Пашка

      Отношения в семье ухудшаются с каждым днём. Родители молча расстаются утром, сбегая на работу, а вечером шипят друг на друга в спальне. Владимир не допускал ругани при детях и приучил жену скандалить вполголоса, чтобы ни единого звука не донеслось из-за закрытой двери. Он не желал, чтобы Миша хоть что-то слышал. Нежная душа Пашки его мало беспокоила. Всё меняется, когда впервые муж громогласно орёт на всю квартиру, едва переступив порог дома: «Наташка! Дура старая, иди сюда!».       Пьяный голос наполняет пространство хаосом. Наталья вздрагивает на кухне, Пашка в комнате настораживается. Он ещё не лицезрел подобного поведения отца и сейчас искренне удивлён.       — Наташка!..       — Что ты орешь? — отзывается женщина и бежит в коридор. Сердце колотится от испуга. Страх встречи с пьяным мужем перечёркивается страхом за сына. Паша ещё не спит. Свет от настольной лампы в его комнате свидетельствует о занятости. Парень собирает макеты кораблей восемнадцатого века, чтобы успокоить своё трепещущее сознание и забыть кошмар, поселившийся в его жизни.       — Наташка, — гогочет мужчина, протягивая руки к приближающейся женщине. — Столько лет с тобой прожил... И всё это время ненавижу тебя...       Словно пронизанная электрическим током, Наталья замирает в стороне. Хочется думать, что это вино говорит голосом её мужа, но не получается. Это он, раскрепощенный выпитым для храбрости, смотрит на неё презрительным взглядом.       — Наташка дура. Как ты надоела-то мне, — скалится Владимир и, теряя равновесие, опирается на стену рукой. — Помогла бы разуться, гадина, — бормочет и пытается стянуть обувь, наступая себе на пятки.       Пока Наталья молча слушает излияния чужой гнилой души, Пашка свирепеет за дверью. Тихий вскрик матери доводит его до дрожи. Он вскакивает со стула и рывком вырывается в коридор. Отец держит кисть мамы и явно ей это очень не нравится.       — Не смей прикасаться к ней! — заявляет смело, но голос вибрирует. Парень никогда не перечил отцу и сейчас открыто нервничает, столкнувшись с нестандартной ситуацией. Мало того, что Владимир пьян и буянит, он ещё и смотрит на сына так, что у того трясутся поджилки от напряжения.       — Сучий потрох! — вырывается из горла рычащим басом. — Выродок. Надо было утопить тебя, как щенка, — выплёвывает в бледное лицо ядовитые слова. — Зачем я тебя спас тогда? Надо было бросить.       Огромные глаза Натальи быстро наполняются слезами. В памяти сразу всплывает картина, как трёхлетний Паша лежит на берегу и плюётся водой. Он зашёл слишком далеко от берега, и его понесло течением. Владимир тогда повёл сыновей на пляж. Мише было восемь. Он потом рассказывал, что папа долго не мог понять, куда делся младший ребёнок, и на крики не реагировал. Значит, и спасать Пашку он не хотел.       — Ты животное, Володя, — сквозь слезы шепчет свирепеющая мать. Она готова вцепиться мужу в лицо, лишь бы отомстить. Из-за этого идиота Наталья чуть было не потеряла единственного сына. — Ненавижу тебя.       Звонкая пощёчина и вскрики взрывают тишину. Пашка дёргается от неожиданности. Сцена для его глаз, мягко говоря, нетипичная, и он не сразу понимает, как себя вести.       — Ты... — бросается на старшего с кулаками, но мать перехватывает руку. Обнимая парня, молит в слезах: «Не трогай его, родной. Он этого не стоит».       Отвлекаясь на красный отпечаток чужой ладони на лице матери, Пашка кипит, как проснувшийся вулкан. Хочется разбить улыбающуюся рожу того, кого столько лет вынужденно называет отцом.       — Пошли вон из моей квартиры! — ревёт медведем Владимир. — Манатки свои собрали по-быстрому и вперёд! — тычет пальцем во входную дверь.       — Собирайся, — шепчет Пашка дрожащей матери. — Я не намерен здесь оставаться и тебя не оставлю.       — Куда же мы пойдём, Паша? Это наш дом, — шепчет Наталья, не скрывая потоки слез.       — Собачья конура – твой дом. Вали туда, откуда я тебя вытащил, шалава!       Не разгоняя тумана в голове, Пашка отталкивает мать в сторону и под её дикие крики набрасывается на хама. Несколько увесистых ударов в лицо сбивают противника с ног.       — Я напишу на тебя заявление! — пытаясь подняться, кряхтит отец. — Это ж надо! На родного отца руку поднял?! Да я тебя засужу!       — Пойдём отсюда, — Пашка не обращает внимания на вопли отца и, поймав похолодевшую ладонь матери, сжимает её в своей руке.       Не собирая никаких вещей, они уходят, перешагнув через лежащего на полу родителя и супруга. Парень не удостаивает его даже взглядом, а вот жена рыдает в голос, зажимая рот кулаком.       — Не плачь. Ещё не хватало, чтобы он бил тебя. Это же впервые? — строго спрашивает, уже стоя в лифте. Мама кивает, растирая слезы. Она едва успела прихватить сумочку с пуфика у двери и теперь крепко прижимает её к груди.       — Пашенька, куда же мы пойдём? — всхлипывая.       — К бабушке, — твёрдо заявляет сын.       Ехать на территорию старой родственницы – совсем не лучшая идея, но на улице ночь, и деваться некуда.       Только возле машины парень осознаёт, что не взял ключ. В порыве гнева и смятения было не до него. Один телефон в кармане джинс и несколько монет, завалявшихся в фантиках от конфет.       — Дело плохо, — смотрит на тревожную спутницу. — Я не взял ключи, а назад вернуться не могу. Денег у меня тоже... — поджимает губы и разводит руки. Ощущает себя беспомощным слепым котёнком, что пытается учить кошку жить.       Мама всё понимает. Быстро открывает сумочку в поисках кошелька.       — У меня есть немного. Осталась сдача после вчерашнего похода в магазин, — заявляет так радостно, словно нашла в сумке клад, а не несколько купюр и горсть железа.       Пашка кивает. Это не выход из их плачевного положения, но прямо сейчас большая удача.       — Нужно поторопиться. Мы ещё успеем на рейсовый автобус, — посматривая на часы, сын прибавляет шаг, заставляя женщину почти бежать за ним следом.       Двор быстро остаётся за спинами. С каждым новым шагом двадцатитрёхлетний Пашка превращается в мужчину. Он принимает первое осознанное решение в своей жизни: берёт на себя ответственность за мать и собирается довести начатое до конца. Каким он будет слабаком, если позволит ей вернуться в квартиру к отцу и молча терпеть унижения, лишь бы сохранить семью.       «Нет у нас больше семьи. Мишки нет, и семьи не стало. Всё, оказывается, держалось только на нём».       Свет фонарей вздымает в душе полохи огня и искр. Хочется взлететь в облака от одержимости нарастающей идеи всё в жизни перевернуть, начать всё с нуля и в то же время голова опускается ещё ниже. Квартирка бабушки находится на окраине города. Маленькая однушка на втором этаже сталинки со стойким запахом перегара и сигарет. Мама не пускала туда Пашку никогда, но он всё же тайком навещал старую Надежду. Так зовут некую вдову генерала Климова. Потеряв супруга пятнадцать лет назад, Надежда быстро нашла себе утешение и утопила своё одиночество в горькой. Пропила всё, что осталось несдвигаемым багажом от мужа, и едва сохранила горсть рассудка, чтобы не остаться на улице.       Наталья сильно не хотела, чтобы внук общался с бабушкой. Её детская ненависть к суровым порядкам отца и бездейственности матери переросла во взрослую жизнь и отложила неизгладимый отпечаток. Дочь бежала от родителей, как от огня, едва переступив порог совершеннолетия, а теперь, спустя двадцать с лишним лет, возвращается. Шмыгая носом, готовится встретиться с матерью, что, скорее всего, и узнать нельзя.                                     ***       Автобус приближается к нужной остановке. Сердце бьётся в груди, заставляя пульс нарастать от напряжения. Путники боятся идти вперёд, но, покидая пустой салон, оглядываются. Окраина города на удивление хорошо освещена. Вся основная улица в пятнах тёплого оранжевого света, но это только верхушка айсберга. Пропуская мимо ушей смех и музыку, доносящиеся из-под навеса будки ожидания транспорта, Пашка прячет руки в карманы, непременно оглядываясь, чтобы мать не отставала и шла рядом.       — Откуда ты знаешь сюда дорогу? — бесцветным голосом уточняет мать.       Сын оборачивается. В свете фонаря его взгляд сражает её своей решимостью.       — А ты, видимо, совсем её забыла, — звучит достаточно резко. — Когда последний раз ты была дома?       Пашка не собирается упрекать мать в отречении от своих родных, сам намеревается вычеркнуть отца из жизни, но обида за бабушку просыпается на фоне пережитого стресса.       — Здесь не мой дом. Я дочь генерала Климова. Бывшая богатая наследница, а она, — тычет пальцем в рандомную сторону, — всё пропила. Машины, квартиру, загородный дом с прудом и садом. Ты не представляешь, сколько бы сейчас это всё стоило. А ничего больше нет. Эта... лишила нас с тобой всего.       Извержение вполне оправданно. Наталья много лет хранит в душе обиду за лишение её всех благ человеческих. Мать за ящик водки продала раритетный автомобиль, что сейчас мог бы уйти «с молотка» за баснословную сумму. То, как ушла из-под носа трёшка, Наташа предпочитает даже не размышлять. Скорее всего, это был «удачный» обмен квартирами. Отсюда и появившаяся непонятно откуда трущоба с обшарпанными стенами.       — А почему ты не защитила своё наследство? Где ты была, когда не стало дедушки? Бабушка осталась в огромной квартире совсем одна. Ей было очень больно и одиноко. Она же звала тебя вернуться.       Взрывается парень. Он знает одну версию происходящего. Подвыпившая Надежда поплакалась внуку, когда тот ещё подростком нагрянул к ней в гости так неожиданно. Бабушка тогда засуетилась с чайником, признав в сорванце знакомые черты дочери, и обещала никому не рассказывать, что он прогулял последние три урока. Взамен, наливая для себя рюмочку, горестно повествовала, как осталась на белом свете совершенно одна.       После этого Пашка навещал старуху ещё два раза, но оба неудачно. В первый её не оказалось дома, а во второй она была так неадекватна, что не узнала внука и прогнала. Обозвала ублюдком и ловцом чужих душ. Позже соседка бабушки объяснила, что так именуются чёрные риелторы, гоняющиеся за наживой в виде квадратных метров. После этого парень больше не приходил. Созванивался несколько раз с соседкой и спрашивал, жива ли бабушка.       — Пока ещё жива, — поступал ответ.       Сейчас ступая по новой улице всё дальше уводящей непрошеных гостей от света и цивилизации, Пашка вновь надеется услышать такой ответ.       «Жива ли?». Задумывается, кусая губу и слушая торопливые шаги матери за спиной. Она дышит тяжело и шумно, пока в один момент не хватает сына за руку.       — Что такое? — оборачивается Пашка. В темноте узкого однополосного переулка свет из окон старых домов – единственный лучик надежды на существование живых. Эта часть города больше напоминает притон, старый барак, наполненный сточными нечистотами. Видимо, так и есть. В тишине раздаётся громкий крик пьяного мужского голоса, а за ним вопль озверевшей собаки.       — Давай не пойдём, — с мольбой в голосе шепчет мама. — У меня дух захватывает от этого места. Ни фонарей, ни людей нормальных. А вдруг она не вспомнит меня?       Этим вопросом Наталья выдаёт сама себя. Она боится не пьяных шатающихся мужиков, для защиты у неё есть сын, она боится, что мать не узнает в сорокатрехлетней женщине свою дочь. Они не виделись больше двадцати лет. Помнит ли Надежда Климова о своём непутевом отпрыске, что сбежала из отчего дома неизвестно куда. Отец был так разозлен поступком Натальи, что вычеркнул её из своей памяти, запретил и жене вспоминать про неё. Женщина не знает наверняка, но догадывается, как всё было на самом деле.       — Лишь бы была в сознании, — тихо отзывается сын, вслушиваясь в неровные шаркающие шаги, заглушаемые лаем собаки и криком её хозяина. Мат летит в лицо, обдавая запахом перегара и давно немытого тела.       — Вы кто такие, мать твою?! — раздаётся совсем рядом, и зажегшийся свет в окне первого этажа освещает подслеповатого забулдыгу с обоими подбитыми глазами. Небритая недельная щетина добавляет грязи и черноты на лице, а из открытого рта вываливается непослушный язык.       Наталья тихо охает, прикрывая рот ладонью. Это место ещё больше навевает паники, и кажется, что мир сошёл с ума, расплодив подобных существ, скрывающихся в темноте.       — Матерь божья, — тихо шепчет, хватая сына за плечо.       — Уходим, — прикрывая мать спиной, Пашка старается обойти возникшую преграду. Парень сжимает кулаки, готовясь вступить в схватку в любой момент, но это ни к чему. Пьяница путается в своих же ногах и с тупым грохотом падает на асфальт, матеря какую-то Любку.       Быстро преодолевая расстояние до нужного дома, парочка, словно воры, перебегают от одного светлого окна к другому. Из каких-то форточек доносятся споры, из каких-то – музыка и сигаретный дым. Мимо очередного окна проходят едва не ползком. В приоткрытую створку летит манящий аромат жареной картошки. Голодные путники с трудом сглатывают слюни и ещё сильнее желают, чтобы старуха была в сознании в эту ночь.                                     ***       Звонить в дверь приходится долго. Мать Наташи не торопится принимать гостей и доводит непрошенных до отчаяния.       — Ну вот. Её нет дома, — шаркая подошвой ботиночка, мама топчет чужой окурок, брошенный на пол грязного обшарпанного подъезда. Стены давно не знают ремонта, краска лопнула, оголив серую шероховатость загрунтованных стен.       — Позвоним ещё пять раз и уйдём, — настаивает Пашка. Он просто не знает, куда вести мать. Денег у него с собой нет. Карточка для проезда на автобусе тоже опустела. Придётся слоняться до утра по улицам неблагополучного района, а там искать пристанище в хостеле для людей, попавших в сложную жизненную ситуацию. Шмидт в таком месте никогда не был, но наслышан, что обычно там тусуются бывшие бомжи, что решили начать легальную жизнь, и те, кому попросту отшибло память.       Наталья не настаивает на прекращении попыток. Сама прекрасно понимает, что они не супергерои. Пашка отчаянно спохватился уйти из родной квартиры, не подумав о будущем. Это ещё его юношеский максимализм вырывается наружу. Он просто не видел настоящих житейских трудностей, вот и побежал из дома. Ругать парня нет причин, а вот себя женщина казнит. Вспыхнула, поддалась необдуманному решению, захотела почувствовать защиту и опору. Сын сам как тростник, а она на нём повисла и гнёт спину к земле.       Тяжёлые душевные метания рассеивает щелчок дверного замка. Два оборота, как выстрел в голову. В квартире кто-то есть, живой и наплевать, если злой и неприветливый.       — Вам кого? — мужской заспанный голос разносится по пустому подъезду. Издалека льётся слабый свет и выделяет в дверном проёме фигуру мужчины в майке в полоску и синих трениках.       — Надежда Климова. Бабушка. Здесь живёт? — неровным голосом уточняет Пашка. Он старается быть взрослым, но неуверенность перед старшим просыпается так невовремя.       — Бабка Надя? — хмурится мужчина и почесывает подбородок с едва проступившей щетиной. — Вы время видели, гости? — недовольно брякает.       — Я её дочь, — вдруг подаёт голос Наташа. Она и понять-то не сумела, как язык зашевелился, а слова уже полетели в воздух.       — Дочь? — удивляется незнакомец и рассматривает растерянное лицо женщины. — Ты все-таки существуешь? Как зовут? — требовательно.       — Наташа, — словно школьница отзывается мать. Пашка пялится на взрослых молча, не без толики подозрения. Гадает про себя, кто этот человек.       — А ты? — слышится очередной вопрос.       — Павел. Мой сын. Так где... мама? — смелеет Наталья и выглядывает из-за плеча своего защитника более важно.       — Мама, — усмехается мужчина. — Проходите. Я всё расскажу, — отступает в сторону и пропускает путников в старую однушку.       В коридоре на удивление чисто и обувь только мужская. Куртка на вешалке болтается в гордом одиночестве, рядом на крючке висит зонт. О пребывании женщины в доме нет никаких упоминаний, только запах лекарств наполняет воздух неприятным флером.       Свет горит на кухне. Там же, у окна, стоит раскладушка с подушкой и одеялом. Стол отодвинут к противоположной стене.       — Присаживайтесь, — указывает на свою кровать, но гости скромно садятся на табуретки. Мужчина хмыкает и, покачивая головой, ставит чайник на плиту. — Я майор Никаноров. Олег Семёнович. В отставке. Проживаю вот здесь, — окидывает кухню глазами. — За мамой вашей слежу. Мне предложили взять её на поруки после ранения. Я инвалид. Служить больше не могу, так хоть присматривать за женой генерала, — вновь хмыкает, акцентируя низменность этой самой жены, столь уважаемого всяким.       Наташа слушает внимательно и всё гуще краснеет. Стыд пробирает из глубин совести и жалит беспощадно соком борщевика. Волдыри в душе нарастают и лопаются, извергая из себя реки гнойного отвращения к самой себе. Как она могла так опрометчиво бросить мать в беде. Знала же, что отец умер. Об этом писали в интернете, но ничего не захотела предпринять. Тогда ей не нужна была безпринципная мать, полностью подавленная волей семейного Устава. Сейчас она, склонив голову, приползла искать убежища от своего демократического склада жизни. Пришла с повинной к той, что всю жизнь не поднимая головы жила за спиной мужа.       — Наталья, — взывает Олег Семёнович. — Вы чай будете?       Не в первый раз отставной вояка пытается дозваться гостью. Женщина углубилась в воспоминания, припоминая каждый момент, прожитый с родителями. Как ей запрещали то, что можно было подружкам. Как её ругали за оценки и недостаточное усердие. Как понукали статусом.       «Ты же дочь полковника Климова. Не какого-то там конторского очкарика». Сотни раз слышала подрастающая дочь. Наталья ненавидела высокий полёт отца. Размах его крыльев закрывал ей небо, солнце, жизнь. От неё требовали послушания и дисциплины, как в армии, а девочка хотела мира с самой собой.       — Отец получил «генерал-майора» за два года до смерти. Он был счастлив? — спрашивает, поднимая на мужчину полные слез глаза. — Он грезил об этом звании. Самодовольный и деспотичный тиран. Это он разрушил нашу семью, сломал маму как личность и хотел сломить меня.       — Но вы вовремя сбежали, — подытоживает майор и садится на скрипучую раскладушку.       Чай парит в кружках, но никто не торопится пить. Пашка смотрит на расстроганную до слез мать и не испытывает ничего, кроме желания продолжения разговора. Хочется углубиться в эту историю. Она ведь никогда ничего не рассказывала.       — У меня не было выбора. Они бы превратили меня в монашку. А так я вышла замуж, у меня есть сын, — касается плеча рядом сидящего парня.       — Так почему вы здесь? Спустя столько лет потянуло к матери? Или вы прознали, что ей осталось недолго? Квартира отписана мне, у нас заключена пожизненная рента. Вы опоздали, — с каплей сердитой насмешки и опасения.       Олег Семёнович уже три года проживает в квартире с тяжелобольной старухой. Каждый день заходит в комнату к опекаемой в надежде, что она приставилась, а бессмертная продолжает выматывать нервы. Лишь иногда, приходя в сознание, всё бормочет о дочери, потерянной много лет назад, и зовёт Наташеньку в бреду. Её зов услышан. Дочь явилась и притащила с собой немаленький прицеп в виде молчаливого, но такого хмурого парня.       — У нас критическая ситуация. Отец выгнал нас из квартиры. После смерти брата у него поехала крыша, — неожиданно заговаривает Пашка, чем заставляет мать покраснеть до кончиков ушей. Ей необъяснимо стыдно за случившееся.       — У вас умер сын? — с сожалением.       Наталья только кивает головой, не смея прояснить ситуацию. Ей совсем не хочется откровенничать. Олег смотрит в душу карими проникновенными глазами, и от этого становится не по себе.       — Где мама? — меняет тему.       — Спит. Там, в комнате, — кивает майор. — Я переворачиваю её в двенадцать, три и шесть утра.       Повисает недопонимание. Женщина хмурится, не смея представить, что мать лежачая.       — Вы что же, вместо сиделки? — поражается. В голове не укладывается, какие функции выполняет этот отставной командир.       — У меня не было выбора, — смущённо объясняет Олег. — Как я получил инвалидность – жена затребовала развод. Ей был не нужен безногий калека. Квартиру пришлось оставить детям, а сам так перебивался по друзьям. Полковые товарищи мне и посоветовали найти старика для ухода. Так и дело есть, и крыша над головой.       — Класс, — выдыхает Пашка. Он, как всегда, подаёт голос неожиданно и кажется, что не во время.       — Давайте пить чай, — спохватывается Наталья. Ей отчего-то неудобно быть нахлебником в этом пристанище безнадежного одиночества и пустоты. В её квартире всегда пахло выпечкой и звучали счастливые голоса. Хотя бы до того момента, пока был жив Мишка.       Молча разбирая кружки, троица прихлебывает пустой сладкий чай и готовится ко сну. Олег уступает женщине свою постель, и она ложится прямо в одежде. Накрываясь одеялом, морщится от запаха постельного белья. Стойкий аромат ментоловой мази напоминает, что у «хозяина» квартиры отсутствует нога.       Пашка ложится на покрывало, что любезно стелит майор. Кряхтя, они ерзают на полу, подложив руки под головы. Подушек для гостей нет. Собственно, как и места в квартире.