Гордыня — самый страшный грех

Авантюрин проснулся от звука, которого давно не слышал — пения птиц. Не имитация с мелодии телефонного будильника, не завывания водопроводной системы, не хриплое бормотание опохмеляющегося приёмного отца за тонкой стеной. А именно живой, тёплый щебет, словно взятый из чужой, нереальной жизни. Сначала он даже не понял, где находится. Простор. Свет. Воздух. Потолок был высоким, отделан лепниной, как в старинных особняках, но без излишней вычурности. Подушек под головой было как минимум три, и все они пахли чем-то настоящим. Древесиной, чистым бельём и чем-то, что Авантюрин сразу же связал с доктором Рацио, хотя и не смог бы описать словами. Просто его запах. Юноша приподнялся на локтях. Просторная гостиная, в которой он спал, открывалась панорамными окнами на полгорода. Даже стекло здесь было каким-то особенным. Не мутным, не отражающим грустную реальность, а прозрачным, как первый лёд. На полу лежал мягкий ковёр с геометрическим узором, который не бросался в глаза, но радовал взгляд. Мебели было много, но её не казалось слишком: всё стояло на своих местах, всё дышало органичностью. Пара кресел с бархатной обивкой, ещё один журнальный столик с книгами и чашкой, в которой давно остыл чай. На стене — настоящие картины, не пластиковая подделка. Несколько растений у окна — живые, ухоженные. Видно, что в этом доме кто-то живёт. Не прячется, не выживает, а именно живёт. Авантюрин провёл рукой по своей щеке. Ему было тепло, даже несмотря на то, что он спал под тонким одеялом. Впервые за долгое время он не чувствовал опасности, тревоги, напряжения… только лёгкую оторопь. Словно случайно оказался в чьём-то сне. «Так вот как это бывает…» — промелькнуло в голове. Он сел, опустив ноги на пол, и ещё раз медленно провёл взглядом по гостиной. Здесь было столько Рацио, и одновременно так много пустого, что не принадлежало никому. Этот дом был не крепостью, а убежищем. И, может быть, именно поэтому здесь так легко дышалось. Авантюрин прошёлся босиком по ковру, почти не слыша собственных шагов. Почувствовал, как мягкий ворс ласкает кожу, как солнечный свет лениво скользит по половицам. Остановился у одной из полок, привлекшей его внимание ещё вчера, перед сном. Той, что стояла у стены, ближе к окну. На ней, в идеальном порядке, располагались фигурки: миниатюрные скульптуры, старинные инструменты, запаянные в прозрачные капсулы детали. Каждая вещь выглядела так, словно имела историю. Доктор, конечно, не из тех, кто хранит безделушки просто ради эстетики. Авантюрин протянул руку к золотой птичке на изящной жердочке, выполненной с филигранной точностью. Толкнул кончиком пальца и фигурка плавно закачалась, словно в ответном приветствии. Легкая улыбка скользнула по губам юноши. Такие вещи он всегда любил. С детства. Металл, замки, движущиеся механизмы… Маленькие сокровища, которые можно разбирать, собирать, прятать. Они никогда не предавали и не кричали. И тут — звук. Позади, в пространстве, где до этого царила тишина, послышался лёгкий щелчок, будто открылась дверь, а за ним — знакомый голос: — Как спалось ночью? Авантюрин вздрогнул. Рефлекторно, как от выстрела. Плечи его напряглись, пальцы сжались, и на миг он прижал ладонь к золотой птичке, как будто собирался метнуть её в нарушителя покоя. Авантюрин резко обернулся. Не испуганный, а готовый защищаться. Взгляд острый, прицельный. В арочном проёме между кухней и гостиной стоял Рацио. Уже одетый в официальную одежду, с чашкой в одной руке и полотенцем через плечо. На мгновение он замер, удивлённый. — Ты всегда так реагируешь на доброе утро? — сухо уточнил он, вглядываясь в выражение лица юноши. Без насмешки, с тонким анализом. Словно фиксировал в памяти новую, неожиданную реакцию. Авантюрин расслабил плечи и чуть выдохнул. Пальцы отпустили фигурку. Птичка закачалась сильнее, как будто испугалась вместо него. — Привычка, — хмыкнул он. Не смущённо, но и не нагло. — Кто знает, что может поджидать за спиной даже в такой уютной квартире? Рацио кивнул. Медленно, не отрывая взгляда. — М-м. И всё же… ты здесь один. И я не собираюсь причинить тебе вред. Разве что, — доктор сделал паузу, пригубив чай, — если снова попытаешься швырнуть в меня предметами интерьера. Авантюрин коротко рассмеялся. Он всё ещё держал руку у птички, но теперь уже спокойно. — Обещаю. В следующий раз метну хотя бы вазу. Будет эффективней. — Прекрасно. Я как раз подумывал их заменить, — невозмутимо ответил Рацио и вернулся на кухню, оставляя за собой тонкий аромат чая и утреннего покоя. На кухне, выполненной в том же сдержанно-утонченном стиле, как и остальная квартира, царила лёгкая утренняя суета. Но не та, лихорадочная, когда в спешке собираешься по делам, а выверенная и неспешная, почти медитативная. Веритас двигался точно, будто готовил лабораторную работу, а не завтрак. Он варил киноа на растительном бульоне, обжаривал на сухой сковороде тонкие ломтики авокадо и рыбу, которую аккуратно нарезал ещё с вечера. Авантюрин, притихший и уже переодетый, устроился за столом, наблюдая, как доктор мастерит завтрак словно скульптор. На контрасте с тем, как вчера пальцы мужчины вжимались в его бёдра, нынешняя точность и спокойствие казались даже более интимными. — Ты всегда так… правильно питаешься? — с полуусмешкой спросил Авантюрин, наблюдая, как Рацио выкладывает на тарелку стейк из лосося, гарнированный зерновой смесью и микрозеленью. — А что в этом удивительного? — Просто. Я бы назвал это завтраком человека, у которого есть цель в жизни и протеин в крови, — он отломил кусочек рыбы, осторожно попробовал. — Это… вкусно. Рацио чуть кивнул, но усмешка в уголке губ всё же проскользнула. — Рад, что ты оценил. Хотя, судя по реакции, это твой первый раз. — Ну… — Авантюрин откинулся на спинку стула. — Обычно мой завтрак состоит из кофе, сладких хлопьев… а если очень «повезёт» — полпакета чипсов и шесть капель энергетика. Ах да, с протухшей пастой в качестве гарнира. Тот ещё гурманский опыт. Рацио посмотрел на него пристальнее. — Омерзительно. С этим нужно что-то делать. — Начнёшь лечить мой пищевой режим, доктор? — Начну с дисциплины. А потом посмотрим, — отозвался он спокойно и сделал глоток чая. — Через сорок минут мне нужно уходить. Сегодня вывешивают финальные списки принятых. Академия будет на ушах. — Финальные? — Авантюрин приподнял бровь. — Звучит как… судьбоносный день. Ты лично смотришь, кого приняли? — В том числе, — Рацио аккуратно промокнул губы салфеткой. — Некоторые из них, возможно, мои будущие ассистенты. Мне нужно знать, с кем предстоит иметь дело. Авантюрин, жующий завтрак с видом человека попавшего на редкий гастрономический фестиваль, кивнул. Они ели неспешно, наслаждаясь вкусом и спокойствием утра. Безмолвие не тяготило. Авантюрин с удивлением заметил, как мало ему нужно для счастья. Оказывается, чтобы почувствовать себя живым достаточно запаха свежезаваренного чая, тихого шелеста ветра за окном, блеска золотой птички на полке и ощущения чужого, но безопасного пространства, которое он, к сожалению, не мог взять с собой… Доктор первым поставил пустую посуду в раковину. Он проверил время на экране телефона и сдержанно произнёс: — Пора выходить. Академия не ждёт. Авантюрин медленно отложил вилку и бросил последний тоскливый взгляд на крошки в тарелке, прежде чем убрать за собой. Снаружи начинался день, но он не спешил в него возвращаться. — Ага… хорошо. Доктор не стал задавать лишних вопросов, но взгляд всё же задержался на спине юноши чуть дольше, чем нужно. — Ты говорил, что живёшь один. Полагаю, проблем с возвращением не будет? Авантюрин на мгновение замер, напрягшись. Простой, невинный вопрос, но почему-то он отзывался внутри как удар кулаком. Мыльная пена стекала с запястий, один чайный листик прилип к тыльной стороне ладони и Авантюрину вдруг показалось, что тот уже никуда не исчезнет. — Ты такой заботливый, док… — хмыкнул он, стряхивая с рук капли воды, а затем лениво потягиваясь. Юноша развернулся на пятках и встал полубоком. Он насмешливо прищурился, заметив, как нахмурил лоб Рацио. — Эй, расслабься! Это просто шутка. Не делай такое лицо, а то мне становится страшно, — нараспев протянул Авантюрин и прошёл мимо, в сторону прихожей. Он не сказал вслух, но мысленно добавил: «Переживу как-нибудь. В конце концов, я переживал вещи и похуже».

***

Авантюрин сиял улыбкой и махал рукой на прощание, на случай, если Рацио захочется обернуться к нему ещё пару раз. Доктор жил ближе к центру, неподалёку от Академии, что, должно быть, было довольно удобно. Утренние лучи солнца пока не сильно грели кожу, так что Авантюрин решил немного прогуляться. Он давно не был в этой части города, и раз уж он всё равно здесь, почему бы не насладиться видами? Заснув руки в карманы куртки, Авантюрин запрокинул голову и вдохнул чистый летний воздух. Он шёл вперед против толпы, а его сопровождающими стали птичье пение и ухоженные фасады домов. Юноша заметил, что даже тротуары здесь казались словно отполированными. Всё было слишком идеальным. Чуждым. И с каждым пройденным километром, контраст нарастал. Белый мрамор заменялся серым асфальтом, зелень подстриженных деревьев — высохшими, неряшливо посаженными кустами. Где-то вдалеке уже слышались голоса — пронзительные, требовательные. Мир, к которому Авантюрин привык, возвращал его себе. Мир, где витрины не светятся, а кричат. Где люди не улыбаются — приглядываются, не вынося взгляда. Где за домами прячется усталость и безразличие, а не уют и порядок. На остановке у железной ограды валялась раздавленная бутылка, а рядом кружила смятая пачка чипсов, очень похожая на ту, что он сам ел несколько дней назад на завтрак. Было в этом что-то болезненно точное, будто его жизнь снова вернулась в привычное русло. Когда Авантюрин дошёл до своего дома, небо над ним уже потемнело — не от облаков, а от сажи и заводского дыма. Он поднялся по ступеням, открыв дверь своей старой, глючной картой. Приёмного отца дома не было. Смена караула в Академии только начиналась. Авантюрин снял куртку, бросил её на вешалку и опустился рядом на пол. Несколько секунд он просто смотрел в одну точку, потом медленно достал из кармана бумажную салфетку и развернул перед собой. Авантюрин утащил её в момент, когда Рацио не смотрел. Та, скомканная, небрежно лежала у чашки доктора. Белая, чуть влажная от конденсата, с еле заметным отпечатком губ. Не сильно задумываясь, он взял салфетку. Аккуратно подцепил двумя пальцами, и спрятал в карман джинс. На память. Или на случай, если следующего раза не будет. Прошедшая ночь сделала мысли Авантюрина только запутанней. Искренность в каждом действии доктора приводила его в замешательство. Что это было? Игра? Эксперимент? Или нечто большее? Он не знал. И это пугало сильнее всего. Рацио мог больше не позвать. Доктор слишком чист, слишком цельный, слишком… правильный. Зачем такому нужен Авантюрин? Тощий, потрёпанный, упрямый. Со своими заусенцами, с чужими грехами за спиной, с тенью в глазах, которую даже улыбка не могла вытравить. Но почему тогда Рацио не оттолкнул? Авантюрин провёл пальцем по шершавой бумаге, обводя контур отпечатка губ. Возможно, он просто пока ещё не надоел. На салфетке остался серый, пыльный след. Юноша нахмурился и взглянул на свою грязную ладонь, а затем на пол, который явно стал светлее в том месте, где он прислонялся. Выругавшись, Авантюрин резко вскочил на ноги и стал отряхивать одежду. Какого дьявола?! Он же мыл полы неделю назад! Неужели этот жирный ублюдок опять топтался здесь в уличной обуви? Но гнев как вспыхнул, так и погас, обратившись в бессильное недовольство. Можно было бы закатить скандал, однако отчим плевать хотел на его высказывания, даже если это правда. Вздохнув, Авантюрин машинально достал из кладовки ведро и тряпку. До возвращения ублюдка у него есть ещё где-то полдня, чтобы попытаться навести порядок не только в квартире, но и… в своей голове. Вода из крана пошла сначала ржавая, пришлось ждать. Всё это вдруг показалось странно важным: просто вымыть пол, стереть пыль, выкинуть хлам, что скапливался годами. Авантюрин никогда не убирался по-настоящему. Нет смысла. Дом был не домом, а убежищем — временным, неуютным, но единственным. Старый линолеум под ногами весь в прожжённых пятнах, а кое-где оторван у плинтусов. В углу стоит поломанная вешалка, на ней сейчас висит его куртка и старая косуха сестры. Единственная вещь, что осталась от старшей на память… Авантюрин поднял пустые банки, собрал одежду в кучу, вымыл зеркала, аккуратно протёр подоконники. Когда-то мать говорила, что в каждом доме должна быть хотя бы одна чистая комната для душевного покоя. Их комната в фургоне почти всегда блестела. Помнится, сестра ставила на стол цветы, пусть даже просто полевые. А вечером они делили ужин на троих: рис, бобовые. Что-то простое, но всегда приготовленное с заботой. Память об этом ощущалась как мягкий свет. Будто кто-то осторожно гладит по волосам. Авантюрин не помнил лица матери в деталях. Не помнил, какой у неё был голос. Но руки — да. Тёплые, пахнущие металлом и полевыми травами. Она паяла, чинила, что-то мастерила. Сестра переняла это, и он тоже. Авантюрин любил маленькие вещи. Статуэтки, заколки, болтики, кольца, фигурки из пластика. Всё, что можно было держать в ладони и чувствовать, будто этот крохотный предмет держит тебя в ответ. Юноша продолжал убирать. От нахлынувших воспоминаний, губы невольно приподнялись в улыбке. Каждый шаг будто выравнивал дыхание. Он заправил свою кровать — старую пружинную кушетку с продавленным матрасом. Протёр полки, вынес старую коробку с бутылками и даже сложил обрывки комиксов, которые читал в детстве — потрёпанные, но ещё целые. Под конец подошёл к треснувшему зеркалу в прихожей и взглянул на себя. На первый взгляд тощий, усталый, невыспавшийся. Рубашка висит мешком, под глазами тени, волосы лохматые, длинные, уже касаются плеч кончиками. Но Авантюрин специально не стриг их. Он вспомнил, как мать называла его «цыпленком» и гладила по волосам, сравнивая их с перьями. Затем тронул серьгу в ухе: длинную, в виде павлиньего пера. Подарок матери на шестой день рождения. Тогда она ещё смеялась, а не кашляла кровью. Серьга поблёскивала, как воспоминание о той, другой жизни, полной свободы и солнца. Авантюрин повернул голову вбок и увидел тату на шее. Сам себе её сделал, когда исполнилось шестнадцать. На спор. Потом пожалел, конечно, но не стёр. Она была эдаким напоминанием: «Я — раб системы». Люди часто говорят ему, что у него красивые глаза. Странного, пурпурно-голубого цвета, как ультрафиолет. Но в детдоме это никого не волновало. Его били, обзывали, прятали еду. Авантюрин всегда был самым мелким, самым слабым. Отец погиб до его рождения, мать умерла, когда ему было шесть, сестра… Её смерть осталась в голове как белое пятно. Он помнил только плач и кровь. А потом: стены приюта, новое имя, мужчина в несуразном официальном костюме, что взял его к себе. Не потому что хотел, а потому что мог. Авантюрин знал, что не был для него ни сыном, ни человеком. Просто пассивным доходом, который можно контролировать. Но теперь… всё должно было измениться. Он смотрел в зеркало и ощущал перемену, такую неуловимую, что хотелось отвернуться. Рацио ничего не обещал. Не говорил: «Ты особенный», «Ты нужен». Но он не прогонял. Не использовал. Не унижал. Он позволил остаться. И это… значило слишком многое. Авантюрин выжал тряпку в ведре, встал и выпрямил спину. Солнце за окном уже сползало за горизонт, его тёплый, почти медный свет стекал по грязному стеклу и отсвечивал на вымытом полу. Он даже удивился, сколько успел сделать. Весь день ушёл на борьбу с пылью, хламом и проклятым жиром на кухонной плите, который, казалось, въелся туда ещё до его рождения. Вдруг из коридора донёсся глухой грохот. Скрипнула дверь, кто-то шаркал по полу, что-то шуршало. Звона стекла не было. Уже хорошо. — Крысёныш, ты уже вернулся со своих блядок? — рявкнул знакомый голос с хрипотцой и табачной усталостью. Авантюрин не вздрогнул. Просто выпрямился и повернулся. Приёмный отец ввалился на кухню, будто его ветром занесло. На нём всё ещё была мятая форма охранника, на поясе болталась резиновая дубинка, фуражка сползла на ухо. Он пыхтя её поправил, осмотрел кухню и прыснул, брызгая слюной. — О, чистота какая! Видать, кто-то сдох или ты уже знаешь. — Знаю что? — Авантюрин говорил спокойно. Он знал, как себя вести с отчимом: не провоцировать, не показывать эмоций, не смотреть в глаза дольше трёх секунд. — Тебя зачислили в Академию, идиот, — мужчина уселся на табурет с глухим стуком. — Я даже торт купил. Он вытянул из пакета коробку с неприлично яркой наклейкой «Шоколадная радуга XL» и усмехнулся: — Давай, ставь чайник. Будем праздновать. «Будем, — мысленно повторил Авантюрин, уже поворачиваясь к раковине. — Какое «мы»? Он не чувствовал радости. Только усталость, лёгкое недоумение и тошнотворную настороженность. Он ждал: когда же испортится настроение? Когда начнутся обычные выходки — тычки, упрёки, пьянство? Или сегодня повезёт? Авантюрин поставил чайник и молча вымыл две чашки. В одной из них была трещина, и он незаметно оставил её себе. Отчим тем временем распахнул коробку с тортом, отломил пальцем кусок крема и слизал, довольно хмыкнув. — Не просри свой шанс, крысёныш, — сказал он, жуя. — А то обратно не возьмут. В Академии, говорят, таких как ты по башке не гладят. Авантюрин кивнул, не огрызаясь. В этой квартире любое слово не туда могло стать последним. Но внутри что-то всё равно дрогнуло. Не из-за ублюдка. Из-за доктора Рацио. Он подумал, как бы этот момент выглядел в его просторной, полной солнечного света, квартире. Там не пахло гарью, не скрипели табуреты, никто не называл его крысой. Там было… иначе. Тихо закипел чайник. Авантюрин разлил воду по чашкам, положил два кусочка сахара, как любил сам. Передал одну чашку отчиму. Тот сразу же отпил, поморщился и пробурчал: — Горячо, чёрт бы тебя! И всё же что-то изменилось. Где-то глубоко внутри. Авантюрин больше не чувствовал себя только крысёнышем. Не чувствовал себя никем. Рацио не называл его по имени. Но и не называл мусором. Он не обязан был звать его к себе. Не обязан был готовить завтрак. Не обязан был оставлять салфетку у чашки. Эти мелочи засели в Авантюрине крепче, чем чьи-либо кулаки. И пока приёмный отец жевал торт, причмокивая и утирая рот тыльной стороной руки, Авантюрин смотрел в окно — туда, где день догорал за горизонтом, и где начиналась его новая жизнь.