней. На миг всё стало удивительно простым: чай, студенты, разговоры. И близость — не как у влюблённых, а как у людей, давно привыкших жить рядом в одной реальности. А потом загорелся экран телефона. Веритас коснулся его не сразу, но в итоге все же взглянул. Сообщение — с того самого сайта знакомств. Несложно догадаться, от кого оно. «Привет, док! Как ты хотел, вот результаты анализов. Всё в норме». Внизу прикреплён файл с медицинским штампом и номером заказа. Всё оформлено идеально, даже подпись лаборанта присутствует. Рацио положил телефон экраном вниз. Потом снова перевернул. Вчитался. Пальцы машинально перелистывали документ, хотя взгляд застыл на первой строчке: «отрицательно, отрицательно, отрицательно». Внутри зашевелилось, успокоившееся было, сомнение. С точки зрения логики, этим отношениям не стоит продолжаться. Всё, что связывало их за пределами квартиры, было зыбким. Они не друзья, не коллеги, не партнёры. И, что важнее всего — теперь Авантюрин планирует стать студентом Академии. Пусть Рацио и не будет его наставником, но всё равно остаётся в иерархии фигурой значимой. Их дальнейшее взаимодействие в таком ключе может подорвать репутацию — и Авантюрина, и его самого. Рацио понимал это всем своим рациональным существом. Понимал и то, что между ними пропасть опыта, ценностей, взглядов. У мальчишки дерзкая, острая, беспокойная энергия. У него самого — сухой остаток лет и обострённая осторожность. Авантюрин не может ничему его научить. Ему не на что опереться. Но… Этот мальчишка смотрел на него так, будто за каждым словом Рацио стоял смысл. Будто он не обломок, не винтик, не набор должностей и научных званий — а живой человек. И только рядом с ним Рацио чувствовал себя именно таким: живым. Он смотрел на экран. Внутри всё жгло. И когда пальцы легли на клавиши, он не остановил себя. «Приходи завтра. К десяти вечера». — Веритас? — Жуань Мэй наклонилась вперёд, её голос мягко вывел доктора из задумчивости. — Ты завис. Что-то случилось? Он моргнул. Медленно убрал телефон и сделал глоток остывшего чая. — Нет, ничего. Просто… думаю, одного студента можно направить к тебе на консультации. Жуань Мэй прищурилась. — Веритас, ты же знаешь, в этом году мне защищать докторскую. У меня даже расписание учебных групп ещё не утверждено. Если это что-то не срочное… — Пожалуйста, Жуань! — Рацио выпалил это слишком быстро. И — слишком искренне. Молчание повисло над столом. Он не сразу понял, что его рука легла на её ладонь. Веритас никогда не прикасался к Жуань Мэй без её намёка. И это не изменило не долгие годы общения, не плотная работа над совместными проектами, когда они могли застрять в библиотеке на сутки. А теперь взял её за руку. Легко, но по-настоящему. Жуань Мэй, казалось, тоже была поражена. В течении нескольких секунд, она переводила взгляд то, на ладонь доктора, то на него самого. — Это первый раз, когда ты о чём-то меня просишь, — наконец выдохнула учёная и печально хмыкнула. — Сам. Не как доктор Рацио, не как заместитель ректора. Просто — ты. Веритас резко убрал руку, словно обжёгся. — Прости. Не знаю, что на меня нашло. — Не извиняйся, — улыбнулась Жуань Мэй, склонив голову набок. — Я возьму его. Только, прошу, пусть он будет не из тех, кто считает, что у него «синдром самозванца». Рацио чуть улыбнулся. Но внутри всё ещё пульсировало странное ощущение — будто он пересёк черту, которую сам себе не разрешал. После ужина они разошлись не сразу. Время за разговорами пролетело незаметно и Веритас сильно удивился, когда увидел, что часы показывают двенадцатый час ночи. Город слегка выдохнул, приглушённый свет фонарей стекал по фасадам зданий, отражался в витринах и полировал асфальт жёлтым лаком. Улицы редко когда засыпали полностью. То тут, то там маячили фигуры прохожих, запоздало спешащих домой или, наоборот, сбегающих оттуда под глухие звуки музыки в наушниках. Неторопливая прогулка оказалась… приятной. Жуань Мэй легко шагала рядом, рассказывая о последних внутренних изменениях в отделах Академии, и Рацио ловил себя на мысли, что ему спокойно. Спокойно и ровно. Словно всё, что тревожило раньше, осталось за поворотом улицы, в том фешенебельном ресторане. Слова непринуждённо срывались с губ. Доктор даже засмеялся однажды — хрипло и неожиданно для себя. — Я тоже кое-что слышал. Правда, мельком, от студентов, — проговорил он, когда разговор стих. — Они считают, что ты интересуешься… шибари. Жуань Мэй повернулась к нему, подняв бровь. — Веритас. Тебе, как учёному, не пристало полагаться на слухи, — шутливо пожурила она. — Потому и спрашиваю напрямую, — Рацио чуть усмехнулся, стараясь скрыть смущение. — Так это правда? — Правда, — Жуань Мэй кивнула с улыбкой. — Искусство связывания. Эстетика ограничений. Контроль через форму. Это красивая практика, если делать всё правильно. Рацио задумчиво закусил губу и отвёл взгляд. Он чувствовал, как в груди теплится то самое «а вдруг», как идея начинает принимать форму: если с ним это сработало однажды… почему не сейчас? Почему не с ней? — Я хочу попробовать, — наконец произнёс Веритас. Тихо, даже себе не сразу поверив. Жуань Мэй долго вглядывалась в его профиль, внимательно изучая микромимику. — Ты уверен? Это не просто какое-то баловство. Это игра в доверие. Рацио слабо усмехнулся: — Кажется, я готов пойти ва-банк.

***

Квартира Жуань Мэй встретила густым ароматом сандала, смешанного с горечью сушёных лепестков. Тёплый свет потолочной подсветки мягко играл на полах из тёмного дерева, отражаясь в тонких свитках с каллиграфией и изображениями, будто хранящими древние тайны. Они не были просто частью интерьера, они шептали истории, доступные лишь внимательному взгляду. Но взгляд Рацио не задержался на этих мелочах. Его притягивала комната за круглой аркой с изящным, витиеватым узором, словно портал в иной мир. Посреди стоял одинокий табурет, приготовленный заранее, словно алтарь. За ним — огромное окно, закрытое тонкой бумажной шторой, на которой серебристо мерцали горные пейзажи, нарисованные светоотражающей тушью. Рацио разулся медленно, точно собираясь переступить порог храма. Всё вокруг дышало спокойствием, размеренной заботой и скрытым вниманием к каждой детали. Его шаги эхом отдавались в длинном коридоре, пока он шёл вперёд, чувствуя лёгкое головокружение — то ли от вина, то ли от тревоги. Это была попытка. Ещё одна. Веритас хотел верить, что сможет. Что чувства не рождаются мгновенно, что тело подскажет, если слушать его внимательно. Жуань Мэй появилась незаметно, словно тень. Она переоделась в тонкое чёрное кимоно с вышивкой в виде стаи серебряных журавлей, её волосы свободно спадали на плечи, а руки сжимали моток алых верёвок — не новых, с потертостями и пятнами воска. Взгляд лазурных глаз спокойный и тёплый, но без особых ожиданий. — Садись, — мягко предложила она, указывая на табурет. Веритас быстро сбросил одежду на пол и подчинился. Жуань Мэй встала за его спиной, наложила на глаза широкую шелковую повязку. — Дыши вместе со мной, — прошептала она у самого уха. — Если что-то пойдёт не так — скажи сразу. Рацио медленно кивнул, сконцентрировавшись на её голосе, а не на звуке собственного быстро бьющегося сердца. Первые узлы ложились на тело как лёгкий дождь. Затем верёвки обвили позвоночник, стянули грудную клетку, сжали запястья. Дыхание становилось глубже, ровнее. — Как ощущения? — тихо поинтересовалась Жуань Мэй. — Давит, — сглотнув слюну, ответил доктор едва слышно. — Это хорошо. Не сопротивляйся. Доверься. Узел под рёбрами, петли на бёдрах, руки — скованы за спиной. Лёгкое касание Жуань Мэй на шее — прохладное и уверенное. В этот момент внутри что-то дернулось — не мысль, а ощущение. Как будто под кожей, под натянутыми верёвками, пробудился призрак. Рацио замер. Под повязкой возник свет — белоснежная комната, наполненная тишиной, похожей на снегопад. Мягкий ковёр обволакивал ступни, словно теплое облако. Веритас пошевелил пальцами ног — не сон ли это? Посмотрел на свои руки — чистые и свободные. Перевёл взгляд вперёд — и замер: на подвесной конструкции из чёрного металла, как священное подношение, был закреплён Авантюрин. Рацио бесшумно подошёл ближе. Его осанка прямая, движения точные, не торопливые — ни капли виноватой подавленности, что он ощущал в присутствии Жуань Мэй. Он коснулся стянутой красными верёвками икры, ощущая как кожа отзывается мурашками. Потянул за петлю у груди — и та туже обвила тело Авантюрина, подчёркивая бёдра, грудную клетку, изгиб поясницы. Кляп в его рту лишь слегка приглушил стон. Юноша изогнулся, и в этом движении не было страха. Только зов, немая мольба: ещё. Веритас задержал взгляд на его лице, опустил ладонь на плоский живот. — Ты знал, что я приду? — спросил доктор низким голосом. — Поэтому повесил себя передо мной, как подарок? Или это вызов? Он взял юношу за подбородок, приподнял голову. Повязка на глазах — та же, что использовала на нём Жуань Мэй — теперь скрывала взгляд Авантюрина, но Рацио чувствовал, как тот смотрит своими невозможными пурпурно-голубыми глазами. Всем телом. Всей кожей. Горячо. Жадно. — Ты всегда был красивым. Но такой — только для меня. Веритас стянул кляп. Медленно. Намеренно. Авантюрин тяжело вдохнул, губы чуть приоткрылись, будто желая что-то сказать, но Рацио не позволил. Прижал большим пальцем нижнюю губу. — Ни слова. Пока я не разрешу. Юноша судорожно вдохнул и кивнул, напряжённый до дрожи. Рацио зашел ему за спину, раздвинул бёдра. Одну руку он положил на шею, в районе кадыка, другой коснулся паха. Авантюрин дёрнулся, выгнулся в крепко удерживающих веревках. В это же время… В реальности Жуань Мэй мягко оседлала Рацио. Её колени на табурете по бокам от его бёдер. Она коснулась ладонями его груди, а затем прильнула вплотную. Волосы щекочут обнаженное плечо. Губы находят шею. Черный шёлк кимоно скрывает, как таз касается таза. Жуань Мэй не спешит. Со стороны даже может показаться, что в её ритме нет ни потребности, ни страсти — только чувственность и медитативное течение. Рацио выдыхает резко. Его тело дрожит. Но дрожь — не из-за Жуань Мэй. В фантазии он медленно входит в Авантюрина. Сначала только головкой, чтобы тот почувствовал давление, сдерживаемую мощь. Авантюрин вскрикивает, подаётся вперёд, но Веритас крепко удерживает его бёдра, не даёт уйти. — Терпи, — шепчет он, успокаивающе поглаживая ягодицы. — Ты не в праве убегать первым. Плечи Авантюрина дрожат. Он согнут в подвесе, полностью открыт, подвластен. Его пальцы сжаты в кулаки, лицо краснеет. Рацио входит глубже, сильнее, всё ещё медленно, но неумолимо, с каждым движением забирая себе всё: и тело, и голос, и власть. В реальности Жуань Мэй двигается. Она чувствует возлюбленного внутри себя, как их ритм нарастает. Она обвивает руками шею Веритаса, целует висок, но тот не отвечает. Его дыхание срывается, но не из-за неё. Он дёргается в узлах — не от желания обнять, а чтобы вырваться. Рацио отдаётся, но не Жуань Мэй. — Веритас, — выдыхает она, — я здесь… А доктор, сквозь сжатые зубы, рычит: «Громче. Хочу слышать, как ты хочешь быть моим, Авантюрин». Жуань Мэй не понимает, не слышит мыслей Рацио. Но тело дрожит, судороги проходят по спине, и вместе с ним она приходит к пику. Он — позже, один. Но лицо у него в этот миг такое, словно он всё-таки победил. Пауза. Жуань Мэй отстраняется. Ласково касается ладонью его лица, аккуратно стягивает повязку. — Веритас? Рацио молчит. Его дыхание выравнивается. Он всё ещё в той комнате. Всё ещё рядом с тем, кого он хотел бы связать.

***

Жуань Мэй исчезает за дверью ванной комнаты. Слышен шорох шёлкового халата, потом плеск воды. Веритас остаётся в комнате один. Он уже одет, волосы аккуратно зачёсаны назад, только на запястьях всё ещё чуть видны следы давления: алые, будто написанные тушью. Он достаёт телефон, проверка сообщений, как рефлекс. Экран вспыхивает. Последнее отправленное сообщение — его: «Приходи завтра. К десяти вечера» Под ним серия ответов, пришедших два часа назад. От Рацио — молчание. От Авантюрина — поток: «Ага 😏» «А я точно тебе подхожу, док?» «У меня нет формы, если что. Только кожа и кости» «Но буду хорошим мальчиком, обещаю» «Если не понравлюсь, можешь вернуть как в магазине» «Но вообще ты мне нравишься… Хотя это глупо, потому что это всё игра, да?» Рацио читает, не моргая. Каждое сообщение ощущается, как ослабленный узел внутри. Один за другим. Последнее — фотография. Авантюрин лежит на животе, на сером постельном белье. Обнажён, но не вульгарно. На нём только чёрный кожаный ошейник с кольцом. Светлые волосы растрепанны. Он смотрит в камеру снизу вверх. Взгляд дерзкий, нахальный, но при этом отчётливо виден страх быть отвергнутым. Под фото — подпись: «Будь ты моим профессором, я бы приберёг образ до зачёта 😉» Веритас долго смотрит на сообщение. Потом погасив экран, встаёт. Подходит к зеркалу, смотрит на себя. Сложные узоры от верёвок уже почти исчезли. Осталась только тень. Он открывает поисковик и вводит: «Анализы на ЗППП. Срочная сдача, результаты за сутки» Звук падающей воды за стенкой. Веритас кладёт телефон на комод. Спокойно. Решительно. Как будто он записался не на анализ, а на защиту диссертации. Он не знал, что это значит. Но знал: если будет продолжать встречаться с Авантюрином, то не захочет останавливаться на игре.