Гордыня — самый страшный грех

Тридцатое августа. Предпоследний день лета. Утро было тяжёлым, как влажная простыня. Небо не обещало ни солнца, ни прощального тепла — только тусклый, равнодушный свет, просачивающийся сквозь пыльное окно. Где-то в глубине дома раздавался шелест газеты, скрип старого стула и редкие хриплые вздохи. У отчима выходной, но даже этого факта достаточно, чтобы в воздухе повисло дополнительное напряжение. Тугое, как струна. Авантюрин сидел на полу и сосредоточенно, высунув кончик языка, строил карточный домик, когда услышал, как на кухне лязгнула посуда. «Иди сюда!» — раздалось глухо. Он закатил глаза, а затем дунул на башенки и те с шуршанием разлетелись в стороны. Когда Авантюрин вошёл на кухню, отчим даже не поднял взгляда от газеты, только лениво отложил её в сторону и достал из кармана толстый рулончик купюр. — Вот. На шмотки, — с плохо скрываемым самодовольством мужчина бросил деньги через плечо, словно хозяин, кинувший кость надоедливой шавке. — Не смей ходить в Академию в своих растянутых тряпках, не позорь меня. Авантюрин молча поймал «подарок». Оттянул резинку, пересчитал. Хоть рулончик достаточно увесистый, но купюры в нём номиналом в один кредит. Очередные понты, однако, раньше отчим никогда не давал ему столько на карманные расходы. Благодарить не хотелось — ни за деньги, ни за тон. Развернувшись на пятках, Авантюрин ушёл в комнату. День начинался липко и криво, как часто бывало здесь. Но идея обновить гардероб действительно звучала заманчиво. Он в включил компьютер и первым делом увидел письмо от Академии с назначением консультаций у психолога. В памяти всплыли утешающие слова Рацио: «Возможно, тебе станет спокойнее, если узнаешь, кто будет тебя вести. Это не страшно. А иногда даже полезно». Немного поколебавшись, Авантюрин щёлкнул по ссылке. Специалист-преподаватель: Жуань Мэй. Кабинет: D-203. Группа: первокурсники. Имя ни о чём не говорило. Он пробил его в поисковике, зашел на сайт студенческого форума и едва не словил эпилепсию от количества смайликов с анимированными сердечками: «Жуань Мэй — прекрасна! Она лучше всех!» «Жуань Мэй так классно проводит психологические консультации. Жаль, что курс закончился. Хотел бы, чтобы она была моей мамой…» «Сначала она показалась мне какой-то рассеянной и странноватой, но потом Жуань Мэй стала моим научным руководителем и я поняла — это лучшее, что могло со мной произойти в Академии! Она умная, забавная, угощает домашними десертами и даже связала мне брелок-талисман, чтобы я не волновалась на докладе! Люблю Жуань Мэй безгранично!» Авантюрин хмыкнул и пролистал дальше, пока не увидел: «…хоть бы доктор Рацио взял у неё пару уроков по человечности…» Заинтересовавшись, он щёлкнул по имени Рацио. Новый тред разительно отличался от предыдущего: «Мразь. Красивый, но мразь» «Сдал первый курс только потому, что в свободное время читал его диссертации» «Бросается мелом, если ты его бесишь. Серьёзно!» «Слышал, доктор был в какой-то там международной лаборатории. Зачем вернулся, спрашивается?! Он ведёт себя так, будто ему теперь должны все кланяться!» «А я бы кланялась ему в ноги… Но профессора интересуют только наши оценки…» Авантюрин усмехнулся даже не сдерживая этого звука — короткого, как вздох сквозь зубы. «Если бы вы только знали, каким может быть ваш доктор, когда рядом нет студентов…» Он сделал скриншот и переслал Рацио с короткой подписью:

«Смотри, «профессор», ученики тебя любят (─‿‿─)»

Ответ пришёл через пару минут: «Им следовало бы с тем же рвением изучать материалы по курсу, а не жаловаться на анонимном форуме» А затем, словно добавляя щепотку соли: «Жуань Мэй греет чай своим студентам. Я — грею их гордыню раскалённым железом. Хотя, возможно, ты уже слишком избалован, чтобы понимать разницу…» Авантюрин хихикнул и взял телефон в руки, чтобы написать что-то провокационное в ответ, но тут раздался резкий грохот, будто что-то тяжёлое ударилось о стену. Следом — рёв: — ЭТА СУКА ПОСМЕЛА МЕНЯ ПРЕДАТЬ?! НЕБЛАГОДАРНАЯ ШЛЮХА! ПОДСТИЛКА ЭТОГО БОГАТОГО УРОДА!!! Авантюрин вздрогнул, резко выдернул шнур из сети. Мурашки побежали по спине, в горле стало сухо. Ему не пришлось долго гадать чтобы понять, кого отчим называл последними словами и почему крушил всё вокруг. За всё время, что Авантюрин жил здесь, он встречал только одну женщину. И то, вряд ли её можно было назвать возлюбленной отчима. Так, попытка. Навязчивая идея привести свою жизнь к норме. В гостиной, тем временем, раздается сухой треск. Бутылка — не факт, что пустая — разбивается об пол, и вонючая волна алкоголя проникает под щель двери в комнату. Авантюрин осторожно выходит в коридор, прижимаясь к стене. Он не дышит. Только слушает, как совсем рядом сыпятся проклятия. Злобные, словно укусы. Он прячется за углом, и лишь когда слышит, как стул падает, тихо отступает в свою комнату и закрывает за собой дверь. Пальцы дрожат, вбивая в поисковик фамилию и имя женщины. Новость, что так взбудоражила отчима находится сразу:

«Глава одной из самых влиятельных семей города женился во второй раз»

Фотография прилагалась. На фоне заграничного моря, солнца и пляжа стояли: ухоженный мужчина средних лет, мягко улыбающаяся в камеру женщина и двое юношей с серьезными, красивыми лицами. Один из них… Авантюрин сглатывает. Алмаз. Те же острые скулы, тёмные волосы, глаза цвета пыльного стекла. Серые, почти белые — взгляд, от которого у Авантюрина когда-то перехватывало дыхание. Он не хотел вспоминать, но вспомнил тот вечер двухлетней давности. Уже шёл третий год, как Авантюрин поселился в этом доме, почти не поднимая взгляда и не подавая голоса. Отчим редко приходил домой раньше десяти вечера, поэтому юноша использовал всё это время, чтобы вдоволь смотреть телевизор в гостиной. И как раз в один из таких вечеров, он услышал как щелкает замок в двери. Вздрогнув, Авантюрин поспешил выключить телевизор и спрятал пульт подальше, а сам встал, вытянувшись по струнке, словно просто проходил мимо. Однако на сей раз отчим был не один и даже не выглядел как монстр из детских страшилок. Он улыбался, поправлял зализанные набок волосы и вроде как немного волновался. В хорошем смысле. А рядом с ним… стояла женщина. Немного полноватая, но на первый взгляд приятная. Со звонким смехом. С добротой в голосе, от которой у Авантюрина сжалось сердце. Позже он узнал, что у неё есть ребёнок. Вернее, взрослый сын, который только зачислился в Академию. Первый «семейный» ужин проходил в гнетущей атмосфере. Авантюрин молчал. Алмаз тоже. Отчим пыжился, как петух перед курицей: шутки, комплименты, смешки в сторону возлюбленной. Та сияла, рассказывала, как ей нравится здесь. Как тут уютно и какой отчим замечательный — вон, один заботится о взятом из приюта ребёнке. Только Авантюрин и Алмаз ковыряли вилками еду, как двое узников приговорённых к смерти. Авантюрин украдкой смотрел на своего соседа и потенциального сводного брата. Тот был выше, старше. Уверенней. Но… В его лице прослеживалась жёсткость, как в скале — неподвижная и независимая. Когда отчим спросил Алмаза об учебе в Академии, тот только пожал плечами, не удостоив взглядом. — Нормально. И всё. Ни объяснений, ни любезной улыбки. Авантюрин тогда увидел, как у отчима дёрнулся глаз и скрипнули зубы. Как в глубине зрачков запульсировала злость. Такая, о которой Авантюрин знал по себе — лучше бы Алмаз этого не делал. Он не понимает, в чей дом попал. И не знает, как важно держать глаза — в пол, а слова — в горле. Авантюрин хотел объяснить ему. Хотел прошептать за ужином: «Осторожнее. Пожалуйста! Отчим не прощает». Но… он не знал, как. Авантюрин и себе-то не говорил это вслух. А что до настоящего… Теперь Алмаз и его мать стали прошлым. И всё равно не отпускал тот непродолжительный отрезок времени, когда они жили под одной крышей вместе. Особенно тот момент, когда он и Алмаз сблизились… Авантюрин закрыл вкладку, глубоко вдохнул: «Теперь это не имеет никакого значения». Ему было необходимо срочно отвлечься. Бросив взгляд в окно, он увидел сырое, глухое небо царапающееся о крышу домов и как в окнах отражается серый отблеск уличных фонарей, что зажгли сильно заранее. Воздух был липкий, тяжёлый, как перед грозой. Если Авантюрин собирается посетить торговый центр, ему стоит поторопиться. Но надо подождать, когда отчим немного успокоится, придёт в себя… Из кухни доносился хруст пробки. Потом — звук льющегося спиртного. Затем… глоток. Ещё один. Стук стакана о стол. Пауза. Проклятье! Авантюрин сидел в своей комнате, будто под колпаком. Он чувствовал, как вибрирует пространство, как с каждым глотком его приёмный отец распаляется, словно ломается внутренний замок, и наружу ползёт то, что утром ещё держалось. Нужно бежать. Сейчас. До того, как станет слишком поздно… Авантюрин тихо подошёл к двери, приложил к ней ухо, прислушался. Тишина. Стараясь не издавать ни звука, он на цыпочках дошёл до прихожей. На кухне и в гостиной было пусто. Только бутылка водки стояла на столе. Должно быть отчим ушёл в свою комнату и завалился спать. Было бы не плохо, но не стоило испытывать удачу. Авантюрин обулся и потянул руку к входной двери… — Далеко собрался, щенок? Чужие холодные пальцы схватили его за воротник толстовки и рванули, как ошейник. Авантюрин вздрогнул, чуть не завалился назад. Поворачиваясь, он получил удар кулаком, задевший по касательной ухо. Лицо отчима было красное, а глаза мутные и мокрые от злости. — Ты тоже хочешь меня бросить, да?! Мужчина, тяжело дыша, схватил Авантюрина за челюсть. Сжал, впился в него взглядом. — Как и она… как и все остальные! Думаешь, ты лучше?! Думаешь, ты умный, особенный?! Ты… ты ничто без меня! Слюна брызжет на лицо. Боль в челюсти невыносима. Запах перегара, старых сигарет и гнилых слов — от всего это кружится голова. Авантюрин находился в панике. Сердце лупит в грудь, как пойманная птица. Отчим оттащил его на кухню, рука, в поисках опоры, сама нащупывает за спиной столешницу. Стекло. Холодное. Тяжёлое. Бутылка. Не думая. Просто… Бах! Звук удара вышел глухой и липкий, как будто не по черепу, а по футбольному мячу. Мужчина, ничего не понимая, покачнулся. Он удивленно взглянул на перепуганное лицо юноши, а затем выпустил воздух из лёгких и упал. Лицом в пол. Рядом — капля. Потом ещё одна. Красная, отчетливо видная на светлом линолеуме. Авантюрин так и застыл с разбитым горлышком бутылки в одной руке и опираясь о край стола — другой. Смотрел на бездыханное тело отчима. Смотрел на увеличивающуюся в размерах каплю. Ощущение такое, будто комната накренилась. Что он — за стеклом и наблюдает за кем-то другим. Затем — движение. Рывок. Входная дверь хлопает. Авантюрин на улице и первое время только судорожно ловит ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Дождь льёт отвесно. Мокрые кроссовки скользят по асфальту. Он бежит, не разбирая дороги, как в кошмаре, от которого не проснуться. «Не думай! Не смотри! Не оглядывайся!» В какой-то момент, Авантюрин сильно врезается в чье-то плечо и его отбрасывает назад, в лужу. В падении, он успевает разглядеть лишь черный зонт, сжатый крепкой ладонью. Все мысли юноши мечутся внутри черепа словно разъярённые мошки. Он, не задумываясь, быстро поднимается на ноги и бежит дальше, даже не бросив слова извинений. Боль в ушибленном месте ощущается фоново. Сквозь капли на щеках не понять — это слёзы или небо плачет за него. Впереди начинается парк. Старая лавка под раскидистым деревом кажется идеальным укрытием и Авантюрин забирается на неё с ногами, как зверёк. Он шумно дышит. Руки дрожат. Губы сжаты. Юноша обнимает колени и смотрит в землю, как будто она может проглотить его, скрыть, утащить подальше от всего. «Что я сделал? Что теперь? Куда идти?» Когда дождь внезапно перестает барабанить по макушке, Авантюрин вздрагивает. Он поднял глаза и увидел над собой зонт — черный, строгий, с каплями, стекающими по краям. Рядом высился Рацио. Его тёмные волосы с фиолетовым отливом слегка намокли и вились, а элегантный молочного цвета плащ сидел как на модели. — А, это ты, — выдохнул Авантюрин и неловко попытался выпрямиться. Пальцы зябко вцепились в края скамейки. — Я просто… бегал. Чтобы освежиться. Он даже хмыкнул, будто смеялся. Но звук получился надломленным, фальшивым, как лопнувшая струна. Рацио не ответил. Он просто продолжал стоять, глядя на юношу, слегка склонив голову к плечу. В руке, что не держала зонт, был пакет с логотипом крупного книжного магазина неподалёку. Сквозь полупрозрачный целован узнавались очертания ежедневников, наборов ручек и пары книг то ли по физике, то ли по математике. Авантюрин сглотнул и отвел взгляд. Его щеки медленно краснели. — Прости, — сказал юноша почти шёпотом. — Это… глупо. Он вытер лицо мокрым рукавом. Сделал вдох, но слова будто застряли. — Я соврал, — выдохнул Авантюрин, с хрипотцой. Голос сорвался. — Сейчас и тогда, когда мы полночи играли в твоей квартире. Я живу не один, а с мудаком-отчимом. И он… он пьёт. Постоянно. И сегодня… схватил меня. Кричал. Что я его тоже брошу, как та женщина… как все. А я… я не думал. Просто нащупал бутылку на столе и… ударил. Я не хотел, честно. Это просто… просто так вышло. Я испугался. И сбежал. У него задрожали плечи. От холода или слов, уже не разобрать. В груди всё сжималось от стыда. Авантюрин не плакал, но в глазах застыла стеклянная тусклость; как у того, кто слишком много держал в себе. Стук дождя по зонту напоминал приговор. Рацио медленно сел рядом. Не близко, не вплотную. Как бы оставляя пространство, но в то же время чтобы чувствовалось тепло другого тела. Доктор молчал несколько секунд, прежде чем протянуть руку и, не спрашивая, коснуться сильно сжатого кулака Авантюрина. Юноша дернулся — рефлекс, защита, но сопротивляться не стал. Пальцы Рацио были тёплыми и спокойными. Он медленно, почти лениво, разжал кулак, будто ногти не впивались в ладонь до крови, будто в этом жесте не было попытки спрятать боль. Авантюрин не смотрел. Он боялся увидеть в глазах мужчины отвращение, разочарование — что угодно, только не то, что там оказалось на самом деле. Тишина снова повисла в воздухе, только дождь отдалённо шумел по листьям. И тогда доктор спокойно, мягко, почти буднично произнёс: — Ты ни в чём не виноват, Авантюрин. Никаких пафосных интонаций, никакого морализаторства. Только факт, который не требовал доказательств. — Не делай себе больно. Разве тебе мало того, что ты уже пережил? Эти слова пробились через шум дождя, сквозь туман в голове Авантюрина. Юноша медленно, будто с усилием, поднял глаза на Рацио и не увидел в его взгляде ни отражения своих страхов, ни жалости. Только странное, почти щемящее понимание. Будто доктор чувствовал ту же боль. Будто сам был на том дне, где сейчас оказался Авантюрин. И тогда внутри него что-то оборвалось. Он бросился вперёд, не думая, не соображая, просто поддался наваждению. Обвил руками шею Рацио, вжался в него, будто пытаясь раствориться в этом тепле. Прижался лбом к его ключице, и впервые за долгое-долгое время зарыдал. Беззвучно сначала, только спазмами в груди, а потом всхлипывая громче, путая дыхание с рыданиями. Слёзы текли по лицу, по шее Рацио, стекали в воротник его дорого плаща. Доктор не отстранялся. Только гладил Авантюрина по мокрым от дождя волосам, водя пальцами по затылку, и бормотал что-то бессмысленное, утешительное, тихое — те самые глупости, которые нужны не смыслом, а тоном. Голосом, в котором нет угрозы. И в этот момент Авантюрин решил: он не может просто принять это. Эту доброту. Эту близость. Он должен что-то отдать взамен. Чуть отстранившись, юноша всмотрелся в лицо Рацио — симметричное, красивое, но всё такое же спокойное — и внезапно, резко, с какой-то звериной настойчивостью, поцеловал его в губы. Пальцы сами вцепились в ворот плаща. В этом порыве было всё: упрямство Авантюрина, его неуверенность и одновременно страсть. Он тот, кто давно мечтал, но боялся. Кто замерз и жаждет огня. Но Рацио не ответил. Его руки мягко, но уверенно сжали плечи Авантюрина и отстранили его на расстояние взгляда. Веритас не был груб. Ни капли. В его глазах по-прежнему не было ни осуждения, ни испуга. Он просто вздохнул — тихо, почти утомлённо — и поцеловал Авантюрина в лоб. Коротко, крепко. Как в их первую встречу. Потом двумя пальцами легко приподнял его подбородок, заставляя снова взглянуть в глаза. Авантюрин вздрогнул, но не от страха, а от того, насколько обнажённым себя чувствовал в этот момент. Как будто всё, что он когда-либо прятал, вдруг оказалось у этого человека в руках. И тот не стал крушить, смеяться или использовать. Он просто держал. Осторожно. С уважением. Рацио не спешил говорить. Он просто смотрел. Дождь утих, но капли всё ещё неторопливо стекали с листвы, ударяясь о мокрую землю. В воздухе пахло травой, сыростью и чем-то ещё, едва уловимым, тёплым, человеческим. Доктор медленно поднял руку и, едва касаясь, провёл пальцами по щеке юноши. Авантюрин не шелохнулся. Только прикрыл веки и шумно выдохнул. Палец скользнул выше, убрал с мокрого лба прядь волос, что прилипла к коже, заправил её за ухо. Светлые волосы превратились в тяжёлые, холодные сосульки. Рацио сдвинул их осторожно, бережно, как будто боялся ранить или уничтожить. Он коснулся брови. Потом ресниц — влажных, сбившихся в паутину. Дыхание Авантюрина стало ровнее и губы приоткрылись, как у человека, потерявшего связь с телом. Юноша не делал ни одного движения. Не прятался и не тянулся. Просто позволял. Словно сам не верил, что это с ним происходит. Тёплая рука доктора легла на его висок, погладила, задержалась у линии челюсти. Пальцы слегка дрожали. Может, от холода, а может, от сдержанности. Вокруг них не было никого. Ни прохожих, ни голосов. Только одинокий стук капель с листвы на камень, пульс в висках, да дыхание, рвущееся наружу через рот, потому что нос больше не справлялся с этой плотной, осязаемой близостью. Рацио ничего не говорил. И не нужно было. Потому что всё уже происходило. В этом взгляде, в этих коротких, сосредоточенных касаниях. Как если бы доктор собирал Авантюрина обратно. Не торопясь, словно битые осколки стекла, чтобы не ранить пальцы. И впервые за долгое время Авантюрин не чувствовал себя сломленным. Только хрупким. И почему-то — любимым.